Текст книги "Пес имперского значения"
Автор книги: Сергей Шкенёв
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 19 страниц)
– Так точно! Когда выезжать?
– Не торопитесь, товарищ прапорщик, – укорил Израил, приводя одежду в надлежащий вид. – Мы же ещё не обмыли ваше звание.
– Тогда в "Клозери де Лила"? – Карасс завёл машину.
– Упаси, Господи! – в ужасе воскликнул Изя. – Кто же вспрыскивает новенькие погоны в непотребном кабаке?
– А сам? Напомнить?
– Чего? Ты про "Донон"? Так он стал непотребным только на вторые сутки нашего пребывания там. Так что не надо гнусностей… Едем к "Максиму"!
Житие от Израила
Утро, хмурое утро, кто же тебя выдумал? Что, Гавриил уже когда-то говорил эти слова? Вполне может быть, только легче от этого знания не становится. Где я? Или мы? Да, точно мы, вот Лаврентий Павлович спит в вычурном кресле с позолоченными ножками, а из-за балдахина роскошной кровати доносится знакомое похрапывание непосредственного начальника. А кто тогда на диване калачиком свернулся? Точно, инженер Карасс, нас же вчера четверо было.
Осторожно слезаю со стола, на котором лежал, завернувшись в бархатную портьеру, сорванную с окна, и оглядываюсь. Под ногами паркет блестящий, на стенах картины развешаны, в камине дрова потрескивают. А ничего, уютненько так, только на мой вкус комната слишком уж просторная. А сортир куда спрятали? За этой дверью нет, за той тоже, а тут что у нас будет? Пальма экзотическая, в деревянной кадушке, одна штука. Ладно, сойдёт.
И сразу даже и в голове прояснилось, настроение улучшилось, а общее самочувствие поднялось от отметки "и чего я вчера не умер" до уровня "плохо, но не смертельно", да там и стабилизировалось. Без скрипа открылась высокая, под три с лишним метра, дверь, и вошёл странный для этого времени человек. На вытянутых руках, затянутых в белые перчатки, он нёс перед собой поднос. Напудренный парик с косицей сзади, красная ливрея с позументами, на ногах башмаки с бантами, короткие штаны чуть ниже колена и чулки всё того же белого шёлка. Лакей? Мы что, ещё глубже в прошлое провалились?
Человек меж тем подошёл ближе и поклонился, протягивая поднос. А на нём стояли четыре вместительных рюмки и блюдечко с огурчиками. Вот это понимаю, вот это забота! Я только успел выпить ледяную тягучую водку, как лакей всё так же молча подал серебряную вилку с наколотым на ней крохотным, в мизинец величиной, произведением засолочного искусства. Эх, красота! Мечта любого интеллигента и либерала. Чтобы вот так, в ливрее и белых перчатках… В том смысле – им приносили, а не как обычно, наоборот.
– Можешь идти, любезнейший, – отпустил я слугу. – Остальные сахибы ещё спят. А водку оставь.
– Ты кого там гоняешь? – послышался из-за балдахина хриплый голос Гавриила.
– Лекарство от утренней усталости принесли. Будешь?
– Буду! – генерал Архангельский вылез из кровати, на которой спал по-походному, не раздеваясь, и пошёл к столу, царапая паркет подкованными сапогами. – Водка холодная?
– Ледяная.
– И огурцы?
– Не ананасы же…
– Мираж, – Гиви медленно выцедил рюмку сквозь зубы и добавил, как-то странно ухмыляясь: – Зря ты, Изяслав Родионович, вчера ресторан спалил.
– Когда?
– Пожалуй, что и сегодня, – Гавриил посмотрел на часы. – Примерно в половине пятого утра.
– Как?
– Дотла. Да ты не переживай, культурно отдохнуть мы успели.
Не помню, честное слово не помню. Наверное всё же добрался до проклятого абсента. А Архангельский такого рассказал….
Нет, сначала всё было прилично и благопристойно – икра за бешеные деньги и почти бесплатное шампанское, цыганские скрипки и вышитые рубахи польских балалаечников, заменивших вернувшихся на Родину русских. Да…, а потом я всё же потребовал от поляков снять смазные сапоги, от которых воняло дёгтем, и заставил сплясать мазурку Домбровского босиком на столе. Зато потом, после разгона оркестра, как отметил Гиви, стало тихо и спокойно. Это ещё помню.
И даже то в памяти отложилось, как подсел к нам земляк, представившийся майором Филипповым, присутствующим в ресторане инкогнито и с очень секретным заданием. Звание мог и не говорить, всё равно пришёл в форме. Мы с Виктором Эдуардовичем немного поспорили, обсуждая способы убиения генералов Краснова и Шкуро, которых ему зачем-то непременно требовалось устранить. Причём самые изощрённые майор пытался продемонстрировать на официантах, справедливо называя их агентами британской разведки. Кровопролитию помешало только прибытие в "Максим" потенциальных жертв, появившихся для обмытия выхода новой, но лживой книги Краснова. О, вспомнил! И чего Гаврила меня обманывает? Ресторан был подожжён не из прихоти и пьяного куража, а для сокрытия трупов. Кстати, того, который Шкуро, ликвидировал лично Лаврентий ударом шампура в печень. Очень уж Палычу фамилия пациента не понравилась. Я так Архангельскому и сказал. А он… он просто в душу плюнул своим новым вопросом:
– Ты больше ничего не помнишь?
– Всё помню. А что-то ещё было?
– Было. Зачем Лувр купил?
– Какой?
– Вот этот, что вокруг.
Я огляделся. Действительно, знакомые интерьеры. Лет двести прошло, а почти ничего не изменилось, разве что картины другие и висят не так.
– Слушай, Гиви, не ругайся, а? Хороший ведь дворец, самим ещё пригодится. А за сколько купил, не помнишь?
– И знать не хочу! – отрезал Гавриил. – Только расплачивался ты с директором музея облигациями государственного займа тысяча девятьсот сорокового года.
– Как же он их взял?
– Не догадываешься? А кто полтора часа убеждал недоверчивого француза, что в СССР экономика социалистическая, пятилетка за три года выполняется, и советское правительство печатает деньги в соответствии со сверхплановым календарём?
– А он?
– А что он? Всплакнул от умиления, подписал бумаги, среди ночи съездил в мэрию заверить их, и позвонил своему зятю, начальнику одного из отделений "Лионского кредита".
– Ему зачем?
– Так, решить некоторые семейные вопросы. Думаю, что сейчас всё их семейство стремительно продвигается в сторону корсиканской границы.
– А этот, который в ливрее?
– Лакей?
– Ага, чего он тянется?
– Да за зарплату, которую ты ему определил, он строевым шагом должен ходить, – Гиви взял со стола колокольчик и позвонил. Дверь моментально распахнулась.
– Чего изволят товарищи?
– Жан, принесите нам бутылку, – Архангельский посмотрел на спящих Лаврентия Павловича и Романа Григорьевича, поправился, – три бутылки коньяку, две чашечки кофе, и свежие газеты.
Лакей, нет, пусть будет дворецкий – так благороднее, ушёл и вернулся буквально через минуту. Но на этот раз в его руках была корзина, а не поднос. Гавриил пересчитал торчащие горлышки…
– Я же просил три.
– Да, месье, совершенно правильно. Но вдруг ваши друзья тоже захотят выпить? Здесь ровно четыре комплекта.
Мой начальник со стоном повалился в кресло. Прекрасно его понимаю – не выбрасывать же, а значит день безнадёжно потерян. Пока он так стонал и прикидывался расстроенным, я взял газету. И на первой же странице…
– Гиви, смотри, Советский Союз ввёл войска в Чехословакию.
Архангельский приоткрыл один глаз.
– Зачем?
– Не знаю, тут не написано. Но, скорее всего, обычная процедура – строительство школ, посадка деревьев, поливание клумб.
– А массовые репрессии будут?
– Обязательно будут, – ага, вот и Лаврентий Павлович проснулся, чуть ли не самый последний. И ещё будут говорить про недремлющее око государственной безопасности.
– А без них нельзя? – вот и Романа Григорьевича разбудили.
– Никак нельзя. Иначе это не будет считаться братской помощью, – тут блуждающий взгляд товарища Берии задержался ещё на одной газете, торчащей из корзины. – Вот он, след нашего Такса!
– Где? – выдохнули мы разом, даже инженер Карасс, не знающий о чём идёт речь.
– Вот, – Палыч развернул шотландскую оппозиционную газету "Эдинбургский филателист" с фотографиями дымящихся развалин и торчащих из воды обломков мачт. – Смотрите, сегодня ночью английский флот больше чем наполовину самоуничтожился на рейде Ярмута, и сравнял с землёй сам город. Как думаете, кто только на такое способен?
– И думать нечего, – Гавриил резко встал с кресла. – Выезжаем в Лондон.
– А я? – уточнил Роман Григорьевич.
– А вы в Советский Союз. Кстати, Изя, отдай прапорщику бумаги на Лувр.
– Зачем? – не понял я начальника.
– Подарим дворец Анатолию Анатольевичу Логинову, пусть сюда советское посольство переселит.
– А картины?
– Не жадничай – это грех.
Я только вздохнул и молча придвинул к себе корзину с коньяком. Ну хоть что-то отсюда нужно захватить на память?
Глава 20
Ну так выпьем, кто захочет,
За полёты на Руси.
Если можно, авва, Отче,
Рюмку ближе поднеси.
Тимур Шаов
Маньчжурская АССР. Прохладное лето 34-го.
Полковник Иван Дмитриевич Штоцберг, тот самый, ещё недавно бывший чешским плуковником Иоганном Дитрихом Штоцбергом, спал в своей палатке и ворочался на узкой койке, переживая кошмарный сон. Снилась ему бескрайняя монгольская степь, по которой бежит, распинывая толстых сусликов и тарбаганов, странный человек в английской военной форме, придерживая уголки глаз обеими руками и верещит: – «Я не есть английская шпиона, я есть китайская шпиона! Ой, нет, я есть мирная китайская ходя! Моя хотеть мал-мала чифан купить, моя не хотеть фотографировать аэродром!»
Но вот на беглеца прямо из-под облаков налетел краснозвёздный истребитель и завис, взмахивая белыми лебедиными крыльями. А из самолёта появилась длинная рука, испачканная машинным маслом, ухватила шпиона за горло, и строгий голос командира дивизии, генерал-майора Величко, спросил: – "Какой же ты китаец, мил человек, когда ты негр?"
Штоцберг вздрогнул, открыл глаза, и вытер холодный пот приготовленным заранее полотенцем. Кошмары преследовали его каждую ночь уже две недели, с тех самых пор, как попал под отеческую опеку Андрея Феликсовича. Комдив требовал от своих подчинённых проводить в воздухе по пять-шесть часов в тренировочных боях и полётах, а уж попавших в его руки чешских лётчиков гонял так, что на отдых времени совсем не оставалось. А сам летал в любое время суток и при любой погоде.
Да, железный человек генерал-майор Величко. И ходили даже жутковатые слухи, что и не человек это вовсе, а секретное оружие товарища Сталина. И что за зеркальными очками скрывается тот самый гиперболоид, упомянутый советским графом Толстым, или даже лазер, описанный в романе знаменитого писателя Георгия Найдёнова "Гатчинские принципы"
Противно заверещал полевой телефон на прикроватной тумбочке, и сердце полковника сжалось в нехорошем предчувствии. Не к добру. А тут ещё эти сны… Он заставил себя поднять трубку.
– Алло, Штоцберг на проводе… Что?… Да, товарищ генерал-майор, сейчас буду.
Полковник быстро оделся, натянул хромовые сапоги, топнул пару раз, проверяя, хорошо ли намотана портянка, и с ужасом вспомнил жёлтые английские ботинки с крагами, которыми гордился ещё месяц назад. И ведь за то убожество была отдана чуть ли не половина немалого жалованья. Перед уходом Штоцберг взглянул в зеркало и недовольно провёл рукой по щеке. Ладно, сойдёт. Комдив, сам носивший седую бороду, снисходительно относился к трёхчасовой небритости офицеров. А вот складки под ремнём нужно обязательно разогнать и пилотку сдвинуть чуть набекрень.
Далеко идти не пришлось, командир дивизии размещался так же рядом с аэродромом, только не в палатке, а в блиндаже, отрытом рядом со штабным. Андрей Феликсович вообще предпочитал устраиваться с удобствами. Вот и сейчас уютно потрескивали дрова в настоящей чугунной печке, отлитой на Обуховском заводе ещё до февральского буржуазного мятежа, который большевикам удалось подавить только в ноябре семнадцатого года. На диване сидели два кота, задумчиво поглядывая на разделяющую их шахматную доску с начатой партией.
– Товарищ генерал-майор, – начал докладывать полковник.
– Да полно вам кричать, Иван Дмитриевич, – остановил его Величко. – Ночь на дворе, не ровен час, часовых ещё разбудите. Я чего позвал-то… В вашем полку все успели по сто пятьдесят часов налетать?
– Только лётчики, штурманский состав ещё не закончил переобучение и к самостоятельным полётам не допущен.
– И не нужно, – кивнул Андрей Феликсович. – Оставьте их пока здесь, а как сформируем два бомбардировочных полка, так штурмана и пригодятся.
– Простите?
– Ах, да! – спохватился комдив. – Извините, привык, знаете ли, думать быстрее чем говорить. Из Читы за вами отправлен транспортный самолёт, собирайте своих людей, в семь часов утра он должен вылететь обратно.
– Зачем такая спешка? А наши машины?
– Получите новые в Нижнем Новгороде, прямо с завода. А спешка, – тут Величко усмехнулся в бороду. – А спешка оттого, что в родной вам Чехословакии сегодня произошла, можно сказать – свершилась, революция.
Штоцберг побледнел.
– Пролетарская?
– Нет, что вы, военная.
– Значит – переворот?
– Зачем так грубо, Иван Дмитриевич? Переворот – это удел негодяев и реакционеров, а патриоты, и вообще приличные люди, непременно свершают революцию.
– Какие новости из Праги?
– Самые разные, – генерал-майор нажал клавишу стоящего на столе радиоприёмника в корпусе из карельской берёзы. – Хотите послушать? Весь эфир забит комментариями.
Полковник хотел. Он добрых двадцать минут крутил ручку настройки, перепрыгивая от станции к станции. И у каждой было своё видение ситуации. Бомбейская "Радио-сутра", совладельцем которой был сам вице-король Индии, с таким жаром и испугом рассказывала об ужасах советской оккупации, будто комиссары в пыльных шлемах уже взламывали двери студии.
Гонконгская "Сунь Факс Тудей" сообщала, что группа китайских альпинистов, находящаяся в самом эпицентре событий, ничего подозрительного не заметила. Ну, с этими всё понятно – опять перепутали Чехословакию с Карачаево-Черкесией или Кабардино-Балкарией. Радиостанции самой Великобритании почему-то безмолвствовали.
– Ничего не понимаю, – Штоцберг оглянулся на комдива. – А из Москвы что передают?
– Вот, с этого и нужно было начинать! – Величко укоризненно покачал головой. – А то, право слово, Иван Дмитриевич, нехорошо получается. Оставьте вы эту дурную европейскую привычку слушать подозрительных проходимцев, шелупонь всякую, и лишь в последнюю очередь поинтересоваться единственно верной, русской версией.
Андрей Феликсович подошёл к стоящему у стены большому буфету и под одобрительные взгляды обоих котов достал пузатую бутылку.
– Давайте, полковник, выпьем по маленькой, и я всё вам расскажу.
После неудачного покушения на Иосифа Виссарионовича и Антона Ивановича, самолёт, выбросивший десант на Днепровско-Бугский канал, попытался уйти через воздушное пространство Каганата, но был сбит галицийским лётчиком Владимиром Коккинаки. Самих десантников уничтожили бойцы отдельного батальона спецназа под командованием полковника Кузнецова, и товарищ Сталин счёл инцидент исчерпанным. Он простил неразумное чехословацкое правительство, не ведающее что творит, и вовсе не строил планов отмщения.
Но в Праге думали совсем иначе. После известия о том, что целый авиаполк, который должен был играть решающую роль в запланированном теракте, вдруг отбомбился по совершенно непричастной Румынии и объявился в Советском Союзе, по войскам прокатилась волна репрессий. В первую очередь арестовывали тех, кто побывал в русском плену во время Первой мировой войны – такие считались в высшей степени неблагонадёжными. Вот только воюя в составе австрийской армии, военнопленными успела побывать едва ли не четверть офицерского состава.
Вот эти офицеры, люди достойные и патриотично настроенные, не смогли спокойно смотреть как гибнет в тюрьмах и лагерях цвет нации, даже двух наций. Как наймиты мировой закулисы пытаются обескровить армию, сделать страну беззащитной перед лицом агрессивного соседа.
– Какого? – решил уточнить Штоцберг. Так, на всякий случай, просто чтобы быть в курсе международных событий.
Величко на минуту задумался.
– Знаете что, Иван Дмитриевич, – у молодого государства все соседи должны быть агрессивными. Я, конечно, не имею в виду Великое Княжество Литовское или Галицийский Каганат, но остальные? Венгрия, например.
На этот раз уже полковник ненадолго замолчал, что-то прикидывая в уме.
– Да, эти могут. Ещё в прошлом веке венгерские гонведы…
– Ну, вот видите! И с таким похабным названием они будут заявлять о своём миролюбии?
– Пожалуй.
– О том вам и толкую. Ну так вот – после того, как офицеры-патриоты свергли прогнивший режим… Ничего, что я так высокопарно?
Подавленный Штоцберг нашёл в себе силы помотать головой. А комдив повторил:
– Прогнивший режим этого… как его так… да уже и неважно! Суть в том, что именно вас, Иван Дмитриевич, и выбрали председателем правительства национального спасения. С диктаторскими полномочиями, между прочим.
– Как? – полковник подскочил, расплескав коньяк из стакана.
– Разумеется единогласно, – Андрей Феликсович переставил бутылку подальше от края стола. – Иосиф Виссарионович предложил вашу кандидатуру, а Антон Иванович с Соломоном Боруховичем за неё проголосовали. Или считаете, что настолько важные вопросы должны решаться, пардон, референдумом?
Штоцберг выпил остатки коньяка и не почувствовал вкуса. Глядя в одну точку, он медленно произнёс:
– Я стану первым в истории нашего рода предателем.
– Помилуйте, с чего бы это? Вы разве изменяли своей присяге и принимали советскую?
– Нет, но…
– Никаких "но", Иван Дмитриевич. Чехословакия ваша никуда не делась, вот и служите ей на доброе здоровье. Тем более, как я помню, клялись-то на верность стране, а не лично президенту? Так?
– Так.
– А мне, в своё время, гораздо тяжелее пришлось. С молодых лет готовясь жизнь положить за веру, царя и Отечество, в один далеко не прекрасный день узнать, что жизнь эта царю и не нужна вовсе. Думаете, он только от престола отрёкся? Нет, и от нас тоже, и от Отечества, и от веры.
– А сейчас что изменилось?
– Всё потихоньку возвращается, – улыбнулся Величко. – И в жизни снова появился смысл. И даже надежда…
– На что? – подался вперёд полковник.
Андрей Феликсович не ответил, он просто поднял свой стакан:
– За надежду, товарищ президент!
Два дня спустя. Нижний Новгород.
На аэродроме авиационного завода имени Серго Орджоникидзе главу сопредельного, и как неожиданно выяснилось, дружественного государства, ждали с оркестром, цветами и пионерами. Так как никто из музыкантов не знал гимна Чехословакии, а некоторые даже сомневались в его существовании, встречающий дорогого гостя первый секретарь краевого комитета партии товарищ Жданов принял волевое решение. Было приказано играть марш «Прощание славянки», а дабы ни у кого не вызывать удивления, переименовать его во «Встречу славянина».
Замене названия воспротивился было начальник политотдела армии протоиерей подполковник Воротников, мотивируя тем, что Штоцберг – не совсем чешская фамилия. А даже если и чешская – что там в них от славян осталось?
– Михаил Александрович, вы не поняли, – пояснил Жданов, – подразумевается национальная принадлежность встречающих. И будь наш гость хоть папуасом с кольцом в носу…
– Если только так, – согласился отец Михаил и показал на своего заместителя, майора Гайнуддинова, увлёкшегося разговорами со студентками, держащими наготове хлеб-соль. – Может, нам тогда Хасяна Салиховича попросить в сторонке подождать?
– Таки зачем? – высказал своё мнение недавно назначенный руководить краевым ОГПУ товарищ Губерман. – Для дикой Европы мы, русские, все на одно лицо. Пусть только зелёную чалму на обычную фуражку сменит.
– Не нужно менять. На ней звёздочка есть, и достаточно, – принял решение подполковник, и щелчком сбил стрекозу, присевшую на золотой погон парадной рясы. – Господь и Устав милостивы, простят.
– Летят! – первыми приближающийся самолёт услышали бдительные юные пионеры, использовавшие свои горны к качестве слуховых аппаратов, и только потом поступил доклад от службы воздушного наблюдения и оповещения.
Встреча высокого гостя прошла успешно, если не считать недоразумение с музыкантами, от волнения перепутавшими ноты и исполнившими марш Мендельсона. Но президент Штоцберг счёл это удачной шуткой и претензии не высказывал. После короткой торжественной части, преимущественно состоявшей из вручения цветов и поцелуев студенток политехнического института, гостей пригласили на праздничный обед, затянувшийся до самого ужина. И только поздним вечером усталую делегацию развезли по гостиницам. Собственно, в гостиницу попали только сам полковник Штоцберг в сопровождении майора Фердинанда Бомжика, представленного как начальник чехословацкого Генерального Штаба, а над остальными лётчиками взяли шефство рабочие авиационного завода имени Серго Орджоникидзе, утянув в своё общежитие. То же самое предлагали и студентки, но потерпели поражение в споре, где основным аргументом стали заманчиво булькающие канистры. Много канистр.
Когда все официальные лица разошлись, ещё раз уверив гостей в нерушимости советско-чехословацкой дружбы, Фердинанд Бомжик устало опустился на диван и рассеянным взглядом оглядел номер.
– Что ни говорите, пан Иоганн, но есть определённая прелесть в русском гостеприимстве.
Президент в раздражении ударил кулаком по столу:
– Фёдор Михайлович, в последний раз напоминаю…
– Ой, извините, Иван Дмитриевич, просто немного расслабился. Коньяк в сочетании с водкой действует так умиротворяющее. Ещё бы пива сейчас.
– Почему бы и нет? – полковник снял трубку стоящего на тумбочке телефона и набрал номер из списка на стене. – Алло, ресторан? Что? Как закрылись? Уже половина третьего ночи? Не может быть…
– Так оно и есть, товарищ президент, – Бомжик посмотрел на часы. – Придётся ложиться спать и потерпеть до утра.
– Ну уж нет! – Штоцберг решительно направился к двери. – Мне Андрей Феликсович рассказывал про Нижний Новгород. Это цивилизованный город, а значит пиво здесь есть круглосуточно. Вы со мной, Фёдор Михайлович?
– Что, прямо так?
– Хотите надеть смокинг, цилиндр и лайковые перчатки?
– Нет, Иван Дмитриевич, но может стоит сменить чешскую форму на настоящую?
Когда Штоцберг с Бомжиком переоделись и спустились из номера в холл, девушка-администратор за стойкой мирно спала, уронив голову на раскрытый учебник высшей математики. Но при звуке шагов по мраморной лестнице она встрепенулась.
– Товарищи командиры решили прогуляться?
– Ага, – кивнул полковник. – Пива вот попьём и вернёмся. Кстати, а не подскажете, что из приличного ещё работает?
– Не знаю, – девчушка на несколько мгновений задумалась. – Надо у дяди Пети спросить. Он наверняка знает.
– А где его искать?
– А не надо меня искать, – послышался тихий голос за спиной.
Штоцберг обернулся. Седой дед с кудрявой бородой, серьгой в ухе и автоматом Томпсона на плече дружелюбно улыбнулся. Видимо он выполнял здесь обязанности швейцара, о чём можно было догадаться по мундиру с галунами и штанам с жёлтыми забайкальскими лампасами.
– Дядя Петя сам кого хочешь найдёт. Дядя Петя – это я. Будем знакомы.
Полковник пожал протянутую руку, с удивлением обнаружив у деда твёрдую как конское копыто ладонь. Такая может быть только от постоянных упражнений с саблей. Или шашкой, если судить по лампасам.
– По пиву собрались? – уточнил швейцар, осматривая офицеров. – А где оружие?
– Зачем?
– Как это? Да вас первый же патруль и загребёт. Леночка, выдай товарищам пистолетики, – распорядился дед.
– Это мигом, Пётр Сергеевич, – девчушка распахнула стоявший за стойкой большой несгораемый шкаф и чуть не полностью скрылась внутри. – Наганы подойдут?
– Сдурела девка? Будто не знаешь, что у них кобуры потёртые. Товарищи из старшего комсостава будут, им с такими ходить неприлично.
– Ещё маузеры есть, – послышался грохот чего-то упавшего и деревянный стук. – С перламутром.
– Не пойдёт, – забраковал выбор дядя Петя. – Они только с кожаными куртками носятся. Посмотри ещё, там на второй полке снизу новые браунинги были, только позавчера из ОГПУ прислали.
– Извините, Пётр Сергеевич, а к чему всё это? – полюбопытствовал Штоцберг. – Мы же не на войну идём, а только в пивную.
– Вы откуда такие тёмные? – удивился швейцар.
– Да это президент Чехословакии со своим начальником Генерального Штаба, – донёсся голос из шкафа. А ещё через мгновение перемазанная ружейным маслом девчушка положила на стойку пистолеты. – Только вчера вечером заселились.
– Вот оно что! То-то я смотрю – говор у них чужой!
– Так всё же зачем? – переспросил полковник.
– Как это, мил человек? – дядя Петя погладил свой автомат. – А ежели преступление какое увидите, теракт там, или прочее непотребство? Непротивление злу – грех. И не только по Божьим законам, но и по человеческим. Статья пятьдесят восьмая, часть четырнадцатая.
– Сурово, – заметил майор Бомжик.
– Зато справедливо, – Пётр Сергеевич положил "томмиган" на стойку. – Прибери-ка его, Лена. А я, пожалуй, провожу товарищей. А то как дети, ей Богу. Одно слово – Европа.
Улицы ночного Нижнего были тихи и пустынны, только двое рабочих, приставивших лестницу к стене старого дома, откручивали табличку с названием и увлечённо разговаривали матом.
– Возвращают историческое имя, – пояснил дядя Петя. – А то перед людьми стыдно было – центральная улица города, и названа в честь родственника негодяя Ягоды.
– А сейчас как?
– Да как и раньше – Большая Покровская. А вот площадь переименовали, да. Хотите посмотреть?
– На что?
– На всё и посмотрим.
Этим всем оказалась большая площадь, одной стороной ограниченная кремлёвской стеной, а торцом выходящая к волжскому откосу. Чуть не на самом краю крутого обрыва кипела работа, не останавливаемая даже в ночное время. Люди в странных оранжевых жилетах с номерами на груди и спине, видимо заключённые, так как в стороне лениво покуривали несколько конвоиров, вручную месили бетон деревянными лопатами. Другие возили его на здоровенных тачках с деревянными же, но почему-то квадратными колёсами, и заливали в котлован. Всё это действие происходило под хриплый аккомпанемент патефона, из которого доносились одни и те же слова, записанные на грампластинку: – "Охрана стреляет без предупреждения! Шаг влево – агитация! Шаг вправо – провокация! Прыжок на месте считается побегом!" Ещё один похожий агрегат имитировал захлёбывающийся лай овчарок.
– Это ГУЛАГ? – Штоцберг перекрестился на православный манер.
– Ага, – подтвердил Пётр Сергеевич. – Образцово-показательный филиал. Создан специально для бывших польских, литовских, и прочих прибалтийских журналистов. Товарищ Деникин с товарищем Сагалевичем их сюда специально присылают, на строительство памятника Козьме Минину и Нижегородскому ополчению.
– Инструмент какой-то странный, – заметил майор Бомжик.
Дядя Петя посмотрел, как один из заключённых пытается сдвинуть тачку.
– О чём писали в своих газетах, то и получили. Восстанавливаем историческую справедливость. Зато как символично – поляки закладывают фундамент под памятник Минину. Здесь закончат, начнут князю Пожарскому постамент готовить.
Чехословацкий президент задумался, а потом осторожно поинтересовался:
– Извините, а сюда можно только журналистов присылать?
– Хотите внести малую лепту? Думаю, что для дружественного государства всегда смогут сделать небольшое исключение. В планах ещё лестницу пустить к самой Волге.
Иван Дмитриевич, осторожно переступая через приготовленные для опалубки доски, подошёл к краю откоса и оценил предполагаемый объём работ.
– Да здесь дел всего на пару лет, – разочарованно произнёс он.
– Боитесь, что вернут?
– Есть немного…
– Да не беспокойтесь – партия о них позаботится.
– А где же пиво? – напомнил Фёдор Михайлович Бомжик, не любивший разговоры о политике.
– Да ну его нафиг! – махнул рукой Штоцберг. – Нам с утра новые самолёты получать, а к вечеру быть в Праге.
– Вы же говорили – завтра!
– Нет, именно сегодня. И ты знаешь, Федя, – полковник позволил себе некоторую фамильярность, – мне неожиданно начинает нравиться быть президентом.
