Текст книги "Пес имперского значения"

Автор книги: Сергей Шкенёв

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 19 страниц)

Воспользовавшись паузой в разговоре, Сталин заговорщицки подмигнул наркому, и кивнул в сторону коньяка. Логинов утвердительно склонил голову и, так же молча, вынул из бездонного портфеля три серебряных, с чернью и финифтью, стаканчика. Патриарх неодобрительно посмотрел на обоих, но благословил начинание, не отрывая трубку от уха.

– Львович, ты как? – на всякий случай уточнил Анатолий Анатольевич.

Тот на мгновение прервал разговор, состоявший преимущественно из междометий и местоимений:

– Без меня.

– А за победу русского оружия?

– За победу буду! – Акифьев расправил плечи, звякнув орденами и, со щелчком закрыв телефон, сунул его обратно в карман. – Звонили из мастерских – корона и меч для Деникина готовы, можно передавать археологам.

– Никто ничего не заподозрит?

– Обижаете, товарищ Сталин. Лучше настоящих получились. Даже больше скажу – учитывая преемственность власти и её, тьфу…, легитимность, вывели происхождение сих реликвий от древних сарматских царей. Приходи, кума, любоваться!

– Ну это уже перебор.

– Отнюдь…. Об этом свидетельствуют недавно найденные хроники Андрионика Шмалькийского, очевидца событий и современника тех царей.

– Ох и доиграетесь вы с историей, товарищи….

– А что, нельзя? Нешто мы не победители? Тем более раскопанные свитки уже жёстко датированы археологами и лингвистами Старбриджского университета. Соответствуют второму-третьему веку нашей эры. Нормальная древняя династия получится, нам-то чего?

– Не жирно ли ему будет, товарищу Антону Ивановичу?

– Ревнуете к чужой славе, Иосиф Виссарионович? – Алексей Львович крутил в руках стаканчик. – Напрасно. Только скажите, и у Вас будет не хуже. Да о чём я – гораздо лучше. Есть на примете пара перспективных скифских курганов. Мало? Можем покопаться на южном Урале, там кое-что интересное появилось. Хотите быть древним Арием, товарищ Сталин?

Лучший друг советских и прочих археологов от неожиданности поперхнулся и долго кашлял, пока Анатолий Анатольевич, сначала с осторожностью, а потом и войдя во вкус, не постучал кулаком по спине.

– Вы о чём, Алексей Львович? Ещё не хватало мне обвинений в фашизме. Арийское происхождение давно и прочно взято на вооружение Гитлером.

– Ну и что? – пожал плечами Патриарх. – Думаете, кто сейчас помнит про бредни этого сумасшедшего? Кстати, он жив ещё?

– Нет, – ответил Логинов, сверившись со своими бумагами. – И уже давно. Два месяца назад клиника, где находился на излечении ныне покойный Адольф Алоизович, подверглась удивительно точному налёту саксонских бомбардировщиков. Но что удивительно – в это самое время весь персонал и пациенты находились в местной кирхе. Кроме Гитлера, естественно, привязанного к кровати.

– Наши сработали?

– Не знаю, товарищ Сталин. Скорее всего нет, слишком уж не экономно. Вот если бы просто пристрелили, или там ледорубом…. А вот бывший главный врач той психушки уже переехал во Львов и открыл в столице Галицийского Каганата новую клинику.

– Значит, Сагалевич руку приложил, больше некому. И за что он так не любил бедного Адика? Да, Анатолий Анатольевич, Соломон Борухович планирует своё прибытие в Дрогичин?

– Да, товарищ Сталин. Вот с утра сегодня и созванивался – будет. Только одного опасается – нашего Алексея Львовича.

– А чего меня бояться? – обижено пробасил Акифьев. – Если Родина потребует, я не токмо с этим старым хмырём, а и с чёртом на брудершафт выпью.

– И за сохранность и чистоту души не побоишься? – улыбнулся Иосиф Виссарионович.

– О своей душе беспокойся, политик. А я уж как-нибудь справлюсь. Всяко лучше с чёртом, чем как ты, с Троцким водку хлестать.

– Так он же человеком был, а не….

– Вот уж не замечал! Тем более, не тебе ли, как бывшему семинаристу, знать разницу между простым чёртом и Врагом рода человеческого.

– А она есть? – удивился Сталин.

– Конечно! Разве не помните, с кем подписывали договоры разные Фаусты, Гёте, и прочие юные Вертеры и Гретхен? Вот о чём и говорю…. Наш, приличный русский чертяка, с ихними бесами на одном гектаре, хм…, естественные надобности оправлять не станет. Он кто? Особенно наш, коренной, кондовый, который от портянки не заколдобится…. Забавное, глуповатое существо, вроде домового, почти зверушка, только говорящая. Да чего объяснять, если и сами их не раз видели! Даже если и пакостит, то не из злобности, а от природной предрасположенности. Не будете же упрекать комаров за их непреодолимую тягу к кровопийству?

– Значит, не так уж они и страшны, как малюют? – рассмеялся Логинов.

– Точно так. Вот только тебе, Толич, я бы не советовал вести с ними дипломатические переговоры.

– Это почему же? Думаешь не справлюсь?

– Как тебе сказать…. Говорят, на досуге книги пишешь?

– Есть немного, – признался нарком. – Приключения, фантастику. Но, в основном, про танкистов. А что, нельзя?

– Да на доброе здоровье, пиши. Только не любят они писателей. Особенно после Пушкина и Гоголя.

– Понятно, ответил Анатолий Анатольевич. А потом с опаской посмотрел на свой стаканчик и, на всякий случай, перекрестил его. Но пить всё равно не стал, и осторожно поставил как можно дальше от себя.

– Ладно, всё, закончили лирические отступления, – Строго произнёс Сталин, едва сдерживая смех. – Каковы будут наши дальнейшие действия?

– Сейчас, или в перспективе? – уточнил Патриарх.

– Вообще…

– Чего тут думать? Бюджет в задницу, в смысле, на доработку в Верховный Совет. Анатолий Анатольевич пусть в Ревель выезжает. Там с Сагалевичем и товарища норвежского короля встретят. А уж мы, Иосиф Виссарионович, через недельку самолётом до Кобрина.

– А что, нельзя ближе аэродром найти?

– У него, товарищ Сталин, тёща в Кобрине, – не удержался от шпильки Логинов.

– А мне говорил, что в Саратове. И в Нижнем Новгороде ещё одна. А вообще, разве Вам по сану дозволяется иметь жену?

– Так то ж двоюродные жёны, – успокоил Алексей Львович. – Буква закона соблюдена. Дура лекс, как говорится. Ну что, на посошок? Анатолий Анатольевич, ты почто отнекиваешься? А за победу русского оружия?

Глава 8

В её бригаде были гопники

И два застенчивых бича,

Знакомых с творчеством Кропоткина,

Который ссучил Ильича.

И в час обеденный, как правило,

Бичами ставился вопрос:

– Что пролетариев заставило

Пустить державу под откос.

Во время этих жарких диспутов

Она узнала в первый раз,

Что секс придуман коммунистами,

Чтоб сбить порыв народных масс.

Сергей Трофимов

Прохладное лето 34-го. Минск

Узкая улочка, мощёная серым булыжником, была тиха и покойна. Только старые каштаны, сбегающие со склона к самой Свислочи, не пускающей их в Троицкое предместье, с лёгкой насмешкой шелестели листвой, наблюдая за несколькими унылыми арестантами, под присмотром бдительного выводного красившими бордюры известкой.

Напрасно молодой, недавно в первый раз побрившийся, солдатик подгонял своих подопечных, то многозначительно похлопывая по прикладу трёхлинейки, то убеждая успеть закончить работу до ужина. Нашёл чем заманивать! Тут тепло, свежий воздух, птички, опять же, поют – лето на дворе. А в камерах гарнизонной гауптвахты, кажется, со времён постройки поселилась глубокая осень. Вот сволочь какая! Ага, это про осень. Поселилась на губе, и по ночам показывает временным жильцам сей скромной обители все свои сомнительные прелести. Даже когда на улице стоит жара, такая, что вороны стараются не летать из опасения обжечь крылья, на стенах одиночек, покрытых цементной шубой, собирается обильная роса. И только дотронься пальцем – капелька воды бежит вниз причудливым путём, прихватывая своих подружек, и на холодный бетонный пол стекает уже полноценный ручеёк. Стылый ветер бьет по ногам, и не помогают ботинки с обмотками. И откуда он только берётся, если зарешёченное окошко размером с папиросную коробку выходит во двор как раз на уровне земли, или, даже, чуть ниже.

Ветер тоже сволочь. Как от него спрятаться? Узкая деревянная полка, отполированная солдатскими боками за многолетнюю свою карьеру, и в просторечии именуемая шконкой, поднята на день, и пристёгнута к торчащему из стены железному пруту массивным висячим замком. То же происходит и со столиком, если таковой не изничтожен, как класс. Встречается всякое. Остаётся только ходить по камере, считая шаги, и с чёрной завистью вспоминать, как при проклятом царизме пламенные революционеры в мрачных казематах Петропавловской крепости, в перерывах между жаркими диспутами, писали "О национальной гордости великороссов" молоком, наливая его в чернильницу, сделанную из мякиша белой булки.

И такое в душе негодование поднимается…. Вместе с чувством искренней благодарности к пролетариям, сбросившим гнилой либеральный режим чокнутого Николашки. Ведь страшно даже представить, до каких извращений дошёл бы его воспалённый и скудоумный мозг, не останови его вовремя революционные ублюдки…, пардон, матросы. Не изволите ли гауптическую вахту с двухместными нумерами? Где стены с побелкой весёленьких расцветок, деревянные (!) полы, и, о ужас, койки с матрацами и белейшими простынями. И отправить в этот рай на пятнадцать суток не сможет даже сам командир полка. Только по приговору военного трибунала, с прокурором и адвокатами. И вот уже потом, после исполненного великой мудрости таинства суда, Вас препровождают на губу с предупредительностью и вежливостью, предварительно проверив свежесть газет на прикроватной тумбочке.

И, не дай Бог, строевая подготовка! Какие уж там десять часов в день. А работы? Ни в коем случае. За такое насилие над личностью и преступление против гуманизма, коменданта, вкупе со всем караулом, распнут считающие себя совестью народной либеральнейшие репортёры – Гнуснеры, Дармоеденки и Мыколы Свининкины…

Спасибо тебе, Господи, что уберёг армию от подобного будущего. Были, конечно, пару лет назад поползновения, когда товарищ Тухачевский, впоследствии оказавшийся вовсе не товарищем, предпринял попытку организовать Комитет солдатских матерей, мотивируя свою подрывную деятельность необходимостью крепить единство армии и народа. Но партия, и её видный представитель – Климент Ефремович Ворошилов, были начеку, разоблачив наймита мировой буржуазии, и ущерб, по возможности, свели к минимуму.

– Пошевеливайтесь, бисовы дети! – выводной в очередной раз попытался поторопить подопечных. – На ужин опоздаем.

Наивный человек, вернее – красноармеец. Может, для него это и стимул – караул питается из отдельного котла, но губари…. Нет, не будем спорить – пища весьма и весьма калорийная, шрапнель там, или дробь шестнадцать…. С традиционным куском варёного сала, имеющего из-за небритой шкуры своей народное название, непроизносимое в обществе дам. Щи или суп, обычно, менее питательны, но при некоторой удаче среди десятка капустных листочков можно обнаружить деликатес – умерший естественной смертью анчоус, бывший в девичестве балтийской килькой. Но, что ни говорите, сбалансированность местного рациона очень способствует поддержанию армейской дисциплины.

А на воле хорошо! Даже, несмотря на то, что улица, будто в насмешку, названа именем анархиста Бакунина. Да и пусть его, может, приличный человек был… Вот как этот солдатик, что с пониманием отвернулся, позволяя старушке в плюшевой кацавейке тайком сунуть арестантам маленький кулёк с пилёным сахаром. Русскому народу, пусть даже бабка подозрительно носата и черноглаза, свойственно чувство сострадания к острожникам, даже если у тех рожа поперёк себя шире. От себя, от сердца отрывают, но накормят любого бедолагу, пусть и последним куском. Ну и ладно…. Может у старой женщины потребность такая – накормить? А бездомных котят на всех не хватает.

Лишь бы подсолнечное масло не таскали. Выводной не знал, причём тут оно, но, говорят, в Москве продавцы начали спрашивать у пожилых покупательниц имя. Зачем – тоже непонятно…. Ходят, правда, упорные слухи, что после ответа на вопрос в одном из столичных магазинов побили Анну Ахматову. Но это, скорее всего, дело рук завистников и литературных недоброжелателей.

– Осторожнее, придурок! – послышался крик за спиной, и солдат резко обернулся, перехватив поудобнее винтовку.

Один из принудительных маляров, нёсший ведро со свежей порцией разведённой извёстки, споткнулся о небрежно брошенную кисть на длинной ручке, и сейчас лежал в белой луже, медленно стекающей вниз, в сторону набережной. Пострадавший поднял лицо, сразу напомнившее Вертинского в костюме паяца на концерте в Доме офицеров, и громко пожелал здоровья и долгих лет жизни ведру, кисточке, товарищам, допустившим вопиющую халатность, и всем родственникам того самого Бакунина по женской линии. Он ещё что-то говорил, но приближающийся шум автомобильного мотора не позволил в полной мере насладиться изысками русского языка, помноженными на семилетнее образование.

Белоснежная полуторка, на приличной скорости спускающаяся по улице, резко затормозила возле распростёртого бойца, так и застывшего с испуганно раскрытым ртом, отчего её задние колёса потащило юзом по мокрой мостовой как по гладкому льду. Машину резко развернуло на сто восемьдесят градусов и с размаху ударило о свежевыкрашенный бордюр…. Удачно подвернувшийся каштан не позволил опрокинуться, остановил, только правый борт разлетелся брызгами мелких щепок. Внезапная и жёсткая остановка послужила причиной тому, что из разбитого кузова стартовал и с удаляющимся визгом перелетел через высокий кирпичный забор неопознанный объект.

Виктор Эдуардович Филиппов, вцепившийся в обшивку сиденья так, что вырвал куски толстого дерматина вместе с несколькими пружинами, проводил необычный снаряд взглядом, в котором явственно читалась надежда на летальный исход. А потом тяжело выдохнул:

– Писец комендатуре.

– Не переживайте, товарищ майор, – поспешил успокоить водитель полуторки. – Она низко пошла, а особый отдел на третьем этаже. Авось не достанет.

Привлечённый слишком шумным прибытием гостей, из ворот выскочил лейтенант. И застыл, любуясь разрушениями, нанесёнными полуторке упрямым деревом.

– Здравия желаю, товарищ майор! Как же Вы так неудачно?

– Нормально, – отмахнулся Филиппов. Или он так козырнул в ответ? – Бывало и похуже. Я тут арестованную шпионку привёз. Возьмёте?

Дежурный скривился, будто вместо водки хватанул стакан берёзового сока, и демонстративно посмотрел на часы.

– Что-то не так? – сразу забеспокоился Виктор Эдуардович.

– Опоздали немного, товарищ майор. Массовые расстрелы на сегодня закончены. Извините, но работа у людей нервная, и врачи разрешают им трудиться не более двух часов в день, с трёх до пяти, как жара спадёт. У нас с этим строго.

– Понимаю… Только мне, в принципе не туда. Мне бы шпионку сдать…

– Нет, всё правильно, со шпионами как раз туда. Чего с ними церемониться?

– И много приходится… того?

– И не спрашивайте – как прорвало. В прошлом месяце четверых, и за две недели нынешнего…. Ваша клиентка третьей будет.

– Да, что ты, лейтенант, сразу к станке? Разобраться нужно, на ней ещё висит покушение на честь и достоинство двух офицеров, находящихся при исполнении.

– Извините, товарищ майор, не знал. Тогда попробуйте обратиться в отдел индивидуальных репрессий, может там помогут, если по домам не разошлись.

– Ну у вас и служба, в семь часов вечера никого не застать на рабочем месте.

– Приказ из Москвы, от самого товарища Блюхера, – пояснил лейтенант. – Работать только днём, все аресты производить по утрам, а воронки перекрасить в жёлтый цвет.

– Как канарейку?

– Угу…, так и зовут – гонорейками.

Филиппов посочувствовал горю, и спросил:

– Слушай, а чего у вас ОГПУ и военная комендатура в одном здании? Экономите, что ли?

– И Особый отдел округа тут. Нет, не экономим, что Вы, просто так удобнее. Не нужно бегать по всему городу за подписями и согласованиями. Эта…, как её…, оптимизация производства. Так пойдёте в ОИР, товарищ майор? Пропуск выписывать?

На КПП Виктор Эдуардович положил на стол удостоверение, и отвернулся к стенке, рассматривая наглядную агитацию с призывами монстровидных девиц не болтать, ввиду всеобщей недрёманности врага. Чем конкретно не нужно болтать – не уточнялось. Лейтенант поднял голову от бумажки, которую заполнял аккуратным почерком:

– Фамилия арестованной? Возраст? Пол?

– Фон Вилкас. На вид около пятидесяти. Пол – напоминающий женский, – тут Филиппов хлопнул в досаде себя по лбу, сбив на затылок фуражку. – Чёрт, да она уже здесь! Уже прошла. Ну…, как бы прошла.

– Обижаете, товарищ майор, мимо меня и муха не пролетит.

– Так то муха! Ты, лейтенант, когда-нибудь летающий танк видел?

– Они разве бывают?

– К сожалению…, – Виктор Эдуардович взял со стола пропуск. – Душераздирающее зрелище.

Дежурный в недоумении пожал плечами и проводил взглядом выходящего майора, за которым неотступно следовала маленькая длинноухая собачка.

Вроде бы особого ущерба зданию с полутораметровыми стенами нанесено не было, если не считать выбитого окна на третьем этаже, выдранной с мясом решётки, сломанных столов, и вогнутой внутрь толстенной двери несгораемого сейфа, но разговор генерал-майор Годзилин начал именно с упрёков. Сейчас он неторопливо шагал по кабинету, изредка поправляю очки в тонкой металлической оправе руками, затянутыми в перчатки защитного цвета. По случаю отсутствия стёкол были задёрнуты плотные шторы, и мягкий свет случайно уцелевшей лампы с зелёным абажуром причудливо подкрашивал лёгкую щетину на щеках начальника Особого отдела округа. Лёгкий оттенок нереальности происходящего придавал хруст стеклянного крошева под генеральскими сапогами, подозрительно напоминающий скрежет когтей неведомого зверя. Филиппов специально посмотрел – нет, следов и царапин на замусоренном паркете не остаётся.

– Нет, ты пойми, майор, я уважаю тебя как человека и боевого офицера…. Но нельзя же забывать о сохранении государственной и военной тайны. А если эта валькирия, пролетая над моим столом, успела прочитать секретные документы? И что с ней теперь делать?

– Не умеет она читать по-русски, Алексей Геннадьевич.

– Не знаю…. Враг хитёр и изворотлив, может и глупой бабой прикинуться.

– Вы думаете…?

– Я? Оно мне надо? Ты, Виктор Эдуардович, её… или его, арестовывал, ты и должен был проверить.

– Упаси Господи! – испуганно перекрестился Филиппов. – Но погодите, в Бресте, в отделении милиции, она имела некоторый интерес к одному младшему сержанту.

– Это ничего не доказывает. У них там, на Западе, не всегда и разберёшь…. Тьфу!

– Но есть ещё мнение полковника Берии. Он утверждает, что это – женщина. Товарищ опытный, вряд ли ошибётся.

– Берия-младший? Лаврентий Павлович? – переспросил Годзилин.

– Он самый. Приходилось встречаться?

– Да, пару раз пересекался у полковника Белобородова. Вот же человечище!

– Кто?

– Оба, – генерал-майор подошёл к разгромленному сейфу и, позвенев там, достал бутылку, запечатанную сургучом. – Ты как, на троих не откажешься?

– Он не употребляет, – Виктор Эдуардович мотнул головой в сторону кожаного дивана, на котором вольготно раскинулся Такс, положив голову на боковой валик.

– Ему и не предлагаю, обойдётся по малолетству, – ответил Годзилин, чем вызвал недовольное рычание. – Ты майор, я – генерал-майор. Как раз три звания, если моё надвое разделить. Так наливать?

– Конечно, – Филиппов принял стакан, по привычке всё ещё называемый маленковским. – За что будем пить?

– Давай за искоренение пьянства в славных рядах Рабоче-крестьянской Красной Армии. Да не напрягайся ты так!

– Я и не напрягаюсь. Только не пойму, как этот тост соответствует текущему моменту.

– Нормально соответствует. Даже колеблется вместе с линией партии. Водка, употреблённая к месту и в меру – сильнейшее оружие в руках трудового народа против происков мирового империализма, троцкизма, и космополитизма. Ты как, относишь себя к трудовому народу?

Виктор Эдуардович мысленно перебрал всех предков до седьмого колена, среди которых попадались бояре, три князя, один из которых светлейший, четыре царских генерала, один митрополит, и родной отец, ушедший в отставку подполковником, и поспешил согласиться:

– Конечно, отношу. Даже, без ложной скромности, – практически пролетарий!

Такс с дивана беззвучно смеялся, оскалив зубы и высунув язык. Ага, видели мы таких пролетариев, которые за обедом пользуются ножом и вилкой и, даже в одиночестве, сморкаются в носовой платок, стесняясь утереться рукавом.

– Чего это с ним? – обратил внимание Годзилин. – Может голодный?

– Вряд ли, всю дорогу до Минска только и делал, что жрал. Даже сухой паёк для арестованной сожрал. Представляете – банки с тушёнкой разгрыз.

– Уважаю! У меня на родине волки такие же – в голодный год лом перекусывают.

Услышав про волков, охотник на полярных медведей оживился. Ну это же другое дело! А то жизнь в последнее время стала скучна и однообразна до безобразия. Ни тебе подраться с достойным противником, ни поохотиться на соответствующую дичь. Мелкие развлечения, они не считаются. Разве может вид горящего вокзала в захолустном городке уменьшить собачью тоску по хозяину? А его всё нет и нет…. И что это значит? А это значит – самому искать надо. А где? Ну, так и коту понятно – там, где опасность. Любимый хозяин всегда на посту! Так-так…, что у нас насчёт опасности? Точно – там, где волки, перекусывающие ломы. Майор, что, не слышишь? Поехали!

– Нет, он определённо голодный, – решил генерал. – Может его колбасой накормить?

Пёс скривил рожу и фыркнул с отвращением.

– Понимаю, – кивнул Годзилин. – Я бы сейчас тоже… глухаря, запеченного в печке…. Кабаний окорок…. Или стерлядочки…. Слушай, майор, а приезжай ко мне зимой. Как раз в отпуске буду. В баньке попаримся, водочки попьём. Могу на экскурсию в лагерь свозить, не в пионерский.

– А Вы откуда родом, Алексей Геннадьевич?

– Вяцкой я. Через два дома от Александра Грина родился. Читал про алые паруса? Ну, так приедешь, чо?

– А чего, можно, – майор посмотрел на Такса. – Охотничья собака у нас есть. Только бы до зимы от этой фрау избавиться.

– Гуманист ты, Виктор Эдуардович, несмотря на пролетарское происхождение. Давай ей прямо сейчас вышку оформим? И десять лет поражения в правах.

– Это как?

– Не обращай внимания, стандартная формулировка. Одного не могу понять – чего ты с неё возишься?

– Знаете, товарищ генерал-майор…

Годзилин поставил под обломки стола незаметно опустевшую за разговором бутылку и поправил:

– Знаешь…. Совместно выпитая водка для приличных людей вполне заменяет пуд соли.

– Хорошо. Понимаешь, Алексей Геннадьевич, что-то рука не поднимается, вот так-то вот…. Думаешь, не хочется стрельнуть ей в затылок, предварительно намазав лоб зелёнкой? Ещё как хочется. Но держит какая-то хрень внутри. А что, и сам не знаю.

– Да правильно, Витя. И у меня такое бывает. Значит, не зачерствели мы с тобой, душами не загрубели. А вот когда перестанем чувствовать такое – гнать нас нужно из органов. А лучше расстрелять. Ладно, не будем больше об этом. А с фрау твоей можно поступить иначе.

– Как?

– Соберём сейчас Особое Совещание, выпьем…, в смысле – обсудим, и дадим десять лет без права переписки. И, по традиции, червонец намордника в зубы. Вот только извини, но этапов в ближайшее время нет, и не предвидится. Как, сам её на лесоповал повезёшь, или оставишь у нас дожидаться?

– Оставлю, – согласился Филиппов под протестующий рык Такса. – Мне же ещё в Париж срочно нужно.

– Лаврентию Павловичу привет передавай.

– Обязательно.

– Ну что, на посошок?

Камера, нет, не одиночка благословенной гарнизонной гауптвахты, а общая, расположенная этажом выше, встретила фрау фон Вилкас насторожённо и озлобленно. И так набили под завязку, одиннадцать человек на десять посадочных мест, а тут ещё вталкивают что-то громадных размеров, пыхтящее как кит на мели, да ещё и кричащее на малопонятном языке.

Удар прикладом по самой нижней части спины не возымел должного действия, а потому был продублирован сапогом в то же место, что придало арестованной ускорение. Быстро перебирая ногами, с гордостью несущими её пышное тело, она была остановлена в стремительном беге только ближайшей шконкой, на которую и рухнула, придавив худощавого юнца с печально-интеллигентным лицом.

Когда сердобольные сокамерники общими усилиями спихнули валькирию на пол, юноша открыл совсем было закатившиеся глаза, и прошептал еле слышно:

– Простите, мадам. Вам, наверное, было слишком жёстко и неудобно? И как Вы попали в мужскую камеру?

Фрау, не поднимаясь, растроганно всхлипнула:

– О, майн херц, Ви поиметь чуткое сердце. Этот грубый как пферд зольдатен нихт заглядывать…, разглядывать женщина. Ви есть смрадных дух….

– Какой, простите?

– Не понимайт? Я есть плохо владеть и шлифовать русски базар. Ви поиметь состраданием мою дуду! Будем брудершафт? Зовите меня просто Магда-Хелена-Августа-Артурина-Таис. А ты? Как у вас гофорятт? Обзовись, козьоль?

Юноша ещё больше засмущался, потупился, и скромно признался:

– Меня зовут Саша. Саша Исайевич. Это фамилия такая. А на самом деле я поэт тамбовской школы. У меня даже чётки есть.

– Вас?

– Ну зачем же там официально? Мы, кажется, перешли на "ты"?

– Что есть чётки?

– Вот! – Поэт гордо вытащил из кармана нечто похожее на бусы. – Это мне литовские полицейские, пусть земля им будет пухом, из хлеба вылепили. Я их перебираю для лучшего запоминания стихов. Красная бусинка – ямб, чёрная – хорей. Кубики обращают внимание на безударные гласные в окончании слов, а пирамидки – напоминают правописание чк-чн без мягкого знака. Всё очень просто, не правда ли? Могу дать потрогать. О, мадам, не стоит краснеть и смущаться, я имел ввиду только чётки.

Фрау фон Вилкас осторожно взяла в руки зашифрованную поэзию и зачарованно вдохнула аромат высокого искусства. Пахло чёрствым хлебом. Едой….

– И какого хрена её засунули в эту камеру? – генерал-майор Годзилин по причине слишком раннего утра пребывал не в лучшем расположении духа. – Майор Филиппов уже уехал?

– Так точно, ещё вчера, – доложил дежурный офицер.

– Ну и ладно. А то бы расстроился человек. Поэта в Новинки уже отвезли?

– В психиатрическую? Да, почти сразу же. На удивление странный народ, эти поэты, товарищ генерал. Ну подумаешь – бабёнка чётки съела…

– Не скажите, капитан. Не у всякого на руках женщины помирают, подавившись какой-то дрянью. Да и чёрт с ними… Эту фрау пусть прикопают где-нибудь по-быстрому… И принесите мне крепкого чаю. А лучше – водки.