Текст книги "Заблудившийся всадник. Фантастический роман"

Автор книги: Сергей Плеханов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 21 страниц)

Ильин подпрыгнул и достал кончиком носка подбородок другого воителя. Тот отлетел метра на три и сел на траву, свесив голову набок.

Кто-то предупреждающе ахнул за спиной Виктора. Мгновенно повернув голову, он увидел занесенный над ним меч. Выхватив из-под мышки нанчаку, Ильин перепоясал ею руку нападавшего. Тот охнул, выронив оружие, и волчком закрутился на траве.

Появились первые раненые. Дородному купцу с Готланда отсекли пятерню вместе с мечом. Рослый викинг рухнул от удара, пришедшегося точно между кованых пластин, нашитых на кожаный панцирь. Пронзительно закричал другой гость из-за моря, когда увидел собственное ухо, отлетевшее под ноги сражающихся.

Пролитая кровь еще больше ожесточила противников, и теперь они рубились без всякого намека на показное удальство. Зверские покрытые пылью лица, изборожденные струйками пота. Налитые кровью глаза. Закушенные губы. Глухие проклятия.

Защитники Готского двора отходили в сторону жилых домов, а просочившаяся в ворота голка уже суетилась возле каменных амбаров. Увидев это, Ильин подумал, что любителям даровой выпивки придется немало попотеть, прежде чем они смогут сбить полупудовые замки с кованых дверей. И в ту же минуту ряды нападавших дрогнули и смешались. Оборванцы, заполошно крича, заметались между оградой и викингами, выстроившимися полукругом в боевой порядок. За воротами происходила какая-то свалка, сверкали лезвия мечей, ритмично поднимались и опускались цепы и грабли.

Ситуация вскоре прояснилась. Оказалось, что гости суконной сотни, на которых обрушилась первая волна варяжских бесчинств, успели оправиться от растерянности, собрались всей улицей и ринулись на толпу, бушевавшую на Готском дворе.

Очутившись между молотом и наковальней, викинги не поддались панике. Быстро перегруппировавшись, они заняли круговую оборону. Защищенные кольчугами и панцирями, ощетинившиеся широкими мечами, топорами и бердышами, они были почти неуязвимы для коротких купеческих мечей. А цепы и грабли они во мгновение ока рассекали пополам, да еще глушили их обладателей, повернув лезвия мечей плашмя – этим они явно хотели показать свое презрение к мужичью, недостойному смерти воинов.

Зато озверевшие гости и их челядь с остервенением преследовали чернь, рассыпавшуюся по двору, в рубили ее в капусту. В конце концов именно оборванцев они считали виновниками своих бед – варяги, те профессиональные разбойники, с них и спрос другой…

Так рассуждали они уже после побоища, когда викинги, сумевшие прорубить себе дорогу в толпе, отступили к Ярославову дворищу, потеряв всего несколько человек. А вот несчастная голка поплатилась десятками жизней, все пространство, обнесенное частоколом, было усеяно трупами.

Убитых хватали за ноги и без всякого почтения тащили к мосту через Волхов, а там швыряли в реку. Ильин попытался вмешаться, но на него взъярились:

– Ну ты, немча окаянная, не суй нос куда не след! Итак от вас один убыток.

Виктор ушел в дом, чтобы не видеть безобразных сцен. Анна, слышавшая его разговор с новгородцами, встретила его у двери горницы.

– Это ужас какой-то. Такая нецивилизованность!

Овцын, сидевший на лавке в растерзанной камизе, невесело усмехнулся:

– Экие вы, сударыня, утонченные. Да их, забулдыг, всех таким манером пересечь надобно. Ведь, помилуйте, проходу нет порядочному человеку. А на вече что творится – одних этих горланов и слышно. Кто им больше вина выставит, за того и кричат.

– Я знаю твое враждебное отношение к демократии, – дернув плечом, сказала княжна. – Но ты просто отсталый человек, разве можно сравнивать абсолютную монархию, при которой ты жил…

– Послушай, Анюта, – вмешался Ильин. – Давай не будем путать божий дар с яичницей. Я тоже не в восторге от этой мясорубки, но все же не стал бы видеть во всем этом… как бы точнее сказать… проявление классовой борьбы. В мои школьные и студенческие годы, кстати сказать, учебники истории не столько о династических переворотах и войнах, сколько о таких вот народных волнениях поминали. Один мой приятель по университету диссертацию о классовой борьбе в Новгородской республике защитил. Притащить бы его сюда… Купцы – это класс, ничего не скажешь. А эти-то, как Василий их именует, забулдыги? Да они в любое время неистребимы.

Грудь Анны учащенно вздымалась, пока она слушала Ильина. Взгляд обжигал презрением.

– Да ты!.. Я слов не нахожу. Ты, может быть, и великих народных вождей Разина и Пугачева в забулдыги зачислишь? Откуда в тебе эта барская спесь? Да ты знаешь, что наш долг перед мужиком…

– Разина и Пугачева я не видел, – отрезал Ильин. – Поэтому судить о них не берусь. А тебе советую Пушкина почитать – «Историю Пугачевского бунта».

– И не подумаю! – Ноздри княжны раздувались, на щеках выступил румянец. – Что он мог дельного написать, этот вертопрах, который дамские ножки воспевал?!

– Не самый низменный предмет для поэта, – с подчеркнутым спокойствием сказал Ильин.

– Ты просто… просто… – Анна сузила глаза, сжала кулаки и топнула ногой. – Таких, как ты, нужно…

– Уже пробовали, – добродушно кивнул Ильин. – Многие перевоспитались, другие… не выдержали.

VI

Через несколько дней после побоища на Готском дворе произошло еще одно столкновение с варягами. На этот раз новгородские лучшие люди загодя подготовились к встрече незваных гостей. Когда продолжавшие пьянствовать и куражиться наемники в очередной раз двинулись по улицам, ломая амбары и преследуя женщин и девок, вооруженные купцы, ремесленники и только что вернувшиеся из похода на Печору ушкуйники подстерегли их на усадьбе богатого гостя Парамона.

Привыкшие биться с торговым людом, мало искушенным в ратном деле, викинги впервые столкнулись на этот раз с силой, равной себе. Молодцы в кольчугах, с бердышами и длинными тяжелыми мечами обрушились на них неудержимой лавиной. Пришлось наемникам посылать за подмогой.

На травянистом берегу Волхова полегла в этот день половина варяжской дружины. Перепуганный Ярослав укрылся с остатками своего воинства в подгородном селе Ракомо. Новгородцы, впрочем, не преследовали викингов. Целыми днями во всех пяти концах – Неревском, Загородском, Гончарском, Плотницком и Славенском – шумели вечевые сходы.

Иноземные гости тоже часами обсуждали городские новости – от дальнейшего развития событий зависела не только судьба их товаров, но, может быть, и сама жизнь.

Огромный неповоротливый Конрад Фишер, богатый купец с Готланда, пригласил Иоганна Шмальгаузена с его дочерью и приказчиком на обеденную трапезу. Героев битвы с варягами наперебой звали к себе все гости Готского двора – общее мнение было таково, что именно благодаря им удалось отстоять амбары до прихода подмоги.

– Горожане никак не могут решить, изгнать им князя или помириться с ним, – говорил Конрад, подводя гостей к широкой лавке, на которой прислужники расставляли серебряные тазы, наполненные водой с благовонными травами.

С удовольствием вымыв руки и лицо душистым настоем, Ильин утерся белой салфеткой и бросил ее на руки слуге.

Патер Карл, служивший в небольшой церкви Готского двора, прочел молитву Benedicite и благословил трапезу.

Когда приглашенные уселись за стол, заняла свои места и семья хозяина дома. Сам Фишер опустился в широкое кресло с резными подлокотниками и кивком головы приказал подавать блюда.

На белой скатерти, уставленной различными украшениями – статуэтками, вазами, резными замками и соборами, – появились серебряные миски с ушками, по одной на двух участников трапезы. Каждому было подано по толстому ломтю хлеба, накрытому пластиной мяса.

Конрад достал из шкафчика, стоявшего рядом с хозяйским креслом, окованный золотом рог единорога и сунул его в похлебку. Поднял высоко над столом, чтобы показать гостям. Все знали: если бы в пище содержалась хотя бы капля отравы, рог начал бы кровоточить. Но этого не произошло, и участники трапезы дружно заработали ложками, по временам отрезая ножами куски мяса и отправляя их в рот.

По знаку Конрада слуги наполнили кубки романеей. Фишер достал из своего подручного шкафчика золотое лангье – подставку для хранения змеиных зубов и капнул на нее вином. Опять продемонстрировал сотрапезникам полную безвредность питья – ни один из зубов не начал кровоточить.

– Мы пьем это вино благодаря доблести господина Шмальгаузена и его верного помощника Вольфганга, – провозгласил Конрад и одним махом осушил кубок.

«Это было великолепно, господин Шмальгаузен! Задали перцу нехристям!» восторженные возгласы наполнили пиршественную залу.

Виктор польщенно раскланялся направо и налево, приложив левую руку к сердцу. Посмотрел на Овцына и улыбнулся – лицо Василия выражало крайнюю степень самодовольства.

Вино развязало языки, и чинность трапезы была нарушена. В разных концах стола начались дебаты о последних городских событиях. Ильин напомнил хозяину о сказанной им фразе:

– Так вы, господин Фишер, считаете, что споры идут в основном из-за будущей судьбы князя? По-моему, и так все ясно – ненависть к нему стала всеобщей.

– В том-то и дело, что чувства людей говорят одно, а трезвый расчет другое… О, этот Ярослав далеко пойдет. Он не зря решил в прошлом году не платить ежегодную десятину своему отцу. Тем самым он привязал к себе новгородцев.

– Поясните вашу мысль, – попросил Ильин.

– Раз с них перестали собирать эту дань в пользу Киева, они волей-неволей должны поддержать Ярослава. Ему нужна военная сила, он хочет завладеть троном.

– Отчего вы так думаете? Разве он может быть уверен, что ему удастся свалить отца?

– Я полагаю, этот Ярослав выдающийся интриган. Он ничего не начнет делать без предварительного обдумывания. Ход его рассуждений я представляю себе так: новгородцы поддержат меня, так как в случае победы могут требовать от меня привилегированного положения для своего города. Если же отступятся от меня, будут снова платить дань Киеву.

– А, вы хотите сказать, он просто развращает их этой подачкой?

– Именно это я имею в виду.

Ильин проникся уважением к аналитическим способностям купца. Не ведая и сотой доли того, что знал Виктор, он верно определял мотивы поступков Ярослава. Однако некоторые моменты в цепи рассуждений Фишера казались ему малоубедительными.

– Если принять вашу точку зрения полностью, то придется предположить: отказываясь платить десятину, Ярослав знал, что великий князь заболеет и не сможет пойти на него войной.

– А я допускаю, что сама эта болезнь была предусмотрена нашим князем, и Конрад хитро сощурился.

– То есть?.. То есть он каким-то образом ее вызвал? И зная наперед, что случится, решил одним ударом обеспечить себе военную поддержку со стороны новгородцев?

Конрад закивал и расхохотался, потирая руки, словно сам все это так логично устроил.

Ильин задумался. В словах немца определенно содержалось рациональное зерно. Но если Ярослав – отравитель собственного отца… Размышления его прервал вопрос Овцына.

– А какой смысл ему убирать отца, он и так, говорят в здешнем народе, прямой преемник его. Святополк-то, старший, в темнице сидит вместе с женой. Сживет, говорят, его Владимир со света. И за что он на него так прогневался?..

– Здесь Святополка «двуотцовщина» именуют, – с трудом выговорив русское слово, Конрад даже запыхтел от натуги. – Он ведь…

– Да-да, мы это тоже слышали, – перебил Ильин. – Я боюсь, вы собьетесь с мысли. Продолжите, ради бога, о тех соображениях, по которым Ярослав может желать смерти отца.

– Давайте поставим вопрос так почему в княжеской семье умирает сначала старший сын Вышеслав, затем второй сын Изяслав, после этого третьего по старшинству – Святополка – вместо того, чтобы назначить на княжение в Новгород, как положено преемнику великого князя, сажают в подземелье, а его законное место достается Ярославу. А вскоре сам великий князь заболевает… До сих пор нет никаких сведений об улучшении его состояния, а в этом возрасте…

– Вы полагаете, все эти смерти не случайны? Я готов согласиться с вами, что поссорить отца со Святополком Ярослав мог каким-нибудь образом подбросить порочащее князя письмо, например, но устроить несколько смертей?.. К тому же, я знаю, великий князь больше всех любит Бориса, который сидит на княжении в Ростове. Ходят упорные слухи, что именно его он хотел бы видеть на Киевском столе после своей смерти. Да и еще семь сыновей остается у Владимира, их ведь тоже со счетов не сбросишь.

– Не будем гадать. Мне кажется, скоро наступят решающие события…

Когда они остались втроем, Ильин сказал:

– Можно подумать, не мы с вами явились из будущего, а этот Фишер. Что ни слово, то в точку… Знаете, пятнадцатого июля великий князь умрет. А в тот же день, еще не зная о его смерти, Ярослав устроит кровавую баню лучшим мужам города и убьет больше тысячи человек.

Анна, еще продолжавшая злиться на Виктора за его ретроградные высказывания – именно в порядке наказания его она демонстративно молчала целых два дня, – теперь не выдержала.

– Ты должен немедленно предупредить новгородцев!

– А как же невмешательство? – сощурился Овцын. – Хочешь навсегда тут застрять? Или прибыть к себе домой, а в вашей усадьбе не папенька-генерал, а какой-нибудь подлец сиволапый…

– Прекрати! – крикнула Анна. – Вы что, сговорились меня нервировать?

– При чем здесь?.. – Овцын с выражением оскорбленной невинности воздел очи горе. – Просто представил себе: на простынях с вензелями Бестужевых-Мелецких скотина неумытая в лаптях валяется. Мороз по коже.

– Давайте не будем пикироваться, – вмешался Ильин. – Дело серьезное. Надо быстро решать, что предпринимать дальше.

– Надо предупредить, – твердо повторила Анна. – Какое может быть невмешательство, когда тысячи жизней…

Ильин поднял руку.

– Успокойся. Я целиком разделяю твой пафос. Если есть возможность спасти хоть одного человека, к чертям собачьим эту философию бесстрастия… Но, поверь, в данной ситуации мы ничего изменить в происходящем не можем. Подумай: как, под каким соусом мы вмешаемся? «Достопочтенные, я прибыл из будущего и по сообщениям летописей знаю…» Так, что ли?

Овцын саркастически улыбнулся и заметил:

– Тут соколику перышки и повыдергают.

– Да и кто вообще станет слушать немца? – добавил Ильин. – Нет, что ни говори, а изменить ситуацию мы не в силах. Самое лучшее, что мы можем сделать, как можно скорее убраться отсюда, если не хотим лишиться головы в грядущих междоусобицах.

Анна пожала плечами и, отойдя к двери, стала смотреть на двор, словно ей вдруг сделалось глубоко безразлично, что решат мужчины.

– Мне тоже здесь вот как надоело, – сказал Овцын, проведя ребром ладони по горлу. – И, в конце концов, мы сидели здесь для того, чтобы как следует присмотреться, привыкнуть, теперь, я думаю, мы вполне могли бы сойти за местных. Особенно в Киеве – там-то наше произношение всегда можно выдать за новгородское или еще какое-нибудь.

– Да, здесь диалект на диалекте. Как на торг выйдешь, так наслушаешься словечек. Кто окает, кто акает, кто пришепетывает, кто цокает…

Анна вновь повернулась к ним.

– Хорошо, мы отправились в путь… За кого вы теперь собираетесь себя выдавать?

– Вот и давайте обдумаем этот вопрос, – повеселевшим голосом предложил Ильин. – А то все препираемся да язвим…

– Если мы думаем забираться в разные глухие углы, где подвизаются всякие подвижники веры да оборотни, нам надо и занятие какое-то придумать для себя, не вызывающее подозрений, – проговорил Овцын.

– Мелкие торговцы. Вроде коробейников, какие в ваше время были, – сразу же отозвался Ильин.

– У нас их чаще офенями называли, – уточнила княжна.

– И у нас, – подтвердил Овцын.

– Хорошо, офенями нарядимся. Купим каких-нибудь безделушек…

– А как же с Анной-то? – озадачил его Овцын. – Офени с барышнями не путешествовали. Не-ет, надо что-то иное придумать…

Ильин задумался. В самом деле, какая профессия может дать гражданину одиннадцатого века свободу передвижения, тем более, что гражданин этот девица на выданье? Будь ты хоть семи пядей во лбу, общественные отношения тебе не переделать, табу не преодолеть.

– Знаете, – заговорила Анна. – Мне кажется, во все времена только одно занятие давало людям некоторую независимость… Искусство.

– Хм, смотря что иметь в виду, – отозвался Ильин. – Хорошо было в средневековой Англии – там бродячие комедианты по дорогам слонялись. А у нас на Руси одни скоморохи по этой части, но среди них, насколько мне известно, женщин не было.

– Я думаю, если мы станем представляться странствующими богомазами, это вполне удовлетворит любопытных, – сказала Анна. – Профессия настолько новая, настолько редкая для нынешнего времени, что еще не успел сложиться… как бы это сказать, взгляд на нее.

– Стереотип, – подсказал Ильин. – А что, пожалуй, ты и права. Людям искусства всегда прощались некоторые странности. Почему бы не извинить бродячему художнику то, что он берет с собой дочь. Она ведь так здорово растирает краски…

Он улыбнулся. Анна не выдержала и ответила тем же. Овцын хлопнул в ладоши.

– Ну вот и прелестно. Сегодня же покупаем необходимую одежонку, краски-кисти – и вперед.

– Надо продать немцам наши товары, – напомнила Анна, явив коммерческую жилку.

VII

– Ты, хозяин, спрашивал про Перынь – вона, гляди направо. – Пожилой гребец с дочерна загоревшим лицом, сидевший у рулевого весла, махнул рукой в сторону низменного берега, туда, где в реку выдавался мысок с сосновой рощей.

Среди медных стволов белели венцы недостроенного сруба. Несколько плотников неспешно взмахивали топорами.

– Слышь, хозяин, – продолжал рулевой. – Брось монетку в Волхов. Через полверсты в Ильмень выходим…

– А что, помогает? – спросил Ильин.

– Знамо дело, – отозвались сразу несколько гребцов.

Виктор достал из кожаной кисы на поясе серебряный пфеннинг и щелчком послал его метров на двадцать в сторону берега.

– Может, выйдем, посмотрим, где стоял Перун, – предложила Анна.

– Ну что ж, – Ильину и самому хотелось посетить капище.

– Чего глядеть-то, – сказал рулевой и мрачно сплюнул за борт. – Все как свиньи рылом изрыли.

– Правь к берегу, – распорядился Ильин.

Гребцы налегли на весла, и через минуту судно ткнулось в песчаную отмель.

– Давно по Ильменю ладьи водишь? – спрашивал Ильин, идя по широкой, плотно убитой тропе к холмику, видневшемуся за стволами священной рощи.

– Больше тридцати годов, – отвечал рулевой, утирая рукавом вспотевшее лицо. – Еще князь Владимир у нас сидел…

– Так ты и Добрыню видел, наверное?

– Как тебя. Вот тут на Перыни и видал. Требы тогда здесь творили – не помню, на Купалу или в Перун-день… Народу собралось – от самого берега стояли. А мы с робятами спозаранок от Ильименя плавились да и пристали, когда ладьи с Новгорода только показались. Первыми к капищу пришли…

Тропа вывела к новенькому срубу, поднявшемуся на два десятка венцов. Плотники, оседлавшие верхнее бревно, замерли с топорами в руках, увидев цепочку людей, вышедших из леса.

– Церкву рубят, – неодобрительно заметил один из гребцов. – Думают, на Перуновом холме поставят, так люди к ним ходить станут.

– Эх-ма! – сказал другой. – Скука-то какая: цельный уповод стоять да ихние козлогласия слушать…

Уповод – период от одного приема пищи до другого – был здесь основной мерой времени.

– Ну это ты загнул, – засмеялся рулевой. – Вполовину убавь, вот тогда правильно будет… А касательно скуки, это ты не соврал. Главное ведь что не понятно ничего. Я вот уж куда мужик сообразительный, не дадут робята соврать, а и то никак в толк не возьму ихние молитвы.

И, явно подражая кому-то, гнусаво пропел:

– Возрадуйся, Иерусалиме, и возвеселися, Сионе!..

Дружный гогот гребцов заглушил конец фразы. Долговязый парень с едва пробившимся на верхней губе пушком сказал, давясь от смеха:

– Ой, дядя Истома, ну прямо не отличишь… – и, заметив непонимающий взгляд Анны, объяснил: – Это он нашего попика Луку Жидяту передразнивает.

«Знать бы вам, что Жидята к вам лет через десять-пятнадцать епископом пожалует», – подумал Ильин.

Поднялись на всхолмие. Центр его был обведен глубоким рвом, от которого во внешнюю сторону отходили небольшие ответвления, подобно лепесткам огромного цветка. Заглянув в одно из них, Ильин увидел слежавшийся пласт золы и углей. Перепрыгнув через ров, прошел к центру окружности. И здесь виднелась черная линза, в середине которой торчали обгорелые остатки толстого ствола. Виктор понял, что здесь и стояло изваяние Перуна.

Оглянувшись, он заметил, что гребцы столпились перед рвом, с явным неодобрением взирая на Ильина. Овцын и Анна стояли в сторонке, с опаской поглядывая то на них, то на Виктора. Сообразив, что нарушил какие-то неписаные правила поведения в святилище, Ильин быстро раскрыл кису и, достав из нее пригоршню монет, с благоговейным выражением лица высыпал на кострище.

Широкий жест был воспринят с одобрением. В одно мгновение настроение мужиков переломилось. Они даже почувствовали себя неловко, ибо заподозрили богобоязненного человека в святотатстве. Гребцы заглядывали Ильину в лицо, старались сказать что-нибудь приятное, с прямо-таки рабской готовностью отвечали на любые его вопросы.

Через полчаса он во всех деталях знал, где горели жертвенные костры, как закалывали животных, принесенных Перуну, какие заклинания читались над девственницами, решившими посвятить себя служению богам.

Истома показал, как тащили опутанную веревками дубовую статую, в то время как первый новгородский епископ Иоаким Корсунянин следовал за ней, беспрестанно полосуя воздух медным крестом.

– А что же народ? – с возмущением спросила Анна.

– Смотрели да плакали. Против мечей не попрешь – дружинники-то в два ряда стояли – сунься поди…

Когда вышли на берег, Истома махнул рукой в сторону Новгорода, оставшегося внизу по течению Волхова.

– Туда поплыл. А когда под городским мостом, слышь ты, проплывал, кинул свою палицу на мост. Да и сказал будто бы: вы, новгородцы, меня не защитили, вот и станете теперь друг с другом сечься. Так и вышло.

– Я не поняла, кто палицу кинул, – сказала Анна.

– Перун, кто, – пренебрежительно взглянув на княжну, отозвался Истома. – Люди добрые ту палицу схоронили… Вот погодите, вернется еще Добрынюшка, заступник наш, ужо отдадут ему палицу эту. Посмотрим тогда, как запоете.

– Кто? – опять не поняла Анна.

– Никто, – досадливо огрызнулся рулевой. – Сигай в лодку, егоза. Дома не сидится, за отцом, вишь ты, увязалась. Слыханное ли дело!..

Критика косвенно относилась и к Ильину, но он счел за лучшее не обращать на нее внимания. Гребцов им предстояло сменить только на противоположной стороне Ильменя.

Как только ладья вылетела на озерную гладь, Истома весело распорядился:

– Суши весла!

Гребцы разом подняли лопасти на воздух и, подождав с минуту, пока с них стекут струйки ильменской воды, побросали весла на скамьи. Двое принялись деловито поднимать красный парус с желтым солярным знаком. Ильин кивнул на изображение и полувопросительно сказал:

– Даждьбог…

Рулевой заговорщически подмигнул ему и проговорил:

– Уже епископ-от подъезжал: зачем не крест святой на парусах нашиваете? А мы ему: несвычно, владыко… Опять же у варяг это в обычае – у тех, мол, еще и пострашнее чего увидишь, драконью голову ощеренную… Ну, сам понимаешь, супротив дружины – а она, почитай, наполовину из варяг, – не попрешь… Отвязался.

– Ему теперь не до парусов, – заметил молодой долговязый гребец. – В Деревской да Шелонской землях, люди бают, церкви христьянские где пожгли, где пограбили, а те, что целы остались, – впусте стоят…

Земли – так звались в Новгороде округа, подчиненные власти веча, действительно жили еще по старым языческим порядкам. Приходившие из волостей торговцы рассказывали, что люди наотрез отказываются погребать мертвых по новым обрядам, им диким казалось, что их плоть будут пожирать безглазые твари. Податель жизни огонь, которому предавали останки, как бы обеспечивал возрождение человека в другой жизни, превращая земную плоть в иную субстанцию.

В каждом событии, в каждом крупном явлении окружающего бытия славяне-язычники видели отголоски иного мира. Как-то, выслушав рассказ о свадебных обычаях дальней обонежской земли, Ильин неожиданно для себя процитировал пришедшее на память стихотворение Владимира Соловьева:

 
Милый друг! Иль ты не видишь,
Что все видимое нами
Только отблеск, только тени
От незримого очами…
 

Собеседник, пожилой кряжистый купчина, пораженно умолк. Мелодично льющаяся речь, каким-то чудодейственным образом претворенная из обыденной, всегда действовала на людей этой эпохи подобно магическому заклинанию. Собственно говоря, назначение поэзии так и понималось: сообщить высшим силам о желаниях и надеждах людей. Оттого и непохожесть высокого слога сказителей и жрецов воспринималась как должное – негоже с богами изъясняться на будничном наречии.

Повседневная речь славян оказалась куда ближе к разговорному языку двадцатого века, чем мог раньше судить Ильин по письменным памятникам. Книжное слово всегда воспринималось древними как некая аналогия священного косноязычия шаманов и прорицателей. Тем более что авторами книг целые века были исключительно монахи и священники – конкуренты поверженной религии. Им собственным творчеством необходимо было доказывать свою приобщенность к мистическим стихиям, к невидимому миру.

Стихи Соловьева, непривычные по звучанию, несомненно, были восприняты как некий ритуальный текст, а заложенная в них мысль усвоена без дополнительных разъяснений. Это в очередной раз подтвердило убеждение, сложившееся у Ильина: сущность религиозного сознания, с готовностью принимавшего разделение на здешний и нездешний миры, остается неизменной несмотря на изменение форм культа. Именно это и позволяло ему без особого труда находить общий язык с последователями славянских верований, хотя он был едва знаком с их догматикой и богослужебной практикой.

У Овцына, выросшего в условиях полного и безраздельного господства христианства, беседы Виктора с язычниками вызывали усмешку, он старался не принимать участия в обсуждении примет русалок, способов распознавания мест обитания нечистой силы вроде леших и водяных. Да и Анна не могла без иронических ухмылок слушать подобные разговоры. Так что филологу приходилось взвалить на себя эту деликатную ношу…

– Надобно тебе сказать, хозяин, что оборотень в наших местах не такой частый гость, как на Днепре. Возле Смоленска – там да, там проходу не дадут. А у нас больше упырь балует. Лешак опять же заломать может. И всякая иная нежить ведется. Вот, к примеру, деревня Черный Бор, где у вас ночлег после Ильменя будет, – там баенник зловредный завелся.

Заметив недоверчивый вопросительный взгляд Анны, словоохотливый Истома стукнул себя в грудь кулаком и сказал:

– Да лопни у меня селезенка, коли вру. Сам в той бане парился – чур меня, чтоб я еще раз в нее сунулся. Не веришь, егоза? Вот попроси у отца, чтоб он на ночлег в третью избу с северного краю попросился – сам увидишь, какие там дела творятся. Не только баенник шалит – там и домовой, говорят, шалопутный какой-то, и дворовой будорага. Ужасть берет.

– Ладно, проверим, – прервал его Ильин. – Ты лучше про оборотней докончи. Ты начал с того, что его по волчьей шерсти на голове можно узнать.

– Правильно, – кивнул Истома. – Потому и зовут по-иному волкодлак. Он то так, то так перекинется – ино человеком, ино зверем. Ежели волка встретишь, смотри на задние лапы: колени вперед, как у человека, значит, оборотень. Убивай смело – он как подохнет, человеком обернется… А ежели приметил такого малого, у которого клыки из-под губы торчат и волос на загривке дыбится, тоже не теряйся, тем, что есть под рукой, бей…

– А если ошибешься? – с едва скрытой язвительностью спросила Анна.

– Сколько случаев было, никто еще не ошибся, – Истому явно раздражала во всем сомневающаяся дочь хозяина, и, отвечая ей, он даже не удостоил ее взглядом…

– Ты очень хорошо рассказываешь, – Ильин поспешил поощрить рулевого. Не обращай внимания на мою девчонку – без матери выросла, овдовел я, когда ей два дня было. Все с мужиками, вот и набралась вежества.

Анна уничтожающе сверкнула на него глазами, но промолчала.

– Вожжой ее постегай, хозяин, – хохотнул один из гребцов. – Или вицу вырежь – ладно прилипает к мягким местам.

Княжна и на этот раз сдержалась, хотя Ильин опасался, что остряку достанется хороший разряд. Прижав к груди голову Анны, Виктор с нежностью погладил ее по волосам. Взгляд Овцына красноречиво засвидетельствовал, что полномочия мнимого отца явно превышены.

Когда вернулись к нечистой силе, Истома продолжил перечень признаков нежити.

– Ежели опасаешься, что ребенок упырь, погляди ему в рот – у него должно быть два ряда зубов…

– А как же становятся ими? – поинтересовался Овцын. – Или от рождения это кровопийство?

– Нет, зачем. Портят. Если тебя, скажем, упырь укусит, ты сам таким сделаешься. Целые деревни в упырей превращаются.

Василий передернул плечами.

– Я ему укушу. Зубы проглотит.

– Это ежели живой ты будешь – может, и отобьешься… А коли ты мертвый в гробу лежишь – да через него черная кошка перескочит? Вдругорядь упырем станешь, из могилы почнешь выбираться, на живых кидаться… Самоубийца тоже может кровопивцем сделаться, колдун…

– Как же спастись от них? – деловито узнал долговязый гребец.

– Заговоры надо знать, – с превосходством сказал Истома. – Да по кладбищам не шататься по ночам. А уж ты-то, Поздей, как меду наберешься, куда только не залезешь.

Гребцы дружно засмеялись – видимо, рулевой верно нащупал болевую точку долговязого.

– Скажи, уважаемый, – обратился Ильин к Истоме. – Ты вот все о признаках нежити говорил. Но ведь еще важнее знать, где она обитает, чтобы ненароком с ней не повстречаться.

– Разумно толкуешь, хозяин… Первое дело – болота, там всякая злая сила кишит. Только зевни – она тебя в трясину и утащит. Второе место, излюбленное нечистью, – банище. Без надобности туда тоже не суйся, особо по ночам. И перекрестков дорог бойся – там бесы невидимым образом хороводят. Видал, наверное, как на росстанях пыль столбом крутит – то не ветер балует, то ведьмину свадьбу нечисть справляет. Брось нож в такой хоровод пыли, он враз рассыплется, а на земле кровь увидишь. Пойди потом в ближнюю деревню да по домам погляди внимательно – обязательно какую-нибудь бабу с рукой либо щекой замотанной найдешь. Та ведьма и есть.

– М-да, – задумчиво произнес Ильин. – Вся поднебесная некими бесплотными силами заселена, того и гляди на кого-нибудь налетишь.

– А как же, – закивал Истома. – Ведь их, нечистиков разных, многие тыщи. Какое дело ни возьми – им некий дух заведует, добрый либо злой. Даже и у христианских попов так заведено: за лошадями один святой приглядывает, за курями другой, в бабьих печалях третий помогает. Совсем как у нас.