Текст книги "Все кошки смертны, или Неодолимое желание"

Автор книги: Сергей Устинов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

Я помог ему добраться до тахты, уложил на подушку и прикрыл одеялом. Но перед тем, как окончательно провалиться в забвение, он сонно пробормотал:

– Представляешь, а? Демонстрация рабов в Древнем Риме под лозунгом: «Да здравствует фе-до-да-лизм ― светлое будущее всего человечества!»

Несколько минут я еще посидел рядом с ним, как мать над засыпающим младенцем. Особой умильности при виде этого дитяти, с каждым вздохом испускающего пивные миазмы, я не испытывал. Но убедиться в крепости его сна мне было необходимо. Вантуз уже один раз напугал меня до полусмерти неожиданным пробуждением, и сейчас я хотел иметь твердые гарантии. Ибо намеревался воспользоваться его, говоря юридическим языком, беспомощным состоянием, чтобы завладеть самым ценным, что у него имелось: информацией.

Петь колыбельную не понадобилось: объятый морфеем стрингер сам издавал не меньше звуков, чем маневровый паровоз на сортировочной станции. Я пересел к компьютеру, включил его и под эту музыку стал нетерпеливо ожидать, что преподнесет мне Вантуз в компании с «Виндоуз»: наличие элементарного пароля на вход могло напрочь поломать мои далеко идущие планы.

Но никаких паролей не было. Прямо на «рабочем столе» обнаружилось то, что я ищу: папка «Мои документы». Хотя судя по тому, что мне известно о стрингере Ванине, документы там должны были быть как раз чужие.

Мышка дернула хвостиком ― «открыть». И моим глазам предстала полная сокровищ пещера Аладдина. Вот они, бомбы-то, запоздало сообразил я. Заряженные по полной программе ― из-за такого и впрямь убить могут. Дух захватывало от одних только имен файлов, в которых мелькали названия госучреждений, банков, корпораций вперемешку с фамилиями высших чиновников и олигархов. Иногда они сопровождались не всегда до конца понятными, но зато многозначительными пояснениями типа: «Минфин. Орал». «Совбез. Венерики». Все было такое вкусненькое, что я не знал, с чего начать. Но потом, вспомнив о тематике последних статей Вантуза, ткнул курсором в строчку, где значилось: «Алюминий. Кто. Кого. Куда».

Песочные часы на мониторе как-то подозрительно торопливо сделали привычное сальто-мортале, и передо мной высветился девственно чистый экран. Ни текста, ни картинок.

Как говорится, пусто-пусто.

Я вернулся в «Мои документы» и попробовал открыть другой файл с заманчивым именем «Лидеры партий. Счета».

Та же картина. Под названием «Белый квадрат».

Уже минут через двадцать, проявив упорство, достойное, как непременно заметил бы Прокопчик, лучшего применения, я удостоверился, что в компьютере Вантуза нет ни одного байта содержательной информации ― все стерто, включая «телефонную книжку». После чего оставшиеся завлекательные названия выглядели как гнусное издевательство.

Единственное, что мне оставалось, это попытаться установить, когда же это случилось. Я снова вошел в «Мои документы», и тут уж мне не понадобилось проводить кропотливых исследований: все как один файлы были изменены в одно и то же время, с интервалом в минуту-другую.

А именно сегодня, между пятью и шестью часами утра.

13

Вообще-то мысли специально инспектировать Прокопчика на предмет выполнения моих руководящих указаний у меня не было. Просто путь от Преображенки домой пролегал соблазнительно близко от офиса «Фаруса». И искушения я не преодолел.

Честно говоря, мне и самому было интересно взглянуть если пока не в лицо предполагаемому противнику, то хотя бы на его фасад. Но по прибытии на место я обнаружил, что оказался там в нужное время: события стали разворачиваться, едва я успел припарковаться на противоположной стороне улицы.

«Фарус» располагался на Бауманской, в суперсовременном офисном здании, смахивающем на кубик Рубика с вывернутыми в разные стороны гранями, отливающими на солнце черно-серо-голубыми оттенками. Глядя на этого архитектурного монстра, определить, где окна, есть ли они вообще, а уж тем более, что за ними, было невозможно. С боков его обжимали тоже в свое время царапавшие глаз обывателя конструктивистские коробки с квадратными оконными переплетами и прямоугольными эркерами, но сейчас рядом с «Фарусом» они смотрелись как старомодные старушки из скверика.

Обе стороны улицы перед зданием были уставлены сверкающими лаком дорогие машинами, но старенькую «короллу» Прокопчика, втершуюся между двумя «мерседесами», я приметил сразу. В ней никого не было, из чего я умозаключил, что выбор между геморроем и тромбофлебитом сделан моим помощником в пользу последнего. Оставалось обнаружить его наблюдательный пункт, оценить качество выбранной позиции, и инспекцию в целом можно было считать законченной.

Достав из «бардачка» маленький, но довольно мощный «цейс», я принялся с его помощью методично обшаривать пространство. Но когда в окулярах наконец мелькнула знакомая шевелюра, бинокль чуть не выпал у меня из рук: Прокопчик не стоял, не сидел и даже не лежал ― он вприпрыжку несся по тротуару!

Представить себе, что мой бравый ассистент, еще сегодня утром с трудом передвигавшийся с помощью костыля, спешит за повторным переломом, было невозможно. Мысль о чудесном исцелении под влиянием снизошедшей на него благодати я тоже отмел. Оставалось предположить, что на столь отчаянное поведение беднягу подвигли какие-то экстренные обстоятельства, заставившие его мужественно презреть боль и угрозу здоровью.

Обстоятельства эти могли быть двух родов: либо Прокопчик за кем-то гнался, либо кто-то гнался за Прокопчиком. Выискивать в густой толпе движущийся объект с помощью бинокля дело безнадежное. Я отбросил его на сиденье и постарался окинуть панораму невооруженным взглядом. Результат получился неожиданный. Мне открылось, что Прокопчик и впрямь преследует идущего впереди него человека ― и этот человек сильно смахивает на моего закадычного приятеля Мерина. Но и самого Прокопчика тоже «ведет» некто. Который даже не смахивает на моего пензенского коллегу Малого-Малая. Это он, голубчик, и есть.

Выскочив из машины, я пристроился этой кавалькаде в хвост, искренне надеясь, что уж я-то замыкающий. И мне вдогонку не устремился какой-нибудь все еще пылающий жаждой мести Бульбочка или кто-то из его столь же симпатичных дружков.

Но надолго наш променад не растянулся. Я увидел, как притормаживает, теснясь к стенке, Малай. Где-то впереди в потоке прохожих остановилась и макушка Прокопчика. Я тоже встал на прикол за киоском с прохладительными напитками и, воспользовавшись антрактом, решил все-таки выяснить, что здесь происходит.

Набрав мобильный Прокопчика, я поинтересовался:

– Ты чем сейчас занят?

– П-преследую наступающего противника! ― бодро отрапортовал он. И, не скрывая торжества, сообщил: ― Объект Мерин вышел из офиса ― так что с тебя ф-фантик! И никогда больше не спорь со старым м-мудрым Прокопчиком!

– Когда караван поворачивает назад, хромой верблюд оказывается впереди, ― заметил я, привычно сбивая с него избыточную спесь. Но услышав в трубке вопль возмущенного пророка, решил во что бы то ни стало не дать втянуть себя в дальнейшую дискуссию и командирским голосом потребовал доложить, что делает сейчас Мерин.

– П-пополняет запасы ф-фуража.

– В смысле?

– В смысле п-пасется на просторах супермаркета. Метет в корзинку все подряд ― надо п-полагать, потом двинет п-прямо в стойло.

Я на минуту задумался: определить место проживания Мерина представлялось делом заманчивым. Но и сообщать Прокопчику, что за ним хвост, мне не хотелось. Это могло привести к утрате им естественности поведения, а я в данный момент был в этом не заинтересован.

– Хорошо, ― сказал я. ― Веди его помаленьку, только не зарывайся. Когда он где-нибудь осядет, позвони.

После этого я решительно и уже не скрываясь направился прямиком к Малаю.

Пензенский Мегрэ стоял, меланхолически прислонившись к водосточной трубе, и ел мороженое из вафельного стаканчика. При виде меня он дернулся и откусил слишком большой кусок.

– О! ― обрадовался я, делая вид, что только сей момент наткнулся на него взглядом. ― Какими судьбами?

– Моматривау мостоприммематильмости, ― катая во рту ледяной шар, с выпученными глазами промычал он.

– Осматриваешь достопримечательности ― это хорошо, ― поощрил я, дружески беря его под ручку. – Царь-пушка, Царь-колокол. Москва ― столица нашей Родины. Еще можно в уголок Дурова сходить. Я сейчас как раз в ту сторону еду, могу заодно с контрамарочкой помочь ― у меня там билетерша знакомая.

Он посмотрел на меня с ненавистью ― холодной, как кусок мороженого, застрявший у него в глотке. Но я, не обращая внимания на этот ледяной прием, уже весело увлекал его в противоположную от Прокопчика с Мерином сторону. Малой-Малай, осознав всю бесперспективность своего дальнейшего здесь пребывания, уныло и неохотно, но все же поплелся вслед за мной.

Я завез его подальше, как младенца в темный лес, и ссадил где-то в центре наших каменных джунглей. После чего немедленно набрал Прокопчика.

– П-птичка в гнездышке! В смысле, Мерин на конюшне! ― бодро доложил он. ― Д-довел до места, жду начальственных указаний!

– Где он живет?

– Недалеко, на С-семеновской.

– Номер квартиры накнокал?

– С-слишком много хотите от бедного инвалида! – поник голосом Прокопчик. ― Мне сейчас только по лестницам с-скакать…

– Так чего ж ты там делаешь? ― удивился я.

– Т-тачку его сторожу. Выйдет ― еще маленько п-попасу.

– А если не выйдет? До самого утра?

Ответом мне было обиженное сопение в трубке.

– Ладно, ― вздохнул я. ― Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы пеленки не пачкало. Сторожи дальше. Когда надоест, приезжай ужинать.

Но везунчик Прокопчик все-таки высидел свое.

Поэтому не приехал, а позвонил ― и голос его в трубке дрожал от возбуждения. Я как раз заканчивал изучение пензенской флэшки. Ее содержание оказалось настолько странным, а местами страшным, что мне, еще погруженному в бредовый мир Светки Михеевой, не сразу удалось врубиться в победные реляции своего помощника. А когда вник наконец, чего он такое говорит, то не поверил ― информация выглядела адекватно разве что в контексте просмотренного только что репортажа из сумасшедшего дома.

Но поверить в конце концов пришлось: голос Прокопчика хоть и дребезжал от рвущегося наружу адреналина, в целом звучал вполне убедительно. В результате я опрометью выскочил из конторы, прыгнул в машину и полетел по названному им адресу ― где-то в районе Пресни.

Мысли в голове перескакивали друг через друга, как шары в лотерейном барабане, но нужный шарик никак не выкатывался. Я решил отставить покуда в сторону рассказанное Прокопчиком до встречи с ним, а дорогой сосредоточиться на Светке. Вернее, на той записи с ее участием в главной роли, что передал мне Панич.

Михееву держали в смирительной рубахе.

Это говорило о том, что чисто медикаментозными средствами врачам снять приступ не удалось. Или наоборот, оно и не входило в их задачу. Я не большой специалист в области практической психиатрии, но даже мне известно, что хорошая доза столь любимого нашими докторами аминазина вполне способна лишить желания буянить даже бешеного слона. Одновременно она, доза, лишает также и способности не только связно излагать свои мысли, но собственно мыслить в привычном понимании. Речь уже, конечно, не о слонах, а о людях. О Светке Михеевой, в частности.

Напрашивался вывод: находящуюся в чрезвычайно возбужденном состоянии девицу не вырубили потому, что требовалось «аудио-визуальное исследование течения заболевания непосредственно в момент приступа», что называется, «в горячем состоянии». Так или почти так будет потом записано в истории болезни.

Но у меня закралось сильное подозрение, что именно это исследование проводилось не в полном соответствии с духом и буквой клятвы Гиппократа. По просьбе местного олигарха Панича оно записывалось на видео для последующей передачи не имеющему отношения к медицине лицу. И имело цель отнюдь не научную и не лечебную.

Это был допрос.

– Тебя зовут Светлана?

– Да.

– Михеева Светлана?

– Д-а-а… (с нарастающим возбуждением, дальше сквозь рыдания и попытки вывернуться из смирительной рубашки). Я Светик, Светулик, лапулик, мамулик!… Ма-а-а-мочк-а-а-а!..

Из угла, загораживая пол-экрана, выдвигается чья-то широкая спина в мятом белом халате, и запись обрывается: кто-то выключил камеру.

То ли экономили гигабайты. То ли решили, что дальнейшее не стоит фиксировать даже в конфиденциальном порядке.

Экран загорается снова. Как ни странно, больную не отправили в палату. Видно, ей чего-то дополнительно вкололи, подуспокоили и продолжают расспрашивать. Или допрашивать. Судя по таймеру в левом нижнем углу, за кадром прошло всего минут двадцать. Этакая психиатрическая «скорая помощь».

Интересно, сколько Петр Борисович Панич отвалил в качестве гонорара за эти эксклюзивные медицинские услуги?

– Ты была в Москве?

Кивок ― словно шея надломилась, и подбородок бессильно упал на грудь.

– И что ты там делала?

Светка что-то неразборчиво бормочет себе под нос.

– Поднимите ей голову. ― Две волосатые оглобли возникают из-за кулис и берут девушку за виски, бесцеремонно разворачивая. ― И что ты, говоришь, там делала?

– Умирала…

– Умирала? От чего?

– Ни от чего. Умирала…

Пауза. Ответ поставил в тупик даже бывалого интервьюера по ту сторону голубого экрана.

– Ты болела?

Отрицательное движение головой.

– Несчастный случай? Попала в аварию?

– Нет…

– Но тебе было плохо, да? ― Голос не спрашивает, а утверждает. И натыкается на неожиданную преграду.

– Хорошо…

– Тебе было хорошо? ― голос не скрывает удивления.

Кивок.

– Тогда почему же ты умирала?

В ответ ― молчание.

За экраном другой голос, сипловатый и чем-то смутно знакомый, замечает скользящим полушепотом, обращаясь явно не к Светке, а в сторону:

– Может, не в прямом смысле, а? В переносном?

Первый голос, демонстрируя отменную реакцию,

тут же врубается:

– Умирала ― от горя?

Молчание.

– От стыда?

Молчание.

– От любви, от счастья?

Неожиданно впервые за все время разговора Светка сама вскидывает голову, в ее интонациях появляется что-то похожее на жизнь.

– Любовь ― счастье, ― произносит она невыразительным тоном, но остается непонятно: то ли это первое развернутое сообщение, то ли просто эхо последнего вопроса.

Видимо, сомнение возникает не только у меня. Задающий вопросы обращается в сторону, к тому, кто подкинул идею насчет переносного смысла, и вполголоса разъясняет:

– Она сейчас загружена, сознание сужено, как тонкий лучик в темноте. Ей легко даются лишь простые ассоциации. Что называется, первого круга. Нам это на руку, мы можем многое узнать. Лобовыми вопросами, знаете, как при игре в шарады. – И снова направляет скальпель голоса на пациентку: ― Любовь ― это счастье, полностью с тобой согласен. Ты в Москве кого-то любила?

Тут снова возникает второй голос.

– Черт! ― погромыхивает он, явственно сдерживая отрицательные эмоции. ― Черт, ерунда какая-то. Любили друг друга, зачем тогда умирать?

– Погодите, ― отмахивается первый голос с досадой. ― Примитивные подходы здесь не годятся: обстоятельства бывают самые разные. ― И в подтверждение режет следующим вопросом:

– Он был женат?

– Да…

– Видите! ― торжествующе ― за кадр. И участливо ― Светке: ― Он был намного тебя старше?

– Да…

– А чем он занимался?

– Убивал меня…

За мерцающим экраном, на котором сгорбилась неподвижная фигура девушки, возникает не пауза даже, а долгая тишина. Первым срывается вопросом нетерпеливо рокочущий голос, и я наконец признаю в нем моего нового друга и клиента Петра Борисыча Панича:

– За что убивал-то?

– Любил…

– Кого? Тебя?

– Меня…

– Убивал, потому что любил?

– Да!

После чего в глубине заэкранья возникает короткая, но бурная перепалка.

– Бред! Бред! ― горячится Панич. ― Она просто бредит ― и все!

Ему возражают сдержанно, но твердо:

– Па-а-прошу больше не вмешиваться! Мы с вами в медучреждении!

– Как не вмешиваться?! Как ― не вмешиваться? Вы ее что, не можете привести в адекватное состояние?

– Адекватное состояние? ― это уже говорится с нескрываемой язвительностью. ― Она больна! Душевно больна. Вы вообще представляете, что такое ― душевнобольной? Ее вчера из петли вынули! То, что вы видите, это и есть, к вашему сведению, адекватное состояние! Адекватное заболеванию, ясно?

– Ну тогда… Тогда… Я ничего не понимаю… ― Панич растерян.

А его оппонент стремительно занимает господствующие высоты:

– Зато я понимаю. Продолжим. Света, а как его звали?

– Кого?

– Того, который тебя любил? И э… убивал?

– Не знаю…

– Бред, я же говорю ― бред! ― сквозь сжатые эу-бы выпихивает из себя невидимый миру Панич. – Лучше сразу спросите ее про Марту. И если она ничего…

– Успокойтесь, ― обрывают его. ― Я же просил вас не вмешиваться! ― И вновь к Светке: ― Он что, не называл своего имени?

Молчание.

Но пытливый ум психиатра не знает покоя.

– Он назывался не своим именем?

– Да.

– Каким? ― в голосе заметно скромное торжество профессионала.

– Разными…

– К чертовой матери! ― уже не говорит, а шипит откуда-то из-за правой нижней рамки экрана Панич. ― Вы что, не видите, какую околесицу она несет? Спрашивайте про Марту!

– Хорошо. ― Доктор выкидывает белый флаг. – Хорошо. Как пожелаете. Ты в Москве жила одна?

– Одна…

– А разве не с Мартой?

– С Мартой…

– Так одна или с Мартой?

– Одна… С Мартой…

– А чем занималась Марта?

– Она умирала…

Остальные записанные на пленку беседы почти ничего к сказанному не прибавляли. Дополнительно из них можно было узнать разве что Светкина подруга Марта тоже любила. И тоже была любима. Человеком без имени, а вернее, с разными именами, основное занятие которого состояло в том, чтобы убивать Марту.

Здесь круг замыкался.

Я был безусловно согласен с Паничем: все это выглядело полнейшим бредом, причем в самом что ни на есть прямом смысле. Но нельзя было не согласиться и с психиатром: поскольку Марта и Светка начинали свою московскую карьеру с помощью Нинель и ее благонравного отчима, в дебрях этого бреда могла таиться отгадка многих мудреных загадок. Вот только дебри покуда выглядели непролазными.

Кроме записи разговора с Михеевой на флэшке имелся еще какой-то файл. Я ткнул мышкой. В нем тоже хранилась видеозапись. Прокрутив ее в ускоренном темпе, я догадался, что это фрагмент школьного самодеятельного спектакля, относящегося еще к идиллическому периоду жизни Марты. У них под рукой не оказалось другой флэшки, и разговор со Светкой записали туда же. Фрагмент занимал всего несколько минут, самый конец представления. Я вернулся в начало, решив просмотреть и его: по крайней мере двое фигурантов моего расследования присутствовали там крупным планом.

Декорация выглядела вполне условно: угол дома с крыльцом, размытые контуры деревьев. На авансцене, тесно прижавшись друг к другу, стояли три девушки в длинных платьях. Одна была мне не знакома, а в двух других я опознал Марту и Светку Михееву. Светка, на мой вкус, играла не слишком талантливо: текст произносила с избыточным завыванием, жеманно заламывая руки. Но текст меня и не волновал ― только лица. Я прикинул, что отсюда можно будет распечатать несколько фотографий девчонок в разных ракурсах, и надо не забыть дать соответствующее указание Прокопчику. Палец уже тянулся к кнопке, выключающей компьютер, когда до меня стали доходить произносимые со сцены слова, и я остановился.

– Они уходят от нас, ― нараспев говорила Светка, ― один ушел совсем, совсем навсегда, мы останемся одни, чтобы начать нашу жизнь снова. Надо жить… Надо жить…

Господи, о ком она?! Опять об этих, что ли, которые любили, убивали и уходили? На какое-то мгновение мне показалось, что передо мной тоже кусок допроса в психбольнице. Меня пробрал озноб. А тут еще третья, незнакомая мне девушка, бросилась в объятия молча стоящей рядом Марты и возвестила высоким прерывающимся голосом:

– Придет время, все узнают, зачем все это, для чего эти страдания, никаких не будет тайн, а пока надо жить… надо работать, только работать!

У меня вспотел лоб, плечи покрылись мурашками. Я уже не слышал половину произносимого текста, лихорадочно пытаясь понять. О каких таких страданиях речь?! Это ведь давняя запись, еще пензенского периода! А тут и Марта, наконец, зашевелилась, обняла за плечи своих товарок и заговорила, глядя прямо в объектив камеры. Я включил сознание на ее словах:

– Будем жить! Музыка играет так весело, так радостно, и, кажется, еще немного, и мы узнаем, зачем мы живем, зачем страдаем… Если бы знать, если бы знать!

Как-то враз отлегло от сердца: да это же Чехов, «Три сестры»! Я узнал пьесу по этой последней классической фразе ― даже фильм такой есть: «Если бы знать». Марта на сцене еще раз повторила свое сакраментальное «Если бы знать, если бы знать!», и дали занавес.

Какой же я кретин, думалось с облегчением. Ну надо ― классика испугался! Но с другой стороны – бывают же совпадения… Спятившая Светка Михеева говорит: «Они уходят от нас, один ушел совсем, совсем навсегда, мы останемся одни, чтобы начать нашу жизнь снова. Надо жить… Надо жить…» А потерявшаяся неведомо где Марта практически пророчествует: «Еще немного, и мы узнаем, зачем мы живем, зачем страдаем…»

Как говорится, вот вам искусство, а вот вам жизнь ― и поди их разбери.

Но надо было возвращаться к работе. Итак, что у нас в активе?

Светка и Марта жили в Москве, мечтали стать то ли актрисами, то ли топ-моделями, а пока что занимались тем, что «умирали».

У них были возлюбленные с разными именами, главное дело которых состояло в том, что они своих любимых «убивали».

Убивали ― но не убили.

А те умирали ― да не умерли.

(Хотя на сто процентов это можно утверждать только в отношении Михеевой. Марта не выходит на связь уже две недели, что наводит на нехорошие предположения.)

Что же все это означает?

Какая-то невинная игра, столь ужасным образом трансформированная больным мозгом?

Или некий единичный случай на фоне психического растройства стал своего рода фобией? Случай, поразивший впечатлительную девицу настолько, что оказался больной головой возведен в ранг бесконечно повторяющегося явления…

А что, вполне возможно! Как рабочая версия.

Я поймал себя на том, что все время помимо воли хочу найти Светкиной болезни какое-нибудь рациональное объяснение. Даже не столько рациональное, сколько трактующее все происходящее на привычном, бытовом уровне. Но ведь Марта-то пропала! Но ведь Светка-то спятила! Почему я все время механически выношу эти факты за скобки? Упорно отделяю их от бреда Михеевой?

Комплекс Мити Карамазова, как сказал бы Костя Шурпин, замечательный писатель и большой знаток всяких умных и ненужных сведений. Механизм подавления отрицательных эмоций.

Но если за всем этим стоит что-то действительно серьезное и страшное, надо немедленно прекратить ломать себе голову бесплодными размышлениями. Чтобы не поддаться соблазнительной очевидности ложных выводов. Все кошки смертны, Светка Михеева смертна, следовательно…

А заняться нужно тем, что составляет суть и основу моей профессии: сбором информации. Которая одна только и может пролить свет на всю эту несусветицу. Тем паче что я уже катил по брусчатому настилу Пресни к ожидающему меня со своими сногсшибательными новостями Прокопчику.