Текст книги "Бастион: война уже началась"

Автор книги: Сергей Зверев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Я прислонилась к стеночке. Голоса выстраивались в невообразимо грязное сольфеджио, где вместо тривиальных нот звучали отдельные, вырванные из контекста фразы. Видит бог, человек с воспаленным воображением нашел бы в этом некую систему…

– О, он видел дерево Бо – бенгальский фикус, под его сенью на Будду снизошло просветление…

– А прежде он переродился… Пятьсот пятьдесят раз…

– Ой, я сегодня такая ворона…

Бред соседей становится пыткой. Я заткнула уши, стала сползать по мягкой стеночке. Но говор уже сидел в мозгу, и шум прибоя в закупоренных ушах лишь обострял восприятие окружающего сумасшествия. Звучание стало обретать объем, многомерность…

Невесть откуда взялся пожилой господин с резиновым лягушонком в зубах. Подполз на четвереньках и жадно на меня уставился. Я отняла ладошки от ушей – какой прок? – закрыла лицо. Нельзя видеть то, что я видела. Это клиника. Без кавычек. И люди, в ней сидящие, – сумасшедшие. Их сделали таковыми. И меня сделают. И не вылечат. Спасибо.

Пролетела вечность. Я убрала ладони. Тип напротив обладал завидным терпением. Поскрипывал лягушонком и тихо скулил. Потом протянул мне свою обглоданную игрушку:

– Будешь?

Нет, этот маразм не описать. Я покачала головой. Какой-то внутренний голос вкрадчиво посоветовал – ты не выделяйся. Очень настойчиво посоветовал. Сиди и соответствуй. Проживи незаметно. Такое ощущение, что этот внутренний голос находился не во мне, а витал где-то под люстрой.

– Не-е, жуй сам, – прошептала я. – Пока не хочется…

Человечишко обиженно проглотил соплю… И вдруг я услышала легкий посвист. Такое ненавязчивое звучание вокруг головы. Свистел не этот хмыренок. Отнюдь. Физически ощутимая, непахнущая масса, похожая на тяжелый воздух, стала обволакивать мои плечи. Я поздно спохватилась и поняла, что дуновение исходит от стен. Мягкие, покрытые пористой тканью вроде велюра, они вполне могли служить каналом для ввода в помещение невидимой субстанции. Да и этот дурковатый «скафандр», возникший в пластилиновой памяти… Я попробовала встать, но, очевидно, передумала. Махнула рукой. Куда бежать-то? Когда тут день открытых дверей?

Все, на что я сподобилась, – задержать дыхание. Не надо суеты. И истерику отбрось. Какой тебе с нее прок? Приемли. Упростись. Думай…

На роль валаамовой ослицы, митингующей супротив изуверств, я сегодня уже не годилась. Задерживать дыхание – глупо. Ну двадцать секунд, ну тридцать… Я вдохнула насыщенный мерзостью воздух и напоследок успела отметить две вещи. Первая – нездоровое возбуждение в зале. И вторая – моя рука, протянутая к лягушонку.

– Дай-ка мне вот это…

Вот и вопрос – что чувствует и как воспринимает мир безумствующий индивид? Теперь я твердо знаю: он не чувствует и не воспринимает. По крайней мере в последней стадии своей болезни.

Я очнулась от того, что меня хлестали по щекам. Сознание возвращалось урывками: ударят – очнусь, не ударят – сплю. Но когда частота оплеух стала убыстряться, поневоле пришлось приходить в себя. Первым делом вернулись ощущения: боль, наличие свежего воздуха. Потом – слух. Мягко гудел кондиционер, доносились голоса, пробивая заслоны в ушах.

– Пульс ровный, давление в норме, – сообщил мужеский голос.

Что-то отклеилось от моих запястий.

– Замечательно, – отозвался женский. – С ней можно работать. Наконец что-то стоящее.

Я продрала глаза. Буря в стакане улеглась. Помещение было окутано мягким светом. На переднем плане на стационарной тумбе, окрашенной в молочный опал, возвышалась видеодвойка.

Откуда ни возьмись появилось женское лицо, окаймленное каштановыми кудряшками.

– Вы меня слышите?

– К сожалению, – прошептала я.

– Меня зовут Оксана Францевна Зиггер. А вас?

– Вы апостол добра?..

– Меня зовут Оксана Францевна Зиггер. Я врач. А вас?

– Даздраперма Гуськова… – прошептала я. – Эсквайрша…

Возникла неловкая пауза. Затем мужской голос неуверенно предположил:

– Шутит.

– Самое время, – согласилась женщина. – Что лишний раз подтверждает мои выводы.

Ей было лет под сорок. И имела она не самую типичную для садистки внешность. Довольно приятную, невызывающую. Продолговатое лицо, серьезные глаза. Под глазами – тени усталости. На лбу морщинки, фигура – в самый раз, не толстая, не тонкая. Правда, волосья изрядно рыжие.

– Вы готовы ответить на ряд вопросов? – спросила она серьезным тоном.

– Я всегда готова… – прошуршала я.

– Отвечайте серьезно. Помните – чем раньше мы закончим, тем раньше освободимся, и вы пойдете спать. Вы же хотите спать?

– Конечно, – подтвердила я.

– Тогда начнем со сложного. Два кольца, два конца, посредине гвоздик. О чем речь?

– Не гвоздик, а заклепка, – вздохнула я. – Ножницы.

– Какой смысл в английском языке вкладывается в слово «голубой»?

– Прямой…

– Кто написал царя Николая Второго, сидящего за столом в тужурке офицера Преображенского полка?

– Серов… Валентин… Не помню отчества. Не знаю.

– Александрович, как и вас. Влияние пирамид на прогресс в сельском хозяйстве.

– От пирамиды наблюдается столб ионизированного воздуха, недоступный радарам. Сплошная физика, но учеными сие явление не объяснено… Говорят, камни из пирамиды защищают посевы… Зерна, лежавшие в пирамиде, быстрее прорастают, дают здоровые всходы, завидное потомство…

– Что такое кончар?

– Меч для поражения сквозь кольчугу…

– Вы знали об этом?

– Не могу сказать…

– Что такое культиватор?

– Н-не помню… Культивирует что-то…

– Кто нами правит?

– Дьявол…

– Достаточно, – сказала женщина. – А теперь хорошенько откройте глаза и взгляните на экран.

Почему бы нет? Обожаю жанр кинематографа. Женщина нажала кнопку «play», и экран загорелся. Я увидела комнату, в которой не так давно проводила время. Увидела розовый свет, опаловые стены, груды разноцветных игрушек на полу. Среди игрушек копошились люди в коричневых хламидах. Вся компания расположилась на полу – даже те, кто сидел на кушетках и вел размеренную беседу. Я всмотрелась. Знакомые всё лица… Да они же сущие дети! Мало того, недоразвитые дети, олигофренистые. Идиотские глаза, перекошенные челюсти. В лицах – безнадежность последней стадии, когда ничего от окружающих уже не нужно, а от тебя всех воротит. Даунята. Одни ползали на четвереньках, другие сидели на полу и перебирали игрушки. Третьи колотились в конвульсиях, изрыгая пену с губ. Двое или трое лежали неподвижно. В их числе – скуластая женщина, подобострастно поддакивающая очкарику с бородкой. Сам очкарик, не замечая собеседницы, выразительно декламировал, стоя на четырех конечностях. Что именно он декламировал, слышно не было – звук отсутствовал.

Потом в кадре появился тщедушный хмыренок, предлагавший мне перекусить «лягушатинкой». Хмыренок сидел в позе лотоса и активно пытался достать языком до собственной промежности.

Потом я увидела себя. С отнятым у хмыренка лягушонком…

– Довольно, – прохрипела я. – Уберите…

– А срам не дым, глаза не ест, – не сдержавшись, хмыкнул мужчина.

– Вот видите, нормальная самооценка, – удовлетворенно молвила женщина.

– Надолго ли? – выразил мужчина логичный скепсис.

– Выключите… – не унималась я. – Как вы можете?..

Женщина нажала клавишу «стоп». Изображение сложилось вчетверо и пропало. Потом раздался резкий требовательный звонок: женщина утопила ладошкой вмонтированную в боковину тумбы кнопку. Практически синхронно ощутилось отжатие двери: дуновение воздуха лизнуло пятки.

– Убрать, – распорядилась обладательница приятного голоса. – На горшок и спать. Перед отбоем – полуторную дозу. К девяти утра доставить в четвертый блок. Всем спасибо и спокойной ночи.

Меня подхватили…

Но она не пожелала со мной расстаться. Она пришла, когда я, обливаясь потом, лежала на кровати и не могла уснуть. Охранник застыл у порога, а она проследовала дальше, к моей кровати. Воцарилась над душой. Ночь еще не опустилась на землю, и я отчетливо видела фигуру, обтянутую эластичным комбинезоном. И волосы, лежащие на плечах.

– Не бойтесь, я не в гости, – пошутила она.

– Вы пришли задать ряд вопросов, – прошептала я.

Женщина подошла почти вплотную.

– Вы догадливая. Три конфиденциальных вопроса на сон грядущий. Что бы вам хотелось больше всего на свете? В данную минуту.

Я ответила не задумываясь:

– Убить вас. Взять за шиворот и с размаху ударить головой о стену, чтобы мозги разлетелись по всей комнате.

Женщина задумалась.

– Ага. То есть, если я вас правильно понимаю, вам не нужно на свободу, вы не хотите быть богатой, счастливой, здоровой, а хотите лишь пораскинуть моими мозгами. Или нет, сформулируем не так: все это вы хотите, но последнее желание затмевает собой жалкую ничтожность первых четырех?

– Примерно, – согласилась я. – Но вам нечего бояться. Ваша полуторная доза расслабила меня до крайности… Меньше всего я хочу шевелиться и что-то делать. Хотя, признаться, польщена – вы остерегаетесь моих вспышек. И это верно, в нормальном состоянии я способна играючи выцарапать глаза любой гадкой рыжей суке.

Мне показалось, женщина улыбается.

– Вопрос второй. Почему вы сказали, что нами правит Дьявол?

– Как почему? – удивилась я. – Миром движут лень, жадность, зависть и желание сорвать деньжат. Насколько я знаю, эти четыре благолепия в корне противоречат богоугодности. Первое. Плохих людей больше, чем хороших. Второе. Бог, правь он нами, никогда и никому бы не позволил превратить планету в юдоль перманентного, повсеместного несчастья, коей она остается уже много тысячелетий. Надеюсь, вы не осмелитесь отрицать? Это третье.

– Вы хотите править миром?

Идиотский вопрос прозвучал не в строку. Я растерялась.

– Одна?

– Со товарищи.

– От имени, разумеется, Дьявола?

– От имени интересов государства. Прагматизм, здравый смысл, целесообразность.

– А идите на три буквы…

– Я повторяю свой вопрос…

– На три буквы.

– Так вы не хотите править миром?

– Нет. На три буквы…

– А придется.

Она развернулась и легкой тенью заскользила к двери. От порога обернулась.

– А напоследок вам скажу… Вы должны смириться, милочка. Пророка нет в своем отечестве, но он должен быть. По крайней мере, оракул. А значит, и люди, претворяющие в жизнь его истины. Если вас не обломают, есть возможность отличиться. Дерзайте. Это чертовски увлекательно, уверяю вас.

Она ушла.

– Трепанация это по-научному, и гуд-бай, Америка… – пробормотала я. – И все увлечение.

Отвернулась к стене и заплакала.

Кукловоды-2

Хорошо упитанный мужчина в костюме от Картье и с депутатским значком поднял бутылку:

– Еще?

Его собеседник, в форме, с одной, но большой звездой на беспросветных погонах, кивнул, подставил рюмку:

– За демократию!

Депутат скривился:

– У вас эта шутка еще не устарела?

Генерал выпил. Поставил рюмку. Спросил тихо:

– А у вас?

Хорошо упитанный подцепил микроскопическую тартинку с лососем, пробурчал:

– Коля, не будем начинать сызнова. Сто раз говорено…

– А воз и ныне там.

– Давай лучше о светлом и радостном. Вторую звезду когда будем обмывать? А то – вон, – депутат кивнул на бутылку, – у нее четыре, понимаешь, а у тебя – одна…

Генерал-майор закурил, глянул остро.

– Да вот положу еще десяток спецназовцев в этих е… горах, и ваш засидевшийся… Проголосуешь за?

– Когда?

– В марте перевыборы.

– Как и все, – пожал плечами депутат. – Если сам усижу. В декабре еще одна хренотень – выборы в Государственную думу называется. Единственный день в России, когда бумажки не бросают мимо урны.

– Смешно. Прям как у нас – все побежали, и я побежал.

– Брось, Коля. Или этого чекиста изберем, или все зависнет… У вас же война затянулась, кто приказы отдавать будет?

– У нас война, Сергей. У всех. А с теми приказами… Лучше без них. «Мерседеса», слава богу, давным-давно ушли. Проявим инициативу…

– Горы в кольцо, – поддержал депутат. – Вы же базы по дрессировке шахидов наизусть знаете. Пара штурмов…

– Сергей, ты вроде не пьян. Какие штурмы? Вон, американцы – молодцы. Дураки, но молодцы. С воздуха надо, с воздуха, цели давно знаем. Бандиты, сам понимаешь, другого языка…

– А потом – три года мириться?

– С кем? – удивился генерал. – Зачем? Проснись. Президент у них имеется, кремлевской ориентации – иди газеты почитай. А захочет самовыразиться… Это ваши игры – признавать независимость, не признавать. Хвост подымут – бомбой по башке. Очень доходчиво. А не это ваше бывшее блядство – сначала бомбим куда попало, потом трупы штабелями кладем – своих, заметь, сопляков восемнадцатилетних, а потом – восстанавливаем. За наш счет в ваш карман.

– Николай, – депутат обиделся. – Я в этих аферах не…

– Верю, – перебил военный. – Не участвовал. Но молчал. Вот и теперь молчи.

– Ты тоже, по-моему, пресс-конференций не устраивал, – огрызнулся народный избранник.

– Пресс-конференции – это твоя работа, Сергей. Мое дело – дать сдачи, чтобы больше не просили. А какие-то гниды с Охотного Ряда указания дают – хоть в армии ни дня не служили…

– Коля, хватит, подеремся.

– А ты не в форме, – не согласился генерал. – Брюхо отрастил.

– Коля, – депутат глянул на часы. – Время идет, давай к делу. Опоздаю.

– Без тебя, что ли, не решат?

Народный избранник демонстрировал ангельское терпение.

– Коньяк, сам знаешь, у меня и свой есть…

– Ну еще бы!

– …Так что хватит препираться, не на смотринах. Ваша позиция? – Депутат приосанился, здесь было его поле.

– По кому? По предкомитета этому? Да выбирайте хоть дворника, все равно в декабре слетит.

– А серьезно?

– А серьезно, – генерал поднял глаза. – Дайте нам свободу маневра. Сами справимся, только не лезьте с указаниями, – последнее слово как выплюнул.

– И все?

– Я тебе не дирижер, партитуру расписывать. Ну что, по последней?.. Держи тяпку.

Когда депутат отбыл, сопровождаемый двумя нелюдимыми шкафами, в зал вошел невысокий, крепко сбитый мужик в неприметной джинсе.

– Все слышал? – поинтересовался генерал.

– Все, – подтвердил джинсовый. – Думаешь, проголосует?

– А куда он денется… Тебе коньяку налить? Как хочешь. Только проку никакого. Он и его группа – так, капля. Купленных втрое больше.

– А он – не купленный?

– Дорого станет. Да и не нужно, сговорчивых хватает.

– Зато поговорили душевно…

Генерал резко повернулся – звякнула посуда на столе.

– Руслан, на треп лимит исчерпан. Я его играл – понятно, а вот тебе меня играть…

– Тогда объясни.

– В декабре – выборы. Здесь его округ, а в нем – два полка, саперный батальон, еще кое-что по мелочи.

– Больше двух тысяч избирателей, – кивнул Руслан. – А он вам зачем?

– Твой фээсбэшник в Сибири – самоустранился? – генерал резко сменил тему.

– Я его больше не дергал. Сгорит, да и зачем ему лишние знания?

– Правильно. Горячая информация – у нас, считай, случайно. Чекист, погоревший на работе… Нам люди нужны, Руслан. Не купленные и не на компромате – наши люди. От ментовки до парламента, какой бы ни был. Иначе сожрут и не подавятся. Ищи их, Руслан. Не мне же напрягаться… В Сибирь сам полетишь?

– Конечно. В кои-то веки Орден за задницу взять…

– Лаборатория – еще не Орден. Но ты прав, впервые их точка, а не «пятый отдел в десятом управлении». Людей хватит?

– Лучше бы побольше. У них тоже охрана.

– Позвоню Соболю, выделит. И технику. И, Руслан, без лишнего шума, понял? Я тебя, можно сказать, прошу…

– Так точно, товарищ генерал-майор!

– Хорош резвиться. Проколемся – не будет ни генерала, ни майора, одни «товарищи». И вид через колючку. Все, езжай.

Красилина Д.А.

Яркий свет бил в глаза. Я не реагировала. После веселой вакханалии снисходило оцепенение, похожее на паралич, и со мной можно было творить любые действия – от деления до возведения в степень.

– Теперь вы понимаете, что выражение «любовь не купишь» (имеется в виду не тело, а собственно любовь) становится неактуальным и даже лживым? – вопрошал женский голос за кадром.

– Я понимаю… – шептала я.

– Вы можете объяснить, что вы чувствовали к этому человеку? Что вы видели перед собой, когда смотрели на него?

– Я не смогу объяснить… Это было все… Это было море нежности, шквал смятения… океан любви… Это было похоже и на экзальтацию, и на белую горячку… Простите, я не могу не говорить трюизмами…

– Да ничего, ничего. От вас не требуют писательских витиеватостей. Мы понимаем, что объективный самоанализ для вас – это вчерашний день, а потому согласны выслушать все, даже, простите, бред собачий. Надеюсь, вы видели, что объект вашей страсти… мм… скажем так, не писаный красавец?

– Да, я догадывалась, ну так что ж, вам меня не понять… Вы не знаете, что такое теснота в груди… Когда на тебя смотрят с вожделением и глаза как озера… Когда разливаются соловьем и ты видишь, что это не праздное пустословие… Когда тебя берут за руку и просто гладят, гладят…

– Но позвольте, этого не было!

– …И вы не представляете, как без этого все постыло…

– У вас остаточные явления.

– Нет… Я уже в курсе, что меня обули… накололи, как пэтэушку… И во мне борются два чувства. Мне кажется, это не гипноз. Я прекрасно помню. И ощущение утраты, и эти слова… И если мне предложат повторить, я не раздумывая соглашусь, где бы ни находилась, потому что это… Это завораживает. Но, с другой стороны, мне противно, хотя, как ни странно, я готова вам это простить… Вы же такие придумщики.

– Говорите без подковырки.

– Я говорю без подковырки. Я с вами согласна: любовь – это великая сила, способная воздействовать на умы и чувства огромного скопления людей… Любовь – жандарм. Любовь – подстрекатель и провокатор. Любовь – организатор и вдохновитель великих побед…

– Неплохо, но абстрактно, дорогуша. Очень выспренно. А что вы скажете насчет сугубо прикладного плана? Представьте, семья создается буквально за минуты. Никаких притирок, скамеек, лунных дорожек, роз… Да какие розы? Вы и так от него без ума. Зачем вам его розы?.. Исключены лишние движения, все предельно понятно. И государственное время, между прочим, экономится…

– Какая семья, опомнитесь! Сколько свадеб, столько и разводов. Наваждение не может длиться годами. Ведь я пришла в себя. Придут и другие.

– О нет, вы не понимаете. Эликсир вечной любви… Он разработан прямо под нами – нужно лишь воспользоваться лифтом и небольшой клавиатурой. А то, что вы опробовали, – это вчерашний день. Тренажерчик, так сказать. Для задвинутых и продвинутых. Уж не обессудьте.

Безумие продолжало плести свою паутину. Кто я? Задвинутая или продвинутая? Меня искусно (хотя и грубо) вводили в нужное состояние, а по окончании эксперимента выводили, педантично снимая показания. Я уже знала больным сердцем – такое не продлится вечно. Где-нибудь меня доломают. Неужели они этого хотят?

Но какие искусники! До чего натурально! И недоумение, и восторг, и отвращение, и ярая страсть к существу, с которым, будучи в своем уме, говоря образным языком бывшей свекрови, «я бы и срать не села на одном гектаре»… Более безобразной сцены представить невозможно. Меня бросили в мягкую клетушку размером два на два. Три стены обиты дерматином, четвертая представляла сплошное зеркало. «Совет да любовь», – буркнул конвоир. Не успела я насмотреться на себя в полный рост – на тетку с диковатыми глазами, безвременно сгорбатившуюся – как подселили этого недоноска. Когда его втолкнули, он был уже хорош – глазки придурковато блуждали, волосинки на лысоватом черепе торчали, как антенны. Я его узнала. Еще бы не узнать! Это был кривоногий коротыш со вспухшим животом – испуганное чмо, с которым я столкнулась в умывальне, который выходил последним из казармы, губы которого жалобно выводили: «Оттоле не будет возврата»… По всем внешним данным его уже обработали: из вялого трясущегося ничтожества переделали в чванливое, алчущее баб существо.

При виде моих костей бегающие глазки маслено заблестели.

– У кого тут течка? – заявил он противным дискантом. Ткнул грязным пальцем в низкий потолок и, изображая из себя графа Дракулу, зловеще проурчал: – Посмотри, красавица, месяц на ущербе… Давай-ка потискаемся, – и не теряя времени на пустую болтовню, попытался прижать мой позвоночник к стеночке. От него нещадно разило мочой.

– Ну тебя и расперло, мачо, – сказала я, всаживая кулачок в рыхлый живот (как известно, мы народ горячий).

Перестаралась. Кулак вошел, как в подушку на лебяжьем пуху. Мужичок замахал крыльями, сел на пол. Маслины в глазах завертелись со скоростью карусели.

– Ты чего?.. – прохрипел он, разевая щербатый рот.

– Рылом не вышел, – объяснила я.

На мужичонку нашла разительная смена состояния. «Установка» выпала. Слабоватая была. Сделавшись заурядным ничтожеством, он сидел, скрючившись, хватал воздух, а из глазенок брызгали слезы. И вдруг что-то случилось. На старт, внимание… А может, и не вдруг. Но достаточно неожиданно – я еще не привыкла к метаморфозам в собственном чреве. Я подошла и погладила этого «ухаря» по трем волосинкам. Сделала укладку. Жалко стало. И ощутимо сдвинулись в голове ориентированные на чувства координаты. Заскрежетало, качнулось, отправилось в путь-дорожку… Что это воспылало? Какие нелепые страстишки удалось расшевелить моим истязателям? Как они это делали? На газ не похоже – ни миазмов, ни флюидов. Клянусь, это было другое… Все мои представления о сидящем на полу человеке разом перевернулись. Я знала его тысячу лет. Я пала ниц и стала объясняться ему в любви, подкрепляя слова действиями. Фу, до чего противно… Но я была искренна, сказать нечего. Я узрела в нем трогательное чудо, доброе и изящное, больше всего на свете нуждающееся не в чем-то суетно-будничном, а в моем возвышенном… Он лупал глазами, а я изощрялась на чем свет стоит. Гладила его, обхаживала, мусолила с искушенностью ветеранши всех без исключения французских болезней, стягивала с него хламиду, которую он, прозревший, решительно не отдавал. Вероятно, его внушение было на порядок слабее моего, доброкачественного, раз сумело развалиться от одного тычка.

Представляю, как хохотали извращенцы с той стороны зеркального стекла. А я описала Антипу Лазаревичу Швейко – в бывшей жизни бухгалтеру АО «Неолит» в Анадыре – сложившуюся ситуацию и поставила его в известность, что, учитывая мою страсть, он, как честный человек, просто обязан на мне жениться. Ведь я его так сильно люблю, сплю и вижу замуж. Он должен, он просто обязан возлюбить меня ответно, старый он хрыч… И в конечном счете Антип Лазаревич проникся моими проблемами и немножко меня возлюбил. И даже позволил себя раздеть. Я кипела, я сгорала от страсти, от вожделения… Правда, по ходу дальнейших разбирательств выяснилось, что бывший бухгалтер АО – совершеннейший импотент (то бишь хоть ты тресни!), но подобные мелочи уже не могли поколебать мое чистое чувство. Разве это препятствие для великой любви, сметающей преграды и поднимающей все живое… А нет – так нет, решила я, – пусть будет непорочное зачатие, главное – усвоить технологию. А счастье – приложится. Его не может не быть. (Хотя если по-трезвому, то не знаю. Больше всего меня интриговал в Библии именно процесс непорочного зачатия. Это, вообще, как? Врут, наверное. Знаем мы это непорочное зачатие…)

Чем закончилась моя радость, я не помню. Очевидно, экспериментаторы, придя в себя от хохота, оттащили-таки меня от этого засранца и развели нас по углам ринга. Страстная, всепоглощающая любовь затмила мой рассудок. Приходила в себя я мучительно больно, невыносимо долго. Память стиралась крохами. Большая часть пережитого оставалась со мной, изводя душу проклятыми минорами. Я шипела и изводилась. Впервые мысль о самоубийстве не только мелькнула в закутке мозга, но и посидела там, заставив меня похолодеть. И впервые же в заточении на меня напал жор. Я ела прямо из судков, «не отходя от кассы», – в подземном блоке – глотала рис, давилась хлебом, а два типа в сером прилежно хранили мое оголодавшее тело…

Последующая сиеста продолжалась часа два. Я лежала на кушетке в тесном боксе и старалась держать себя в руках. Что оставалось? Воспоминания притуплялись. Когда за мной пришли, мое сердце было свободно от других обязательств, кроме обязательств перед сыном… Процесс дальнейшей транспортировки воспринялся как свободное падение: погружение во мрак коридоров, ступени, солнце на траве, тени от ветвей, бетонная дорожка, новый блок через двести метров, похожий на предыдущий, как две мои истерики. Опять лестницы, коридоры… И вот она – всепоглощающая тьма, в которой я сидела на неудобном табурете, на ногах были ремни, на запястьях наручники, а на висках – металлический штатив-тиски, не позволяющий вертеть головой.

Потом наступило молчание. Темнота и молчание. И не пошевелиться. День чудесный. Похоронили, демоны.

– Кто здесь? – спросила я.

Никого. Но ведь кто-то закрепил мою голову в штатив, спеленал, стянул конечности. Кому-то ведь это надо.

– Говорите… – прошептала я.

Легкое дыхание прошелестело по шее. Кожа покрылась мурашками. Словно кто-то взял перо из подушки и провел им слева направо по основанию шеи. Напряжение вылилось в судорогу, я представила, как сдвигаются межпозвонковые диски, парализуя голову и плечи. Получилась неприятная картина.

Холодное дыхание окатило левое ухо. Ну точно, грыжа будет, – мелькнуло в голове. На мгновение вот вышла на мороз трескучий… и зашла.

– Убийца ходит по земле сибирской… – негромко, четко проговаривая слова, возвестил мужской голос. – Глумится над женщинами, увечит и убивает их детей. Его мишенями становятся матери-одиночки, живущие замкнуто и небогато. Он знакомится с ними на улицах, в очередях, в транспортной давке. Невзирая на неказистую внешность, он обладает дьявольским, поистине убивающим обаянием, что и позволяет ему в рекордно сжатые сроки оказаться в доме у жертвы. Он желанный гость… Он приносит цветы, шампанское, детям – дорогие игрушки. – Мой новый властитель дум сделал паузу, а потом продолжал, в более вкрадчивой манере, с грамотно поставленным придыханием: – После ужина и приятной беседы, когда шампанское выпито, а ребенок возится в детской со своими новыми забавами, наступает время икс… Он просит прощения, встает, отлучается на минутку в детскую, там перерезает ребенку горло и возвращается. На него смотрят ждущие глаза… Женщина не знает, зачем он отлучался в детскую. Не знает она, что в плане нормального секса ее избранник беспомощен и труслив. Он умеет заниматься любовью только с мертвыми женщинами, которые не осмеют его и не укажут на дверь… Но умерщвляет их он не сразу. Он должен получить эстетическое наслаждение, он должен наглядеться в глаза человека, который, видя в нем свою смерть, понимает, что обречен… Он должен упиться властью над беспомощным… Он должен, в конце концов, почувствовать себя полноценным мужчиной, ибо только в минуты апогея, когда жертва взывает о пощаде, он себя таковым чувствует… Получив заряд бодрости, он приступает к процедуре. Убивает медленно, со смаком… Начинает со слабых уколов, незначительных порезов… Вид крови его заводит. Он не заставляет женщину раздеться. Им пока движет одна страсть – самоутверждение. Утвердиться и убить. А уж потом… Потом он оттянется. Потом он докажет всему миру и себе лично, что он не ущербен. Он заклеивает женщине рот, некоторое время балуется, рисуя ножом на спине и конечностях кровавые узоры. Потом начинает резать – плечи, руки, бедра… Входит в исступление. Бьет… Брызжет слюной, матами. Когда несчастная теряет сознание, он наносит завершающий удар – наотмашь, по горлу, как всадник шашкой срубает пехотинца… Потом раздевает ее…

Ухо горело адским холодом. Вкрадчивые слова остро отточенными льдинками вбивались в черепную коробку, провоцируя в ней соответствующие словам образы. Я где-то читала, что если хотят воздействовать на разум человеческий, то говорят в правое ухо, если на чувства – то в левое…

– В Абакане он убил троих: тридцатилетнюю женщину с семилетним малышом – вдову погибшего от бандитской пули милиционера, и одинокую разведенку – особу рассудительную, но подчас чересчур доверчивую. В Таштаголе вырезал целое семейство – двух очаровательных девочек, мамочку и старенькую бабушку, прикованную к постели. Троих он убил в Белово, двоих в Киселевске, шестерых – в Тайге. Двоих – в Горно-Алтайске, где его и взяли. Возникла внештатная для убийцы ситуация. Во время традиционного ужина при свечах, когда будущая жертва влюбленно смотрела ему в рот, а дитя, одаренное безделушками от «Лего», направлялось в детскую, пришла соседка за луковицей. «А вот это мой новый знакомый из Канска. Такой милый человек», – шепнула ей на кухне хозяйка… По нарисованному фотороботу его и взяли. Убийца не нашел сил отказаться от намерений. Душа просила. Не убить – хуже ломки… Понимая, что засветился, он все равно сотворил традиционный обряд, принял душ, забрал на счастье пару побрякушек и ушел. Сыщики сопоставили почерк маньяка со сданными в архив, изучили технику, «роспись», перекрыли выезды из города. И благополучно взяли на автостанции…

Вдруг темнота перестала казаться абсолютной. Перед глазами появилось бледное свечение. Поначалу оно дрожало, рябило мелкими штришками, потом стало ярче, контрастнее. Обрисовался контур человеческой головы. Выросли уши, куцый подбородок, высокий лоб. Наметились губы, близкопосаженные глаза. В последнюю очередь возникли зачесанные набок редкие волосы и щеточка усов под носом. Получился человечек. Заурядный, невнятного возраста. Вряд ли он был изображением на экране. Насколько я могла ориентироваться, позади нас не стояло ни фильмоскопа, ни кинопроектора. Да и каким-то выпуклым оно казалось, это изображение. Пусть не натуральным, но достаточно объемным и с расстояния в пару метров производило впечатление самое убедительное. Представьте себе – совершающая смазанные колебания человеческая голова, смотрящая на вас в упор и едва не подмигивающая…

– Проиллюстрируем, – сказал голос. – Как видите, в маньяке нет ничего выдающегося. Напротив, для человека, с ним не общавшегося, он выглядит неприметным, серым и абсолютно не выделяемым в толпе. Не роковой любовник, согласитесь. Скучная невыразительность, да и только, не так ли?

Нависла пауза.

– Так… – согласилась я.

– Но он затейник. Он умеет себя подать. Маньяку не требуется изображать из себя интеллектуала в шкуре сексапильного атлета. «Пусть смешивать два этих ремесла есть тьма охотников, он не из их числа…» Понимаете мысль? У него свои методы работы. Простые человеческие слова, гипнотическая магия глаз и твердая установка, что «Карфаген должен пасть». У него действительно, должен вам признаться, необыкновенная сила в глазах.

Изображение приблизилось, остановилось метрах в полутора. Насколько помню, в тот момент я была несказанно далека от мысли о голограмме (я вообще не знала, что это такое). Прежде всего меня поразили его глаза. Глаза демона, смотрящие исподлобья. Необычные такие, забирающие… Я напряглась, уперлась пятками в перекладины табурета. Штатив сжал виски. Возможно, «ассистент» незаметно подтянул его, усилив нажим на череп. Что-то повторно сдвинулось в голове.