Текст книги "И слух ласкает сабель звон"

Автор книги: Сергей Зверев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

ГЛАВА 17

В это самое время, когда отважные воздухоплаватели уже находились на вражеской территории и обнаружили проникшего на воздушное судно журналиста, на земле происходили разные события. Главным из них, несомненно, была бушевавшая на фронтах война, но и кроме военных действий было на что посмотреть.

Так, в парижском театре «Жимназ» только что закончилось выступление Маты Хари. Зажглись огни, благодарный зал взорвался аплодисментами, плавно перешедшими в овации.

– Браво! Браво!

– Потрясающе!

– Великолепно! – надрывались голоса.

Знаменитая танцовщица поклонилась и окинула взглядом зал. Сколько раз ей уже приходилось видеть восторженную реакцию зрителей! Повсюду – будь то в Германии, Франции либо за океаном. Выступая на самых престижных сценических площадках Европы, она давно стала звездой. Ее имя само по себе уже – марка: в Нидерландах выпускают новый сорт сигарет «Мата Хари», в нескольких странах есть духи, носящие ее имя. Ее сравнивают со знаменитой Айседорой Дункан. Ну а Париж давно лежал у ее ног, приносил цветы к ее двери, осыпал руки драгоценностями. Мата Хари заключила этот город, включая его многочисленных мужчин, в свои объятья. Ее имя связано со скандалами, слухами, сплетнями.

Главным недостатком урожденной Маргареты Гертруды Зелле оставались ее образ жизни, несерьезный, непостоянный, тяга к переменам и мотовство, приводящее к вечной нехватке денег и, прежде всего, к постоянному поиску богатых и щедрых мужчин, готовых профинансировать ее роскошный образ жизни. Она уже была многолетней содержанкой толстосумов в Париже, Амстердаме, Берлине и Мадриде, но расточительность заставляла ее идти на все новые, обычно мимолетные сексуальные связи с мужчинами, которые могли щедро заплатить за ночь, проведенную с легендой сцены.

Но авантюристке хотелось новых ощущений, особенно если они подкреплялись денежными знаками. Осенью 1915 года Хари пошла на сделку с германской разведкой. Ускоренный курс обучения – и Мата колесит по Европе, выполняя задания руководства. А через год у нее состоялся разговор с представителями французской разведки, которая тоже желала ее завербовать. Мата, поразмышляв, согласилась, потребовав за свои услуги миллион франков. Карьера двойного агента развивалась дальше…

Цветы летели водопадом на сцену. Гвоздики, розы – их было так много, что, наверное, можно было устлать всю сцену. Как всегда, в зале нашелся и самый преданный поклонник. На этот раз им оказался плотный, представительный мужчина лет сорока. С первого взгляда можно было определить, что в средствах господин явно не стеснен. Об этом говорил и очень дорогой костюм, и перстни на пальцах, и весь его холеный вид. Дополняла ансамбль великолепная трость, которая сама по себе стоила весьма и весьма немало.

Подбежав к сцене, он закричал:

– Готов заплатить любые деньги только за одну встречу с вами! Мадам – вы моя королева!

Таких она тоже навидалась…

Мата Хари покинула сцену. Сегодня восторг публики почему-то ее совсем не радовал. Усталость, раздражение, настроение – все это накапливалось последние дни. Слишком много выступлений… Это ведь только там, по другую сторону кулис, кажется, что артисты – существа счастливые всегда и везде. Немудрено – влезь в шкуру почитателя, и ты все поймешь сама.

Ведь как рассуждает обычный человек, глядя на любимого (или не очень) артиста: все у него есть: слава, поклонники, деньги – что еще надо, живи и радуйся! Если бы все было так просто. Под гримом скрывается подчас такое…

За кулисами Мату Хари ждал в полном составе весь традиционный набор: привилегированные поклонники, журналисты. Одним словом, та братия, которой хочется дотронуться до звезды, прикоснуться к славе.

– Простите, пожалуйста, я хотел бы…

– Корреспондент газеты…

– Огромная просьба…

Но она ни с кем из них не желала сегодня говорить.

Великая танцовщица небрежным жестом отмахнулась от назойливой толпы и прошла дальше по коридору в свою гримерную, захлопнув дверь перед их носом.

Усевшись, Мата утомленно откинула голову на спинку дивана. Танцы – это развлечение только для тех, кто находится по другую сторону сцены. А те, кто доставляет зрителям это удовольствие, после представления обычно теряют пару килограммов.

Женщина взяла со столика ворох свежих газет со статьями о ней, где критики захлебывались восторженными речами. Они в один голос пели дифирамбы «красавице с Востока», восхищались ее знанием священных танцев и совершенством их исполнения.

«…никто до нее не рискнул предстать перед Богом со всем своим клокочущим экстазом и без одежды. И с какими чудесными движениями! Смелыми и смиренными одновременно. Она настоящая Абсара, сестра нимф, наяд и валькирий, созданная Сундрой, чтобы заманивать мужчин к греховной гибели».

«…увидеть чужеземную философию в нежности ее тела, в ритме ее движений, в ее небрежных и в то же время возбуждающих действиях. В трагических угрозах глаз и рук, в задумчивой молитве полных любви жестов, в воображаемых любовных утехах, ее зажигательном отступлении, ее извращенном даре, ее невинном триумфе над природой и чувственностью».

«Какая чушь!» Отложив газеты, Мата потянулась к следующей стопке. Это были письма. Послания приходили ей в еще большем количестве. И к этому она привыкла и читала любовные признания со снисходительной усмешкой. Выбрав наугад одно из них, Мата разорвала конверт и развернула лист, написанный крупным почерком, вихляющимися, прыгающими буквами. С трудом вчитываясь и разбирая чужую писанину, Хари пробежалась глазами по написанному.

«… тогда впервые увидев вас, я был не просто впечатлен – я был поражен. Вы поразили меня в самое сердце… не сочтите мои слова за бесстыдные предложения, но…»

Всегда одно и то же…

В дверь постучали условным, знакомым стуком.

– Да! – отозвалась Мата Хари, уже зная, кто войдет.

И правда, в гримерку проскользнул администратор. Юркий итальянец за последние годы переложил на себя практически все заботы, связанные с концертной деятельностью. Если раньше Мате приходилось самой погружаться во все счета и расчеты, всякие бытовые мелочи, то с появлением Джузеппе Кандини эти заботы упали с плеч танцовщицы. Нет, конечно, и он был не безгрешен, и Мата Хари подозревала, что Джузеппе нагревает руки на этом деле, но воровство было в допустимых рамках, так что, учитывая деловые качества Кандини, на это можно было и закрыть глаза.

– Что скажешь, Джузеппе? – произнесла Мата, глядя на круглую, лоснящуюся физиономию уроженца Неаполя.

Итальянец любил поговорить, рассказать о своей чрезвычайно насыщенной жизни. Из повествований можно было узнать, что за всю его сорокадвухлетнюю жизнь он испробовал разные специальности, занятия, побывал во многих странах мира. Но сейчас он желал сообщить что-то другое.

– Мадам, встречи с вами настойчиво добивается какая-то молодая особа, – с характерным южным акцентом сказал он.

– Я же говорила, что никого принимать не буду, – голос артистки прозвучал слегка раздраженно.

– Да, но она совсем не похожа на типичную поклонницу вашего таланта. У нее даже нет визитки. Она говорит, что это касается ее дяди – Дидье Гамелена.

– Пригласите, – согласилась танцовщица.

Через полминуты в гримерной появилась Элен, которая тут же бросилась к хозяйке гримерной со словами:

– Я прямо с вокзала. Вы должны мне помочь. Ведь я знаю, что у вас с моим дядей были очень хорошие отношения! У нас такое горе, вы просто не представляете…

– Как вас зовут, дитя мое? – спросила Хари девушку.

– Простите, мадам. Мое имя – Элен.

– Присаживайтесь. Да, я слышала, что с ним случилась какая-то беда, – задумчиво сказала танцовщица. – Но у меня не было времени узнать подробно…

В последующие несколько минут парижанка коротко рассказала о том, что случилось с ее дядей.

– Да, но чем я могу тебе помочь? – прозвучал совершенно естественный вопрос ее собеседницы.

– Дело в том, что наш общий друг поручик Голицын отправился в Германию освобождать его, – наивно доверила Элен военную тайну, хотя и ложную.

– Как благородно. Так что я могу для тебя сделать?

– А вот послушайте, мадам… – придвинулась ближе девушка.

Через некоторое время Элен поднялась со стула.

– Ну что ж, я, пожалуй, пойду, не буду отнимать у вас времени, ведь вы так заняты.

– Нет, что ты, милое дитя… – улыбнулась артистка. – Впрочем, и правда, я сегодня несколько устала. Напряженный гастрольный график дает о себе знать. Идем, я проведу тебя.

– Ну что вы, не стоит утруждаться, я сама найду дорогу.

– Это вряд ли. Сейчас я тебя выведу через боковой выход, а там ты сама разберешься, – великая танцовщица проводила девушку до двери театра.

– Так я могу надеяться, мадам? – спросила на прощанье Элен. – Для меня это очень важно.

– Ну, конечно же, я сделаю то, о чем ты меня просила, это для меня сущая мелочь, – обнадежила ее Мата Хари. – Было бы о чем говорить! До встречи.

– Спасибо, большое спасибо вам, мадам, – с чувством проговорила Элен.

Девушка, махнув на прощанье рукой, перешла на другую сторону улицы и вскоре исчезла в вечерней толпе пешеходов. Мата Хари, стоя у дверей, еще долго глядела в ту сторону, куда ушла Элен, и на ее задумчивом лице блуждала улыбка.

ГЛАВА 18

– А погодка-то дрянь, – с каким-то мазохистским удовольствием произнес Кураев, поглядывая вокруг. – В такую погоду, которая скоро начнется, хороший хозяин кота из дома не выпустит.

– Собаку, – поправил поручик.

– Что?

– Собаку, говорю, а не кота.

– А-а, разве в этом дело, поручик, – кота, собаку. По мне, так хоть крокодила, сути дела это не меняет, – махнул рукой Кураев. – Не все ли равно?

И действительно, глядя на то, что начинала вытворять капризная погода, особой разницы в этом не существовало. Несмотря на то, что уже стояла ночь, все было видно, так сказать, невооруженным глазом. Воздушный шар входил в полосу непогоды. Буквально за несколько минут ветер превратился в шквальный. Гондола раскачивалась как сумасшедшая, так, что приходилось держаться за канаты, чтобы не быть выброшенными ветром за борт.

Кроме репортера, остальные трое оказались менее подверженными страху. Кураев решил, что только согревающий кровь напиток способен помочь в такую бурю. Достав из кармана плоскую и вместительную фляжку с коньяком, он периодически прикладывался к горлышку и с видом знатока причмокивал губами. Глядя на ротмистра, можно было подумать, что он всю жизнь летал на шарах и поэтому без страха взирает на адскую непогоду.

Пассажиры с беспокойством осматривались вокруг. Голицына, казалось, все происходящее как-то мало волновало. Он выглядел спокойным и собранным.

– Ого! Слышите, поручик? – кивнул Кураев. – Сейчас начнется.

Молнии огненными змеями разрезали небо, перемежаясь раскатами мощного грома.

– А как вы думаете, господа, это не опасно? Я в том смысле, не сыграет ли наш шар роль, так сказать, громоотвода? – поинтересовался журналист, опасливо озираясь. – Все-таки не хотелось бы вспыхнуть, как факел. Слишком это будет… несправедливо.

Действительно, Санин не видел никакого смысла в том, чтобы так глупо погибнуть. Нет, он, конечно, согласен был рисковать, но только в разумных пределах и за соответствующее вознаграждение. Но вот так глупо погибнуть – нет, на это он пойти никак не мог.

– Надо же что-то делать! – визгливо выкрикнул он.

– Будешь болтать – сам сыграешь у меня такую роль! Понял? – поднес ротмистр к носу репортера волосатый кулак. – Ты мне и так уже все печенки проел. Если каждая штатская сволочь будет мешать военной операции, то надежды выиграть войну не остается вообще никакой.

Санин съежился и притих. Дождевые капли, застучавшие поначалу редко, быстро превратились в ливень. Все приуныли.

– Прогулка перестала быть легкой, – резюмировал поручик.

Журналист уже хотел рассказать о своих предчувствиях, но, глянув на Кураева, не решился.

Погода стала ужасной. Воздушный шар плыл в низких облаках. Теперь уже не было никакого просвета, и понять, где находится монгольфьер, не было никакой возможности. Даже француз, который вроде бы должен был ориентироваться в окружающей обстановке, ничего толком сказать не мог, пожимал плечами и разводил руками.

– Летим вслепую! – кричал Кураев.

Несмотря на такой экстрим, пилот оказался по-французски человеком неунывающим. Он даже успел рассказать пару анекдотов – наверное, для того, чтобы поднять настроение пассажирам.

– За что люблю французов – так это за их веселый нрав. Вы только посмотрите, поручик: взять, к примеру, немца – мрачный тип, думающий о том, чтобы все у него было аккуратно, чистенько, убрано, подметено, – рассуждал, вытирая дождевые капли с усов, Кураев. – И все-то у него должно лежать на своем месте, не правее, не левее, а именно там, где и положено. Насмотрелся я в свое время на тевтонов еще в России. Если что не по нем – это его просто в тупик ставит. Кстати, именно это я и вижу причиной их поражения.

– Так ведь это же мощная машина? – хмыкнул Голицын.

– Так вот именно! – горячился ротмистр. – В том-то и дело, что машина. А она, как известно, имеет свойство ломаться. Мы, русские, мыслим нестандартно. Вы же помните: «Умом Россию не понять, аршином общим не измерить…» Наша нестандартность мышления и заведет немца в тупик.

– Вы же, ротмистр, что-то говорили о французах? – напомнил поручик.

– Ах, да! Так вот, французы – один из самых веселых народов. Уже и поставят его расстреливать у стенки – другой бы в коленях у палачей ползал, умоляя пощадить, а он ничего: стоит как на параде, усмехается, да еще и думает, как бы ему потеатральнее упасть. Вот и наш пилот такой же.

Поручик согласился с наблюдениями ротмистра.

– А все этот придурок виноват! – сердито фыркнул Кураев, срывая свое раздражение на Санине. – За сенсацией погнался? Ничего, будет тебе сенсация, когда превратишься в лепешку. Погоди немного!

– Не стоит так волноваться, – хладнокровно произнес поручик. – Этим делу не поможешь.

– Если бы не он, все было бы прекрасно. А так – провалить всю операцию. Скотина! – бушевал ротмистр.

– Не будем сейчас разбираться, ротмистр, – удержал его Голицын от немедленной расправы над репортером. Поручик тоже согревался спиртным, справедливо полагая, что замерзнуть или заболеть было бы вообще непростительной глупостью.

Вода устремлялась в гондолу целыми потоками. Это был проливной дождь, брызги летели со всех сторон, вода попадала за воротник и в рукава.

– Малоприятное положение, – пробормотал Кураев. – Врагу не позавидуешь.

– Оболочка намокает под дождем, воздушный шар тяжелеет, теряет высоту, – прокомментировал Голицын.

– Хоть ты в самом деле выкидывай кого-нибудь за борт, – красноречиво поглядел на журналиста Кураев.

Молнии становились сильнее и многочисленнее. Особенно мощная низринулась к земле, и в гондоле стало светло как днем. Небо мерцало всполохами. В следующее мгновение ночь снова поглотила шар.

Монгольфьер постепенно выходил из полосы дождя, но исправить это уже ничего не могло.

Несмотря на страх, мозг журналиста работал словно сам по себе, автоматически создавая текст будущего репортажа:

«Вновь темнота ослепила наши глаза. Шесть, семь молний исполинскими полипами бешено заветвились по небу. Громовые раскаты… И среди них наполненный водородом корабль! Вновь ужасные порывы ветра, весь корабль содрогается…»

– Ну, вот мы и достигли восьмисот метров! – взглянув на барометр, сказал пилот.

– Смотрите!

Вглядываясь вниз, Голицын вдруг увидел, как шар вырвался из мерзких объятий облаков и, быстро снижаясь, понесся к земле. Внизу резко прорисовалась картина в виде небольшого городка с редкими освещенными окнами.

– Мы находимся прямо над городом! – вскрикнул Санин.

– А земля круглая, – сердито фыркнул ротмистр. – Да видим мы, не слепые!

Река смотрелась серебристой линией, рассекающей городок пополам, а мост казался ниткой, протянутой между берегами.

– Как мы сейчас шлепнемся на мостовую, как захрустят наши косточки! – демонстрируя чувство черного юмора, прохрипел Кураев.

– Можно ведь и крышу проломить, – философски заметил поручик. – Учитывая, что они у немцев черепичные, какой-никакой, а шанс на спасение у нас имеется.

– Что вы такое говорите, господа! – заныл репортер. – Я не хочу умирать! У меня мама.

– Заткнись, идиот! – погрозил ему Кураев. – Я не позволю тебе пятнать честь русского офицера в его последнюю минуту. Такие события надо встречать достойно.

– У всех мама, – лаконично заметил Голицын. – Вы тут не один, произведенный на свет не без помощи родителей.

Земля приближалась.

– Бросаем все! – закричал пилот. – Надо облегчить гондолу от балласта.

– Знаю я один балласт! – не к месту хихикнул Кураев. – Давайте его отправим вниз, а, поручик?

– Вы так считаете? – пряча улыбку, окинул оценивающим взглядом репортера Голицын. – По-моему, не поможет.

Прямо перед ними – рукой достать – проносились дома с островерхими крышами, улицы, площадь. Вопрос, как понял Голицын, теперь заключался уже только в секундах.

– Как думаете, ротмистр, до тридцати досчитать успеем? – поинтересовался поручик, видя впереди что-то чрезвычайно высокое, выделявшееся на общем фоне.

– Я… – начал было ротмистр, но фразу не закончил.

Все увидели, как ветер бросил шар прямо на высоченную колокольню кирхи.

– Держись! – пронесся крик.

Удар сотряс корзину. Все взглянули вверх – шар повис на шпиле и медленно сдувался.

– Все живые? – огляделся поручик. – Вроде все…

Гондола висела, прислоняясь к кирпичной стене башни. Неподалеку, внизу, виднелись ярко освещенные окна ресторана.

– Слышите? Немцы празднуют! – кивнул Кураев в сторону здания, откуда звучали песни подвыпивших гуляк.

Он еще раз приложился к фляжке и спрятал ее в карман. Затем ротмистр выбросил за борт ранцы с германской формой и поднял палец, отсчитывая время.

– Пять секунд, – заключил он. – Что ж, господа, высоковато, но сидеть здесь до утра – не лучший выход.

– Что вы хотите этим сказать? – подозрительно спросил Санин.

– То, что первым пойдешь ты, – сбрасывая вниз веревку, глянул офицер на репортера. – Надо же тебе о чем-то писать в своей газетенке!

– Нет! Только не это! – замахал руками Санин.

– Полезешь!

– Нет, я боюсь высоты. Ни за что!

Несмотря на отчаянные протесты, Кураев и Голицын настойчиво подталкивали журналиста к борту корзины.

– Вперед и сейчас же, – голосом, не терпящим возражений, сказал поручик.

– Я…

– А иначе выброшу.

Потрясенный мрачным выбором, репортер схватился за веревку и отправился вниз. Спуск прошел удачно.

– Ты смотри, а я думал, сорвется, – удивленно заметил Кураев, перебираясь через борт. – Ну-с, а теперь и мы отправимся вниз. Встретимся на земле. – Ротмистр быстро скользнул вниз.

– После вас мсье, – жестом предложил Голицын пилоту покинуть кабину.

– Никак невозможно, – галантно отказался тот. – Я, как капитан, должен последним покинуть корзину монгольфьера.

Голицын, вынужденный признать его правоту, взявшись за веревку, начал спуск.

ГЛАВА 19

Ресторан в городке Граунау в этот вечер гудел. Само это заведение, собственно, и предназначено быть наполненным людьми, которые выпивают, закусывают и гуляют. На то они, рестораны, и созданы. Но сегодня здесь было особенно весело. И причина была соответствующая – офицеры отмечали день рождения своего командира – полковника Эрнста Хирта.

Сегодня полковнику стукнуло сорок пять – дата вроде бы и не круглая, но все же… Мужчиной Хирт был, как говорится, в самом расцвете сил – карьера шла неплохо, позволяя ему успешно продвигаться по служебной лестнице. Сейчас он возвышался во главе стола, сразу давая понять всем своим внушительным видом, кто же здесь главный. Пышные усы, расходившиеся далеко в стороны, придавали ему особо значительный вид. Он руководил процессом и принимал поздравления.

Подчиненные как могли проявляли свое рвение и усердие, поздравляя командира. Каждый старался перещеголять предыдущего оратора, произнося свой тост.

– Господа! – поднялся из-за стола майор. Его усы, располагавшиеся горизонтально, придавали ему забавный вид. – Я хочу поднять этот бокал за здоровье нашего командира.

Но шум, царящий в этот момент за столом, был таким, что желающего произнести поздравительные слова никто просто не услышал. Тогда тот, напрягая голосовые связки, произнес повышенным тоном:

– Прошу внимания! Прошу внимания! – привлекая к себе внимание, он постучал столовым ножом по рюмке, призывая присутствующих к тишине. – Я хочу поднять этот бокал за здоровье нашего командира. Сегодня мы собрались в тесном офицерском кругу для того, чтобы отметить такое событие. Ведь каждому офицеру известно, что его семья – это не какие-то там сюсюканья с бабами, а семья – это его часть. И все мы здесь спаяны воедино. Спаяны дисциплиной, дружбой, товариществом и пониманием нашей роли. А она особенно рельефно проявляется сегодня, когда именно от нас и зависит благополучие и могущество нашей великой родины. Так вот, в каждой семье есть глава, тот, кто руководит ею, понимает все ее нужды и заботы. Так же и в нашем полку. Полковник Хирт – это тот человек, который является главой нашего офицерского сообщества, тем человеком, под началом которого мы идем к нашим победам. От лица всех желаю ему крепкого здоровья и успехов!

Зазвенели рюмки. Разговор перешел на тему коварной Италии, выступившей на стороне Антанты.

– Проклятые макаронники никогда мне не нравились! Я помню все эти надежды многих: дескать, Италия в соответствии со всеми договоренностями в случае войны выступит вместе с нами. Я уже тогда знал, что ничего хорошего от этих, с позволения сказать, друзей ждать не приходится! – возбужденно говорил Хирт. – Меня совершенно не удивило выступление Италии. Я ожидал этого с самого начала, а ведь сколько приходилось спорить с разными там теоретиками, доказывавшими, что Италия наш надежнейший союзник. Ее аппетиты сильно выросли за последние годы. После войны с Турцией Италия переоценивает свои силы. Теперь она замахивается на австрийскую Далмацию. Я отлично помню, как два года назад я заявил, что Италия только и ждет, чтобы проявить свое настоящее обличье. А ведь как меня тогда обвиняли – дескать, я и такой, и сякой, и ничего в этом не понимаю… А кто оказался прав? То-то же! Кстати, и Австрия хороша, развела у себя демократию, позволяя каждому народу замахиваться на какие-то свои права. Каждый дальновидный человек должен был предвидеть, куда может завести чрезмерная снисходительность к подобным элементам.

– Мягкотелость Австрии всегда вызывала у меня сожаление, – поддержал говорившего обер-лейтенант, размахивающий гусиной ножкой, точно дирижер. – Разве может получиться что-либо путное, когда они предоставляли свободу чехам и русинам, хорватам и словенцам. Нет, поверьте, я уж вам так скажу: империя должна быть империей и держать всякие там народы вот здесь! – он поднес к носу соседа кулак. – Иначе потом не расхлебаешь. Попомните мои слова – Австрии все это еще боком вылезет. А вот как сражаться, так они оказываются в последних рядах. И мы, немцы, должны помогать им держать фронт. Ведь если бы не наша помощь, русские уже давно были бы в Вене и Будапеште.

Присутствующих было немало, тостов, соответственно, тоже, и спиртное оказывало уже свое действие в полную силу. Кто-то делился с соседом своими соображениями по поводу противника.

– Франция – это дерьмо! – грубым голосом, стуча по столу кулаком, произнес рыжий как огонь офицер. – И вся их армия – тоже, так я вам и скажу. Ничего, мы их всех утопим! Я был на русском фронте и скажу вам, что французы против русских – просто дети. Там мы выдерживали такие атаки и такой ураганный огонь этих дьяволов, что невозможно себе представить!

– Вот потому-то теперь русские воюют против нас здесь, – заключил его собеседник. – Я думаю…

Но дальнейший разговор их был прерван традиционным поздравлением. Один из офицеров, хитро улыбаясь, махнул рукой своим товарищам, и прежде сидевшие за столом стали вытворять что-то странное для непосвященного зрителя, если бы вдруг такой здесь появился. Офицеры, усевшись на стулья верхом, оторвались на некоторое время от праздничного стола и поскакали на них, как на лошадях, оглушительно хохоча и издавая почти конское ржание.

– Традиция есть традиция! – одобрительно кивнул Хирт. – Вот так и мы в молодости гуляли.

В этот момент один из офицеров, молоденький лейтенант, уже весьма нагрузившийся спиртным, опрокинулся на бок вместе со своим «транспортным средством». Скакавшие за ним тоже падали, налетая один на другого. Процессия сбилась с ритма.

– Ха-ха-ха! Вильгельм, ты, наверное, не кормил коня!

– Если ты так ошибаешься и в постели, то девчонке можно только посочувствовать!

– Четыре ножки для вас, лейтенант, слишком много – хватит и двух!

Смех, грубые военные шутки сконцентрировались на бедолаге.

– Лейтенант, идите, проветритесь, – приказал полковник. – Надо уметь пить за столом.

Офицер, покачиваясь, направился к выходу. Принятый на грудь алкоголь, кроме некоторого нарушения координации, начисто стер из памяти правильный принцип функционирования входной двери. Поэтому лейтенант, вместо того чтобы потянуть ее на себя, принялся что было силы ломиться в дверь, пытаясь открыть ее наоборот. Неудачные попытки прорваться на улицу привлекли внимание подгулявшей компании, и безудержное веселье вновь завладело застолицей. В конце концов, вдоволь насмеявшись, коллеги помогли офицеру достигнуть желаемого.

– Совершенно разучилась пить молодежь, – поделился Хирт соображениями с майором. – Не то, совсем не то, что было раньше.

– Это точно, господин офицер. Ведь мы в его возрасте могли выдуть целую бочку – и ничего.

– Какие ведь были времена, – предался воспоминаниям полковник. – Как ни старайся, но видишь, что нет среди сегодняшних офицеров того чувства товарищества, какое было в наше время. А ведь вы посмотрите – и дисциплина имелась, какой сейчас нет и в помине, но ведь было и веселье! А сейчас что – или каждый сам по себе, сторонится остальных, либо налакается в пять минут и лыка не вяжет. Полная деградация. И это не преувеличение, господа, вот вам и пример: посмотрите на этого лейтенанта! Пить младшие офицеры совершенно не умеют. Только он сел за стол, как уже нализался! В былое время мы по двое суток сиживали за столом, и чем дольше и чем больше пили, тем трезвее становились. А ведь как пили!

Оказавшийся на улице лейтенант прислонился спиной к окну, тщетно пытаясь унять напавшую на него икоту. Вдыхая ночной воздух, он вдруг тупо уставился на колокольню церкви, возвышавшуюся напротив. Изумленный лейтенант увидел висящий на шпиле монгольфьер, из корзины которого по веревке спускался человек.

– Что за черт? – пробормотал офицер. – Французы?

Несмотря на градусы, туманившие голову, он все же сообразил, что монгольфьерами пользовались только «лягушатники». Лейтенант потряс головой, потер глаза, не желая верить в это явление, считая его оптическим обманом. Но видение решительно не желало исчезать. Лейтенант понял, что это ему не привиделось. Резко повернувшись, он побежал назад в ресторан.

– Господа! – раздался его истошный вопль. – Господа! В городе французы!

Эта реплика вызвала очередной, на этот раз почти истерический взрыв хохота. Смеялись все. Кто-то даже свалился под стол от смеха.

– Господа, сюда на воздушном шаре прилетели французские шпионы! – продолжал горланить лейтенант. От всего увиденного он даже ухитрился несколько протрезветь.

– Пьяный бред, – поморщился Хирт.

– Вот что свежий воздух с людьми делает!

– Лейтенант, сейчас же под холодную воду! – раздавались веселые выкрики и советы.

Тем не менее «свидетелю» удалось убедить сослуживцев выйти на улицу. Офицеры высыпали наружу, чтобы окончательно посрамить этого клоуна.

– Ну и где же они? – иронично поинтересовался Хирт.

– Да вот же, – указал на колокольню его подчиненный.

Лицо полковника вытянулось. Смех среди офицеров оборвался: вся компания увидела человека, спускающегося по веревке из гондолы.

– Вот видите, я же говорил, – вновь подал голос лейтенант, но его уже никто не слушал.

Рефлексы у офицеров по отношению к наглому противнику проявились почти мгновенно: руки автоматически нащупывали кобуры, для того чтобы извлечь из них револьверы. Тут же поднялась беспорядочная стрельба. Каждый старался поразить врага. Поскольку двое из диверсантов были уже внизу, а третий спускался, ответный огонь по немцам открыл лишь француз, находившийся в корзине. Один из немцев со стоном схватился за плечо, но огонь двух десятков пистолетов оказался губительным для пилота монгольфьера. Раненный, он перевалился через борт и упал, разбившись о мостовую.

– Один готов! – торжествующе закричали в толпе германцев.

– Все туда, к церкви!

Офицеры ринулись через площадь.

Голицын висел между небом и землей. Положение становилось отчаянным. Пули свистели то справа, то слева. Одна из них чиркнула у самой щеки. Ничего против честного боя поручик никогда не имел, однако болтаться, как сосиска, на веревке, являясь мишенью, – ничего приятного в этом не было. Голицын слышал, как отстреливается француз, видел, как через пару минуту пилот с криком полетел вниз, едва не зацепив его самого. А еще через минуту он услышал крики внизу. Германцы, стоя у кирхи, уже ждали его. Единственным плюсом было то, что стрельба пока прекратилась. Немцы желали заполучить его живьем.

– Сдавайтесь! Все равно вам некуда деться!

– Спускайтесь, иначе будем стрелять! – доносились крики снизу.

В ответ на такие предложения Голицын ответил отказом, причем прозвучало это в весьма грубой форме. Высказывая все, что он думает о тех, кто стоял внизу, поручик принялся раскачиваться на веревке.

Голицын все рассчитал верно. После хорошей раскачки удар пришелся в огромное окно кирхи. Подлетая к нему в последний раз, он увидел стремительно приближавшиеся соты витражей.

«Господи, пронеси!» – прошептал поручик, отдавая себя во власть Всевышнему перед лицом неизвестности и осквернения храма.

Удар оказался мощным и продуктивным. Голицын постарался, чтобы он не пришелся в лицо.

С грохотом разлетелись стекла. Конечно, жаль было деталей убранства дома Божьего, однако что оставалось делать? Тут уж выбирать не приходилось…

Вообще, витраж, особенно изготовленный в Средневековье, – работа тонкая, деликатная и дорогостоящая. Надо потратить немало усилий, чтобы создать красивую и многоцветную композицию в окне. Создать рисунок из сотен цветных стеклышек, каждое из которых вставлено в свою рамочку, – занятие непростое. Каждый мастер, естественно, заботился и о красоте, и о качестве, и о том, чтобы его творение было непохожим на дело рук другого мастера.

Вот вся эта красота, собранная из кусочков, изображение какого-то святого, взрывом стеклянных брызг разлетелась под ногами поручика Голицына. Офицер исчез в окне кирхи.