Текст книги "Разборки дезертиров"

Автор книги: Сергей Зверев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Ваши люди первыми начали, мы даже не успели выйти на дорогу… Что за глупая привычка, не успев сказать «здрасьте», открывать огонь? Не надо «ля-ля», любезный, мы невинны, как невесты. И, позвольте, какие деньги? Я не знаю ни о каких деньгах… Эти люди перевозили пленных, об остальном нам ничего не известно…

– Это неправда.

– Это правда… Говорите, деньги?.. – Я усиленно имитировал тупую неосведомленность. – Эх, черт… А о какой сумме, если не секрет, идет речь?

– Не ваше дело. Где машина?

– Машину подожгли неопознанные люди в странном одеянии и с колоритной внешностью…

– Вы прекрасно понимаете, о чем я спрашиваю! Где вторая машина?

– Вы совсем меня запутали, любезный… Вторая машина утонула в озере – обрыв поплыл, мы не смогли проехать… Наш шофер успел выпрыгнуть, в кузове лежали тела людей, которые хотели нас прикончить…

– Где это озеро?

– Не могу знать, любезный… Мне думается, на полпути между… местом конфликта и ущельем, где на нас напали… Это небольшое, но, мне кажется, глубокое озеро…

В голове ускоренно прокручивались варианты. Я пропал в любом случае, зачем сообщать о деньгах и машине, спрятанной в лесу? Но что-то здесь не сходилось. Допустим, Балабанюк погиб (или убежал). Маша и Булдыгин у них в плену. Они не знают о деньгах, но о машине, оставленной в чаще на краю оврага, знать обязаны. Тогда почему меня трясут на данную тему? Могу ли я врать безнаказанно? Получается, что Маша с Балабанюком не могут дать показания. Почему? Погибли? Один скончался от побоев, другая от дикого насилия? Без сознания? Сошли с ума? Прискакала голливудская кавалерия и всех освободила? Но голливудская кавалерия скачет на помощь только в финале (если скачет). А мы не в финале. Мы в заднице…

Словом, если спутники раскололись, мне придется говорить правду, а не врать без ума и фантазии. Но собеседник внезапно сменил тему:

– Что вы знаете о готовящемся покушении на Благомора?

– Благомора?.. – Мое изумление было ни на граммчик не наиграно. Благомора… Черномора… Беломора… Балтимора…

– Незнакомое имя?

– Да как вам сказать… Напоминает папиросную пачку… Постойте, тот субъект, которого мы прикончили последним, упомянул имя Благомора. В той связи, что у него большой гарем. Знатный, видимо, султан… Послушайте, любезный, я ответил на уйму ваших вопросов, позвольте получить ответ хотя бы на один: какова судьба моих спутников? Они живы?

Мои вопросы в этот день начисто игнорировались. Я невольно навострил уши, фиксируя шепот.

– Не поторопились ли, Сергеевич?.. У девчонки здорово поехала крыша, лопочет не по теме… Мужик без сознания, может кони двинуть, солдата не нашли…

Я чувствовал, как лоб покрывается густой испариной. Балабанюк ушел, молодчина (но куда он денется в этом замкнутом аду?). Остальное предельно удручало.

– Этот крендель либо врет, либо… врет частично… – ловил я обрывки приглушенного разговора. – Нужно ждать, Сергеевич…

Пауза нещадно действовала на нервную систему.

– Ну что ж, Михаил Андреевич, – решился ведущий. – Я думаю, мы продолжим со временем наши увлекательные беседы. А сейчас вам предстоит довериться опытным садистам.

Звучало чертовски многообещающе.

– А почему бы вам просто меня не прикончить?

– А работать кто будет? Ишь, какой хитрый, – вступил второй присутствующий. – В Лягушачьей долине накопилась уйма работы. Как раз затеяли новое хранилище – требуются строительные рабочие с умением пахать по двадцать четыре часа в сутки.

Я отшучивался из последних сил:

– Разве в этой стране не нанимают рабочих из Таджикистана?

– Хорошее слово вы произнесли, Михаил Андреевич, – «СТРАНА», – с ехидными нотками отозвался первый присутствующий, после чего последовал конец строки, акта, и после болезненного укола в шейную область я провалился в бездну…

Очнулся я на грубом дощатом полу в грязном бараке. Окна зарешечены, пробивался урезанный свет. Незатейливые нары в два яруса, стропила, пакля, паутина, широкий проход, на котором я, собственно, и пребывал. Скосив глаза, я обнаружил, что одежду мне пока не подменили (правда, штормовку слямзили), только вместо моих сверхпрочных «дерьмодавов» в потолок смотрят большие пальцы из продранных носков. В бараке никого не было, кроме троих абсолютно звероподобных мужчин, стоящих в сторонке и весело обменивающихся матерками.

Я постарался их не замечать. Закрыл глаза и начал составлять представление о самочувствии. Пошевелил пальцами рук, пошевелил пальцами ног. По нервам проскочил импульс – голова загорелась. Переждав «агонию», я снова приоткрыл глаз – троица увлеченно материлась Я быстро прикоснулся к щеке. Щетина не менее пяти миллиметров – понятно, откуда в животе такое голодное урчание.

Внутренности были целы, челюсть от удара прикладом выстояла (сделана в СССР), а отек в районе скулы, прижавший защечный мешок к зубам, – лучшее, на что я мог рассчитывать.

Представление о самочувствии я таким образом составил. Можно было заняться планами на жизнь.

Заскрипели половицы в неприятной близости от тела. Толчок кованым сапогом – я послушно перевалился на бок. Второй толчок – вернулся на исходную.

– Да хорош бревно кантовать, Кишкомот… Врежь по пузу – враз очухается.

Я открыл глаза. Пузо дорого стоит.

– Вот те раз! – захохотал мордоворот с внешностью типичного уркагана. – С добрым утром, фраерок, добро пожаловать в страну всеобщего нытья!

Все трое, угрожающе улыбчивые, висели над душой. Упомянутый напоминал Шрека (в худшем понимании этого слова). Прическа под горшок с ручкой, щеки отвислые, пузень на пару баррелей. Обдрипанная майка, защитные штаны. У второго наоборот – штаны обдрипанные, а майка защитная. Верхняя губа расщеплена, похож на зайца, которому по ряду причин купировали уши. Третий обнажен по пояс, мускулист, на предплечье жирное тату «ТИГР» («тюрьма – игрушка»). Этот больше всех походил на человека, но только с одной стороны, когда не было видно оторванного и заросшего бородавками уха. Прелесть, не компания.

И почему я еще живой?

– Вставай, касатик, – ласково произнес корноухий, – знакомиться будем. Гляньте на него, какой симпампуля… Ма-альчик ты наш сла-аденький…

Я испуганно хлопнул глазами.

– Ты что, фраер, вечный? – пнул в голяшку обладатель заячьей губы.

«Вечный фраер» на блатном жаргоне – это «глухой». А еще я «ручной» – то бишь безвредный, и «Туз Колыванский» – доверчивый. Я застенчиво кивнул и на всякий случай свернулся улиткой, укрыв от агрессии наиболее ранимое место.

– Издевается, сука, – восхитился «Шрек». – Но это ничего, мы добрые сегодня.

– А свитерок у него моднячий, – задумчиво покорябал бородавку корноухий. Обрисовался синий полукруг солнца на кулаке. – На хрена он тебе, фраер? В твоем положении это чистая сверхсобственность.

Остальные заржали.

– Реквизнем, – уверил пузатый. – Разыграем. Я одного не могу понять – мы долго будем ждать, пока он поднимется? Жуть как хочется познакомиться.

– Где я? – спросил я слабым голосом.

– О, да он базлать умеет, – разверз живописный оскал товарищ с заячьей губой. – Где он, чуваки?

– Глухой вилидж, – хохотнул безухий. – Рабовладельческая ферма, касатик. А мы ее курируем. Будешь работать за еду и побои, пока мордоха не зайдет. Мы нормально объясняем?

Нормальнее некуда. Колючий морозец по спине, я чувствовал, как тело попадает во власть предательской дрожи. По данным ООН (и откуда у нее такие данные?), на планете тридцать миллионов рабов, из них шестьсот тысяч – граждане России и бывших республик СССР… Неужели с переписью приходили?

– Э, да что-то он загрустил, – начал сокрушаться толстый. – А ну-ка, Заяц, тащи табуретку, поднимем нашему гостю моральный дух.

Пока я терпел. Тянул резину. Уркаганы тоже терпели – готовились к развлечению. Двое подняли меня за локти, третий подтащил табуретку, и через мгновение я уже сидел, качаясь, как былинка.

– Ты кто, касатик? – дохнул перегаром в лицо корноухий.

– Лесник из Верещагина… – зачем-то прошептал я. – Заблудился в ваших болотах…

– Фуфляк задувает, – компетентно заявил губатый. – Слон говорил, что эта погань вроде прокурором в Марьяновске трудилась.

– А мы ему по флюгеру долбанем, – радостно сообщил корноухий, отводя кулак. Я машинально приготовился блокировать. Но вышло не по правилам. Данный номер у негодяев был отлажен. Мощный удар по ножке табуретки выбил из-под меня опору, я сделал разворот и ахнулся плечом, временно уйдя в прострацию.

– Кишкомот, ты же его начисто уделал! – радостно завопил дефективный с губой.

– А кончать вроде приказа не было, – задумчиво изрек корноухий. – Оживляй фраера, Кишкомот.

– Легко, – загоготал пузатый, схватил меня за грудки, потряс и швырнул на табурет. Я почувствовал, что начинаю аккумулировать злость.

– Живехонький, ни хрена ему не сделалось, – деловито сообщил пузень. – Послушайте, братва, я думаю, что бить его нам будет скучно. Дохловатый он какой-то, не получим удовольствия. Поработать надо человеку, труд, он, говорят, излечивает.

– На очко! – прозрел корноухий. – Точно! Пойдешь цикории убирать, парень, что-то засрано там нонче – санаторий, блин, жрут до хрена и в очко попасть не могут, мазилы, блин… Поработаешь, развеешься, понт урвешь, а мы посмотрим, на что ты годен.

– Там и отпыжим его хором, – оскалился пузан. – А то в бараке мы стесняемся. Гордись, приятель, пользу принесешь.

Загоготали так, что задрожали стены. Вестимо дело – если тебя куда-то посылают, значит, ты еще на что-то годен. Злость росла и в обозримом будущем могла достигнуть критической отметки.

– Жрать хочу, – нагло заявил я. – Сто лет не жрамши. Не хочу работать на голодный желудок.

– А на сытый – не могу, – захохотал корноухий. – Бедненький фраерок, зернышка конопляного во рту не было… Слышь, Кишкомот, что у нас сегодня в меню от шеф-повара?

– Хрен и редька, – подмигнул Кишкомот, – русский «Твикс».

Губатый сцапал меня за воротник.

– Не проходят такие номера, дружище, обед нужно заработать. Пойдем трудиться – на радость людям…

Этих типов явно науськали – подавить в арестанте волю и довести до нужной кондиции. Не сильно беспокоясь о сохранности моих хрящей и связок, меня поволокли по проходу в конец барака. Напротив выхода имелся дверной проем без двери, откуда царила невозможная вонь. Непроветриваемое отхожее место – пять «посадочных» мест, бородатая пакля из неструганых, плохо подогнанных бревен, тучи мух, жирующих на загаженных дерьмом отверстиях. Ржавый кранчик с допотопным вентилем, подобие тряпки из старой солдатской шинели.

– Снимай свитерок, дружище, – дружелюбно проурчал корноухий, прислоняя меня к неровной стеночке, – жарко будет… Твое счастье, кстати, что загремел ты сюда летом – поскольку зимой в этом сортире несколько прохладно, гы-гы… Ну, чего стоишь, родной? Берешь накидалище, шамкаешь, наводишь в сортире образцовый порядок. Где не можешь, ручками…

Я ударил его коленом в пах, потом взял ладонью за рожу, надавив на глазные яблоки, и оттолкнул подальше, чтобы не путался под ногами.

Ситуация, как в российском футболе: нападающих много, попадающих ни одного. Корноухого унесло, будто ураганом (неслабо я, похоже, разозлился). Он споткнулся о порожек перед очками, потерял равновесие и задницей загремел в перегруженный фекалиями конус. Согнувшись пополам, визжа, как полковая девка, начал погружаться в исполненную смрадом кашу. Те двое заревели и начали дружно дубасить воздух, а я продвинулся вприсядку во фланг и энергично сунул губатому под ребро. Одномоментно пяткой – в бочину толстяку, который оказался мягким, как плюшевый бегемотик, заикал, толчками выпуская воздух – дирижабль хренов, – завращал выпуклыми зенками. Губатый сделал разворот, но я уже заламывал ему руку – безо всяких деликатностей и гуманностей вывернул из суставной сумки, разорвал жилы.

– А-а-а-а!!! – заорал дурным голосом урка. – Цапли убери, падлааааа!!!

– Кишкомот, хомутни его! – вякал из толчка корноухий, не способный выбраться без посторонней помощи. Но Кишкомот при всем желании не мог схватить меня за горло. Побоище выглядело почти показательно. Отвешивая удары, я распалялся, как закипающий чайник. Обеспечивая губатому инвалидность, мощным пинком послал его прыщавым фуфлыжником в стену, а когда раздался треск ломающихся хрящей, переключился на Кишкомота. Два удара в перекошенную харю – уркаган начал отфыркиваться, как-то «инерционно» замахал ручищами. Один удар я по глупой самоуверенности пропустил, челюсть загорелась, отчего я рассвирепел вообще, что и обеспечило незавидную участь всей троице. Нокаутирующий в переносицу, громила зашатался, хватая воображаемые поручни, блеванул на драную майку, но умудрился не упасть. Стоял, качался, словно метроном. Второй удар опрокинул навзничь – исторгающая пузыри голова зависла над благоуханием «цикория» – по соседству с корноухим.

– Тебе конец, падла… – захрипел губатый, привставая на одной ноге. Из разбитого носа текло, как из прорванной трубы.

Этого подонка я отправил в третье очко, сломав вторую руку. Затем, резонно полагая, что дерьмо надо спускать в унитаз, а при живых ублюдках мне все равно жизни не будет (как, впрочем, и при мертвых), взял за ноги Кишкомота, словно тачку с двумя ручками, загрузил по шею в дерьмо. Дышать, насколько понимаю, в дерьме проблематично. Кишкомот дважды взбрыкнул ногами и затих. Я направился к губатому и пинками утрамбовал его в дырку. Вечная память товарищу… Затем приблизился к корноухому, немного поразмыслил и спросил:

– А с тобой что прикажешь делать?

– Не трожь, сука… – Слезы, густые, крупные, блестящие, словно глицерин, используемый киношниками для выжимания слезы у актеров, потекли по сморщенной физиономии.

Лезть в дерьмо мне откровенно не хотелось. Я сразил его пяткой в челюсть – головешка дернулась и повисла. И мигом оборвалась с души ярость, явилось чувство простого человеческого удовлетворения плюс немного стыдливости (какой ты, на фиг, прокурор…). Отойдя в сторонку, я обозрел плоды своей деятельности, мысленно перекрестил заблудших. Надо же, в сортире замочил…

– Ну, все, Михаил Андреевич, – пробормотал я уныло. – Ты пуганый, в безоблачное счастье не веришь. Так радуйся же последним минутам жизни…

Последние минуты мне хотелось провести в комфорте. Я стянул с Кишкомота грубые армейские ботинки (не очень-то комфортно шлепать босиком), обулся. Вышел из сортира и побрел по пустынному проходу барака. Это не армия, заключил я наметанным глазом. В армейской казарме сохраняется подобие уставного порядка, и повсюду атрибуты, напоминающие, что дело труба. Зоной здесь также не пахло. На зоне убирают туалеты (уж уборщиков там хватает), и в спальных помещениях не разит нечистотами. Деревянные нары покрывали тощие соломенные тюфяки, от подушек одно название, личных вещей не наблюдалось, если не считать какое-то бомжачье рубище, развешенное на перекладинах.

Я вернулся в торец барака и осторожно приоткрыл окованную стальными пластинами дверь. Закатное солнце резануло по глазам. Три субъекта – крупнопятнистый камуфляж, рукава закатаны, небритые, автоматы-коротыши типа чешских (или китайских) «ZK» – терлись под крыльцом и упражнялись в ненормативном словообразовании. Я отпрянул. Чужака не заметили – раскатистый басистый хохот подтвердил догадку. Я снова прильнул к двери.

Из наблюдений за фрагментом антуража цельная картина не выстраивалась. Двор, усыпанный щебенкой, хозяйственные постройки в линию, забор в полтора человеческих роста – доски стесаны клиньями, в острие набиты гвозди, колючая проволока в три ряда. За оградой, где-то далеко – то ли холм с обрывистыми скатами, то ли склон ущелья: глина красного цвета, прореженная клочками флоры и криворукими соснами. Хищник парил в высоком небе…

Я прикрыл дверь и сделал второй виток по бараку. Лестница на чердак отсутствовала, окна плотно заделаны решетками, пожарный выход не продуман… Слабые надежды на спасение куда-то улетучились. Жить осталось с гулькин хрен – до той поры, пока троица у крыльца не наговорится и не решит проведать «смежников», обрабатывающих свежепоступившего…

Переборов брезгливость, я забрался на какие-то нары во втором от прохода ряду, вытянул ноги, закрыл глаза.

А очнулся, когда в барак толпой повалил народ…

Смотреть без содрогания на это живое месиво было невозможно. Существа в грязных хламидах, суррогаты человека, обросшие, серые, страшные, с трудом переставляя ноги, растекались по бараку. В крайней степени истощения, мужчины вперемешку с женщинами (совместное проживание?). Равнодушные глаза, неопределенный возраст, уродства… Такое ощущение, будто половина обитателей барака страдала хромосомными отклонениями. У одних были непомерно крупные головы, длинные, узкие лица, выпирающие надбровные дуги и подбородки, гигантские уши. У других – типичная ахондроплазия – нарушение роста костей: выдвинутые лбы, искривленные ноги, широченные кисти рук, которые почти не шевелятся – им приходилось наклонять туловища вперед, чтобы уменьшить боли в спине. У третьих – так называемый «синдром кошачьего вида»: крошечная голова, широко расставленные и скошенные глаза, нос с широким основанием, низко посаженные уши. Половина страдала лишаем – волосы торчали клочьями, кожа шелушилась, саднила. Опухоли, рубцы, пятна, вздутия…

Нормальных людей среди этих бедолаг было немного. Около трети. Они почти не выделялись. Не думаю, что уроды стали таковыми в жутковатом заведении. Хромосомные отклонения – штука врожденная, до взрослого состояния доживает каждый десятый, да и тех надолго не хватает. «Людей откуда-то свозят, – мелькнула пугающая мысль, – заставляют работать, не заботясь о том, как долго они протянут. Где-то восполняют…»

А стоило ли удивляться? Город Нерчинск в Читинской области знаменит, например, тем, что в XVIII веке туда ссылали больных сифилисом. Не уверен, что их там тщательно лечили…

Я мало смыслил в рабовладельческих отношениях. Два китайца прошмыгнули между рядами. Протащился полуслепой калека с ярко выраженным синдромом: голова вытянута, череп выпячен у основания, уши деформированы, указательный палец в сжатом кулаке перекрывает прочие пальцы, а большой палец просто отсутствует…

Он уселся на соседнюю кровать, тупо уставясь перед собой. Грешным делом я засмотрелся.

– Мужчина, угостите даму сигаретой, – скрипнуло над ухом.

– Пачку в вендиспансере забыл, – машинально отозвался я, поворачивая голову.

Сгусток тошноты подобрался к горлу. У этой «зазнобы» не просматривалось ярко выраженных физических отклонений, в лучшие времена она была нормальной теткой, но стала хуже ядерного гриба! Морщинистая блеклая особа с ввалившимися глазами и сосульками на голове. Худющая, как швабра, нос крючком, щеки впалые. Феерическая женщина…

– Боишься, хомут посажу? – скривилась баба. – Так тебе один хрен – все равно подохнешь, зато удовольствие обеспечу. Подумаешь, венерическое заболевание… А ты мужик смазливый, интересный, – дама пытливо обозрела мои разлегшиеся телеса. – Давно у нас таких не было…

– Ты кто такая? – содрогнулся я.

– Главблядь, – лаконично ответствовала красотка и подмигнула, проходя мимо, – Масяней зовут. Не забывай про меня, дорогой, приходи, если фантазии разыграются.

Кто-то кашлял с туберкулезным надрывом; удалялась женщина, фальшиво напевая: «Беспокойная я, успокой ты меня…»

– Отлично! – возвестил громогласный голос. – Поели, теперь можно и поспать! Три минуты – помыться, подмыться, справить нужду. И не дай бог, кто-то будет болтаться по бараку – зашибу насмерть!

– Васек, а где наши уркаганы? – озабоченно поинтересовался у громогласного коллега. – Что-то не видать их ни хрена. И фраера долбаного не видать…

– На толчке поищи! – захохотал громогласный.

– Василий! – вознеслось над кряхтением барака. – Урок укоцали!!!

Я вздохнул и отвернулся к стене. Не то слово – укоцали. Прямо скажем, укандохали – грубо, цинично и безнравственно. А незачем кому попало делегировать полномочия.

Заскрипели чьи-то кости.

– Слышь, парень, это мое место, – равнодушно сообщил сирый обитатель с покатым профилем и обширными поражениями кожи. – Иди, ложись на койку Сеньки Хазова – отмучился он надысь, царствие ему небесное.

– Подожди минутку, – пробормотал я. – сейчас меня и так унесут отсюда. Вперед ногами.

– Чвыр, тявкни телеграмму Власию! – загремел старший. – Всем искать урода! Где он, падла?!

Вертухай что-то лихорадочно забубнил в рацию, а старший как-то подозрительно замолчал. Я сжался. Нетрудно разглядеть инородное тело в нехарактерном одеянии, скрюченное на нарах у окна. «Сейчас начнется», – тоскливо подумал я.

Раздались зловещие шаги. Кряхтение расползающихся по койкам рабов резко смолкло. Я активно работал ушами – если воздух рассечет приклад, хорошо бы среагировать. Второй черепушки мне природа не отпустит, а веселых ощущений на первом этапе «обработки» можно и избежать.

– А ты у нас напористый змей, фраерок? – ехидно и почти по складам произнесли за спиной.

– Ага, бесстрашный, – согласился я, не поворачивая головы. – Только парни ваши сами покончили с собой. От удивления. Я тут ни при чем.

– А ну, сурло поверни, скотина! – взревел вертухай.

– Дай ему по чавке, Васек, дай!!! – вопили подчиненные.

У меня с рождения отсутствовал комплекс жертвы. Не обзавелся как-то. Может, это и нормально с точки зрения собственного достоинства (и не только собственного), но для здоровья явно не поддержка. Я резко перекатился на левый бок и нанес превентивный удар – массивным «милитаристским» каблуком – точно в бляху с морским якорем, увенчанным пятиконечной звездой! Противник заорал, как паровозный гудок, выпучив гляделки. Крепкий дядя в защитном, обладатель копченого загара и трехдневной брутальной небритости. Завершая недоделанное, я ударил второй ногой, одновременно спрыгивая с нар. Вертухай перелетел через соседнюю шконку, треснулся башкой. К сожалению, вместе с дядей улетел и автомат. Прыгать поздно. На меня летели двое, расшвыривали не успевших отодвинуться «резидентов». Восхищенно вякнула Масяня – местная шалава. Я схватился за ближайшую неструганую укосину, поддерживающую настил верхнего яруса, выдрал с мясом, то бишь с гвоздями, отчего соплями склеенное «спальное» место ухнуло вместе с лежащим. На него и налетел, красиво запнувшись, ревущий вертухай. Рожа красная, клюв тупой, как у страуса – по клюву я и врезал, размахнувшись, увесистой деревяшкой. Long live военная прокуратура! (у нас и герб красивый – двуглавый орел, примостившийся на щите с гордой надписью «ЗАКОНЪ»). Последнее, что помнил, – ревущая желтозубая пасть, окрашенная кровью, а потом меня накрыло потное тело, перелетевшее через нары, и мы оба подались в пучину…

Меня лупили слаженно и без фантазии – на том этапе, который я запомнил. Пинали сапожищами – по ребрам, по ногам, по ответственным жизненным органам. Продолжали и после: в сознании остались злобные крики: «Не убивать!», «В сучью будку его!» – но удары продолжали сыпаться, и только зычный окрик вынудил истязателей прекратить избиение.

– За кого оттягиваетесь, уроды?! За этих подонков? Да у нас этого дерьма, как грязи!..

«Да уж, – отметилось в сознании, – много у нас хороших и верных товарищей в соседнем дворе…» После этого я капитально выбыл из игры, и последующие события происходили без моего непосредственного участия.

Начинались безрадостные деньки. Очнулся я в зловонном подвале в тоскливом и гордом одиночестве. Карцер, «кичма», «мазуха», «крикушник», «сучья будка» – разнообразен и удивителен русский язык. Мысль о том, что в своем личном карьерном плане я еще не прошел последнюю ступень, бурной радости не доставила. Самочувствие было мерзопакостное. Такое ощущение, будто я подогреваю кипятильником воду, сидя в ванне. Тело ломит и стреляет. Ливер всмятку – как не вспомнить пресловутую лихорадку Эбола, превращающую внутренности своих жертв в кровавую кашу? Подстилку под меня не подстелили – я лежал на благоухающем земляном полу. Стены – из того же материала, да, подозреваю, и потолок, в котором было проделано крохотное лисье отверстие. Вместо туалета – смрадная яма в углу. А еще в подвале имелась дверь, закрытость которой я проверил в первые же минуты после пробуждения, что было поступком, безусловно, глупым, но покажите мне узника, который не подергал бы закрытую дверь…

Первые часы я обходился без включения мозгов. Тонул в беспамятстве, приходил в себя, ужасался, снова уходил. Являлся молчаливый ангел и делал мне холлотропное дыхание – вводящее в транс и помогающее достать из подсознания воспоминания раннего детства, даже до рождения. На кой черт мне это надо? Я вспомнил первую любовь в детском садике по имени Вероника – чудо с пышными бантами. Неуемную страсть четвертого класса, гордую дщерь завуча с орлиным взором, которая влюбилась совсем в другого, выскочила замуж в восемнадцать лет, через пару пятилеток пыталась покончить с собой, избралась депутатом горсовета, а закончила в доме для умалишенных, причем все этапы протекали именно в означенной последовательности: депутатство располагалось между попыткой к суициду и сумасшествием…

Неизвестно, чем бы закончилось это погружение в ретроспективу, не явись ко мне сердобольные люди, которые пнули меня по почкам и покормили. Открыв глаза, я обнаружил удаляющиеся сапоги. На полу обозначилась миска с недоваренной перловой кашей (бронебойкой, как говорят на зоне). В миске стояла и не падала деревянная ложка с обкусанными краями. Я сжевал подношение в один присест. Потом добрался до двери, начал колотить и требовать добавки. Пять минут спустя явились сердобольные люди, поставили вторую миску, первую забрали и, забыв треснуть по почкам, удалились. Прежде чем закрыть дверь, замыкающий обернулся и как-то пытливо начал меня осматривать. Этот индивид был опрятно одет, чисто выбрит, автомат держал почти по-уставному. На мгновение показалось, что он желает что-то сообщить. Но человек передумал, вышел прочь, лязгнул засов.

И опять потянулось бессмысленное существование. Принесли воду в бидоне, буркнули, что это на четыре дня. Я открыл было рот, чтобы выразить негодование, но мне в грубой форме посоветовали его закрыть, а не то у охраны испортится настроение. Вода отдавала болотом. А ночью я очнулся от лютого холода – вскочил, забегал от стены к стене, пытаясь согреться, успешно реанимировал подживающие болячки, а когда организм взмолился о пощаде, сел на пол, отдышался и вскоре заново начал обрастать коркой льда. Ночь прошла в кромешных мучениях. Утро я встретил на корточках, в дрожащем виде, жадно ловя в окне лучики восходящего солнца. Через полчаса стало жарко…

Смысл пытки постепенно усваивался организмом. Не совсем понятный феномен, но факт очевидный: ночью карцер становился лютой морозильной камерой, днем – русской баней с мокрым зловонным паром. Единственное приличное время – ближе к вечеру, тот самый отрезок времени, когда меня швырнули в эту «сучью будку»…

Время постепенно превращалось в прямую, прорезающую пространство. Машинально отмечались восходы, закаты, ночные «зарядки», дневные «сиесты», когда я лежал не шевелясь и обливался потом. Одна и та же каша в миске, дырка в углу, пристроиться над которой равносильно сложному цирковому номеру. Организм не может найти покоя, мозг не в состоянии работать – человек катастрофически тупеет, озабочен лишь одним – выжить…

В один из дней меня лишили каши. Издевались, вероятно. Или еще один новаторский метод, как легко и без хлопот сломить волю арестанта. Я стучался в дверь, кричал, что незачем ломать мою волю, она и так сломана, пускай мне лучше принесут чего-нибудь поесть. Через пять часов явились хмурые типы в полувоенном прикиде и брезгливо на меня уставились. Срывающимся голосом я объяснил им, что человек обязан систематически питаться (получилось, как у Брежнева: «сиськи-масиськи»), и зачем меня вообще держать в этой вонючей дыре, когда гораздо проще пристрелить, а если по какой-либо причине жалко патронов (вот полпотовцам, например, было жалко) – показательно забить мотыгой.

– Он по-прежнему пытается шутить, – угрюмо буркнул опрятный цербер.

– Но уже меньше, – ковыряя пальцем в носу, сказал второй.

– Мы сегодня есть будем? – поинтересовался я.

Не думаю, что удар по загривку, которым меня очень резко и нежданно обесточили, облегчил парням задачу по моей транспортировке. Я бы и сам дошел – куда угодно, лишь бы подальше от карцера. Но тем не менее был удар, меня схватили за бока (почти как в песне) два здоровенных мужика и, пока я плавал в сумраке сознания, куда-то потащили.

Провалам в памяти я уже не удивлялся. Когда я очнулся, подо мной была лавка, которая постоянно шаталась, напротив – стол, стул, окно, изображающее кусок скалы и секцию забора, в помещении – четыре бетонных стены и дверь. Последняя расплывалась, и, чтобы четко ее сфокусировать, пришлось придвинуться со скамейкой к столу, взгромоздить на него локти и упереть в ладони подбородок. В такой предельно философской позе меня и застал человек, вошедший в помещение.

Он был черняв, невысок, физиономия сухая, без кровиночки, одет в полувоенный хлопковый костюм с нагрудными карманами и отложным воротником. Деловито прошел по комнате, сел за стол, вынул пачку кубинских сигарет «Капитан Блэк», закурил и впился в меня взглядом.

Неприятный у него был взгляд. Но я в последнее время пережил столько всего неприятного, что даже не заерзал.

– Закурить дайте, – прохрипел я. – Целую вечность не курил…

– Да, конечно. – Человек швырнул мне пачку через стол. Поколебался и щелчком отправил спички.

– Сильно не затягивайтесь, – напутствовал кратко, – горлодер.

– Я в курсе. Не беспокойтесь за мое здоровье… – Я жадно затянулся и тут же надсадно закашлялся. Пока я боролся со спазмами, человек снисходительно улыбался и с любопытством меня рассматривал – как будто жирафа в Анадырском зоопарке.

– В вашей заднице людям доставляет удовольствие мучить себе подобных… – просипел я. – А смысл? Ночной холодец, деревянная каша…

– Однообразие каши в меню – это еще не пытка, – любезно улыбнулся незнакомец. – Вот если вас будут кормить исключительно осетровой икрой – это пытка. Поверьте, данного продукта в нашей, как вы выразились, заднице, завались.

– Охотно верю, – кивнул я. – Я слышал, жирные пятна от черной икры плохо выводятся.

– Их не надо выводить, – ощерился человек. – Пятна от черной икры лучше оставлять на память. Итак, Михаил Андреевич Луговой, давайте поговорим. Полчаса назад вы пребывали в бессознательном состоянии, и с вами поработал неплохой психолог.

– Да что вы говорите? – удивился я. – Абсолютно ничего не помню.

– Потому и не помните, – кивнул незнакомец. – Можно смело сказать, что вы прошли испытание на детекторе лжи. К сожалению, нас мало интересуют разного рода майоры Безбородовы, насилующие солдат, и дезертиры, которых вы преследуете по не самым подходящим для этого местам, а также ваше чудное превращение в «крупнорогатое» животное – надеюсь, вы понимаете, куда я клоню?