Текст книги "Наркомент"

Автор книги: Сергей Донской

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

7

Если бы прыти у меня осталось чуточку больше, или, наоборот, ее не хватило бы на стремительную пробежку по лестнице, все могло бы закончиться совершенно иначе. Но в природе отсутствуют сослагательные наклонения. Что есть, то есть, и все случается с нами здесь и сейчас, а то, что было или может произойти, существует лишь в нашем воображении.

В общем, я в хорошем темпе скакал вниз, брезгуя прикасаться к пыльным заплеванным перилам, круто поворачивал на лестничных площадках и снова пересчитывал ногами ступени. В этом доме, построенном сразу после войны, не имелось лифта, зато подъезд был просторным, а лестницы широкими – не чета узким бетонным норам стандартных девятиэтажек, в которых и не развернешься как следует, особенно если, не дай бог, нужно выносить гроб.

Про гроб я подумал в вестибюле, наткнувшись взглядом на его изображение в настенной росписи, выполненной в натуральную величину. В гробу покоился гигантский мужской член с вдумчиво прорисованными деталями, а ядовито-красная надпись гласила, что «ЛАВ ИЗ ДЭД», то есть «Любовь умерла». Слегка потрясенный размахом чьей-то вселенской скорби, я направился к выходу.

Войдя в старомодный тамбур, ограниченный парой двустворчатых дверей, я осторожно приоткрыл ту, которая вела на улицу, и обомлел.

Прямо напротив подъезда стоял явно милицейский «уазик», ласково прозванный в народе «козелком». Из него неспешно выгружались пассажиры: двое представителей рядового или сержантского состава и один тип более впечатляющей наружности – при каске и с «АКМ», неуклюжий, как космонавт, в своем объемистом бронежилете.

– Долбать ту Люсю, – высказался он, благополучно завершив приземление. – Вместе с такой службой, ну ее бы на хрен! Ни пожрать, ни поспать по-человечески.

– Ничего, сейчас отметимся – и на базу, – утешил его не столь тяжело экипированный напарник. – В «обезьяннике» мартышки заждались. Займемся с ними утренними процедурами. – Его звонкий уверенный голос отчетливо звучал в предрассветной мгле.

– Та, что с дойками до пупа, чур, моя! – встрял в разговор третий. – Не люблю тощих.

Судя по беззаботным репликам, это была не группа захвата, а обычный ночной патруль, направленный по адресу моих родителей с внеплановой проверкой. Милиционеры особо не рассчитывали на удачу, просто несли свою службу, которая, как известно, и опасна, и трудна. И мне, злостному нарушителю заповедей УК РФ, никак нельзя было попадаться на их бдительные глаза.

Тихонько прикрыв дверь, я собирался уже припустить вверх по лестнице, добраться до последнего этажа, чтобы отсидеться там, или попытаться уйти через чердак. Но это была совершенно безрассудная затея. Сверху кто-то спускался, а эта ранняя пташка могла оказаться говорливой, как попка: «Вы к Бодровым? А сынок ихний только что мимо меня проскочил, как ошпаренный». Кроме того, я не очень-то верил, что мое восхождение будет настолько бесшумным, что не привлечет внимание трех мушкетеров из патрульной службы.

Все эти мысли лихорадочно пронеслись в моем мозгу за считанные секунды. А в следующее мгновение я юркнул за вторую дверь, распахнутую внутрь тамбура, и притаился там, сдерживая дыхание. Сотни раз я проделывал это в детстве во время игр в прятки и в минуты опасности. Мое любимое убежище было нелегко обнаружить тем, кто не знал о его существовании. Входящий в подъезд открывал одну дверь и шел дальше, не замечая вторую, перекрывающую тесную нишу тамбура. Конечно, с одной стороны, я сам загонял себя в ловушку. С другой – редко кто догадывался заглянуть за эту дверь, потому что она совершенно не бросалась в глаза.

Отгородившись от большого мира деревянным щитом, я с замиранием сердца прислушивался к приближающимся голосам и шагам. Хрусть, хрусть, хрусть – отзывался подмерзший снег под шестью парами подошв, точно гигантская многоножка спешила к подъезду. Тумп, тумп, тумп – вторили близкие шаги на лестнице. Левой рукой я на всякий случай придерживал ручку спасительной двери. В правой сжимал «зауэр». Неужели я приготовился в случае чего открыть стрельбу по милиционерам? Этого я не знал. Управляли мною не мысли, а сплошные животные инстинкты: затаиться, переждать опасность, потом убраться подальше.

– … а ты идешь последним, страхуешь. – Приглушенный милицейский голос ворвался в подъезд вместе с потоком холодного воздуха.

– Страхеришь! – поддакнул второй голос, принадлежавший, кажется, ценителю больших сисек.

Я сцепил зубы так сильно, что ощутил на деснах вкус крови. Невидимый патруль тащился мимо моего убежища невыносимо долго. Последний топал громче всех, к тому же вдобавок чем-то грюкал и бряцал – я опознал в нем раздраженного хроническим недосыпанием автоматчика.

– Стой там, Жуков! – наиболее сержантский из всех трех голосов заставил автоматчика застыть в двух шагах от меня. – Гражданина до смерти напугаешь. А к гражданину есть вопросы.

– Я на работу спешу, – обеспокоился жилец, перехваченный на лестнице. – Какие могут быть ко мне вопросы?

Если я не ошибался, этот басовитый голос принадлежал обитателю шестого этажа, сивому, пузатому мерину.

– Из какой квартиры? Документы!

– Да я здешний, молодые люди. Квартира двадцать четыре… Можете убедиться!

– Бодровых знаете? – вмешался голос помоложе. – Сына их, случаем, не встречали?

– Как же не встречал? Встречал. Видный такой парень, высокий. А взгляд совершенно бандитский, недобрый взгляд.

– Давно?

– Года два назад. Он же от родителей съехал, редко их навещает.

– Трепать ту Люсю, – мрачно высказался автоматчик и неожиданно потянул дверь на себя. Видать, решил от нечего делать проявить повышенную бдительность и боеготовность.

А за этой самой дверью стоял я. И машинально удерживал ее за ручку, сопротивляясь возрастающему желанию автоматчика полюбопытствовать, что же за ней находится.

– Э? – воскликнул он скорее озадаченно, чем встревоженно. – Тут, кажись, кто-то прячется!

Я не просто отпустил дверь, я изо всех сил наподдал ее ногой навстречу бдительному стражу порядка.

– Ыть! – произнес он, когда отлетел назад и грохнулся на пол в своих воинственных доспехах.

– Стой, стрелять буду! – слукавил от неожиданности молоденький милиционер, который и пистолет-то не успел достать.

Не дожидаясь более осмысленной реакции собравшихся, я стремглав вылетел из подъезда, и лишь тогда тишину стеганула сухая автоматная очередь, выпущенная мне вдогонку. Боец стрелял наугад, поливая свинцом подъезд, и если шальные пули угодили в бетонные стены, то рикошетили они сейчас в замкнутом пространстве, как разъяренные осы со смертельными жалами.

Мой «зауэр» тоже принял участие в потехе, дважды плюнув огнем в скаты милицейского «козелка». Эти выстрелы уже не могли существенно усилить автоматный тарарам, гремевший за моей спиной. Оглянувшись на бегу, я увидел, как дверь телепается под ударами свинцовых градин, разлетаясь во все стороны брызгами щепок. Знатная очередь получилась у очумелого паренька в каске, на целый рожок. Если бы я с самого начала не догадался вильнуть в сторону, ошметки летели бы от меня самого.

Усаживаться в трофейный «БМВ», включать зажигание, прогревать мотор было некогда, и я, гоня перед собой какого-то впавшего в панику черного кота, в несколько прыжков пересек маленький дворик и с разбегу втиснулся между двумя металлическими гаражами, молясь про себя, чтобы раздавшиеся за последние годы плечи не помешали преодолеть памятную с детства полосу препятствий.

На мгновение я почувствовал себя закупоренным в узком лазе, но потом грудная клетка благополучно проскользнула между стенами, и, перемахнув каменную ограду, я запетлял по новым ущельям, образованным хаотично разбросанными гаражами.

Я знал выбранный путь как свои пять пальцев, и затеряться в следующем лабиринте проходных дворов не составило большого труда.

Глава 6

1

Мне нужно было как можно дольше продержаться на крутом вираже, чтобы хоть краешком достать всю эту звездобратию, превратившую мою жизнь в изматывающую борьбу за существование. В борьбу без правил, жертвами которой стали уже несколько человек.

Я вытянул перед собой руки и внимательно посмотрел на них, шевеля слегка озябшими пальцами. При этом я пытался представить себе, что я испытывал бы, обнаружив вместо этих безотказных ладоней уродливые культи или какие-нибудь протезы мертвенно-желтого цвета. До конца у меня это не получилось, но и самого поверхностного представления оказалось достаточно, чтобы я поискал взглядом ближайший ларек и направился прямиком к нему.

Сухие колючие снежинки били в лицо, доводя его до онемения, и лишь тот участок кожи, куда недавно угодил Светкин плевок, до сих пор обжигало огнем.

– Водки! – потребовал я, когда в амбразуре возникло заспанное лицо патлатого продавца, расчесанного на прямой пробор в лучших традициях дореволюционных лавочников и приказчиков.

– «Особая» пойдет?

– Как по маслу, – пообещал я, награждая его долларовой пятеркой.

– Стаканчик дать? – юнец оживился.

Отказавшись от стаканчика, я удалился с бутылкой в незнакомый двор, в два счета откупорил ее и влил в себя струю обжигающего пойла. Потом закурил и, поглядывая по сторонам, стал прикидывать, каковы мои шансы одолеть маленькую, но сплоченную мафию, возглавляемую бородатым Араратом. Наверняка среди его подручных имелись личности более героические, чем рыжий Рубен, носатый Арам с рубиновым ухом и бывший красавчик Карен, которому впредь придется очаровывать девушек мертвым стеклянным глазом и вставными зубами. Все они живо предстали перед моим мысленным взором, а затем, подстегнув воображение новой порцией едкой водки, я представил себе господина Чернякова.

Гладкое лицо, редкие волосики, тщательно вспушенные феном, бегающие, как две проворные мокрицы, глазки, а все остальное – стандартный коммерческий прикид, отчего мне с трудом удавалось уцепиться за какие-нибудь дополнительные детали. Впрочем, виделись мы не так часто, чтобы хорошо запомнить этого неприметного человечка. Разве я мог предположить, что он станет моим главным врагом? Из-за того, что он решил разбогатеть на энную сумму, все и началось. Деньги! Но разве за деньги можно слепить заново раздавленный череп Сереги? Разве помогут они Светке отрастить новые руки? Нет, враки это, что деньги решают все. Я очень надеялся, что не помогут они и Чернякову, когда я изобрету способ добраться до него.

Ко мне пришла твердая уверенность в том, что ни Черняков, обходящийся без блатного погоняла, ни Геворкян со своей высокогорной кликухой не улизнут от моего возмездия. Все же, как ни крути, удача до сих пор улыбалась мне, вытаскивала за шкирку из передряг, каждая из которых могла закончиться весьма плачевно.

Взять хотя бы недавнюю пальбу в родительском подъезде. Одной-единственной пули из щедрой россыпи, пущенной мне вслед, вполне могло хватить для того, чтобы я уже никогда никуда не спешил. А ведь обошлось! Если везение будет сопутствовать мне и дальше, то моим недругам осталось радоваться жизни недолго, очень недолго.

Главное: дочурка и родители находились в данный момент в относительной безопасности. Светульку не дадут в обиду Пашины гаврики. Папа с мамой скоро соберут вещички и погрузятся в поезд дальнего следования. Грозит им разве что нудный допрос, но никак не подписка о невыезде или более радикальные меры пресечения. Сын? Да, забегал утром, а где он теперь и чем занимается – неизвестно. Более того, незадачливый патруль, наделавший шума на всю округу, пришелся даже кстати: если родителей и задержат на некоторое время со следовательскими играми в вопросы и ответы, то мафиозное воинство ни за что не сунется в разворошенное осиное гнездо.

Поглощенный размышлениями, я не забывал зорко поглядывать по сторонам, чтобы не быть захваченным врасплох, как это едва не произошло на рассвете. Водка, выпитая на морозе, не туманила ни зрения, ни сознания, а лишь согревала кровь, все быстрее разгоняя ее по жилам.

Мирных граждан, расползающихся из подъездов по своим маленьким делишкам, я спокойно пропускал мимо, стараясь поворачиваться к ним спиной, чтобы не отсвечивать понапрасну ни физиономией, ни бутылкой. Что-то заставило меня насторожиться, когда в мою сторону медленно двинулась женщина того возраста и той наружности, когда ее уже называешь мысленно бабулькой, хотя вслух делать это еще что-то мешает.

– Бодров? – она замерла в двух шагах от меня, пытаясь разглядеть мое лицо, которое я начал воротить в сторону слишком поздно.

Пришлось обернуться:

– Слушаю вас.

Сначала я решил, что женщина видела по телевизору мой портрет, и даже заранее представил, как станет она голосить мне вслед, когда я буду вынужден начать новое стремительное отступление. Но получилось иное.

– Не узнаешь меня, Бодров?

Приглядевшись повнимательнее, я улыбнулся:

– Узнаю, Тамара Осиповна, конечно, узнаю. – Подумал немного и слукавил: – Вы не очень-то изменились.

– Врешь, Бодров, – сказала моя бывшая классная руководительница. – Как всегда, врешь.

У нас были с ней сложные отношения. Тамара Осиповна предрекала моим родителям, что я плохо кончу, что я грубый, разболтанный, совершенно неуправляемый. Я платил ей той же монетой: пакостил на ее уроках при любой возможности, изводил классную дерзостями, прогуливал занятия. Но, когда меня хотели отчислить из школы за выбитую челюсть физрука – я застукал его у замочной скважины девчачьей раздевалки, – именно Тамара Осиповна отстояла меня перед директором и педсоветом.

– Это была не ложь, а комплимент, – успокоил я бывшую классную.

– Что есть одно и то же, Бодров. Спиваешься помаленьку?

– Праздную, Тамара Осиповна.

– Что именно? Новый год по восточному календарю?

– Удачную сделку обмываю, – ответил я, слегка задетый учительским сарказмом. – Сто тысяч долларов. Вот денег, как грязи, девать некуда. – Я выгреб из кармана зеленую наличность и небрежно помахал импровизированным веером перед носом собеседницы. – Через два часа вылетаю в Лондон. Шекспиру от вас привет передать?

Лицо Тамары Осиповны покривилось, как будто я отвесил ей пощечину. Ей было больно, больно по-настоящему. Ведь она боготворила творца «Гамлета» и всю жизнь мечтала побывать в Королевском шекспировском театре в Стрэтфорде, где, как она благоговейно рассказывала, каждый год 23 апреля происходят юбилейные торжества. Ее мечта не сбылась. Англия давно стала совершенно доступной страной, но бывать там могли не постаревшие педагоги, а всякие нувориши. Племя младое, незнакомое, хлещущее по утрам водку, днем шляющееся по массажным и бильярдным, по ночам развлекающееся с гулящими девицами, а между делом ворочающее умопомрачительными деньжищами. Именно так представляла себе Тамара Осиповна современный бизнес, и я своей злой шуткой подтвердил ее худшие опасения. Если ей светило в конце жизни только одно волнующее путешествие – на кладбище, то я, здоровый балбес, один из тех, кого она в глубине души всегда считала вечными недорослями, мог наслаждаться жизнью и путешествовать по всему свету. Это сводило на нет все многолетние усилия и заботы Тамары Осиповны, превращало в ничто ее высшее образование, опыт, эрудицию, перевыполненные социалистические обязательства.

Вот что я прочитал в ее взгляде. И, осторожно тронув бывшую классную руководительницу за локоть, который она поспешила непроизвольно отдернуть, тихо сказал:

– Опять я вру – вы же меня знаете. На самом деле все не так, все шиворот-навыворот. – И с неожиданной искренностью добавил: – Знаете, я бы сейчас все отдал, чтобы опять оказаться в школе. Помните? Лохматый, вредный. А вы вся такая правильная, строгая. Согласились бы еще раз попытаться научить меня уму-разуму?

– Нет, – улыбнулась Тамара Осиповна. – Кого угодно, только не тебя.

Странное дело, это прозвучало совсем не обидно. И, улыбнувшись в ответ, я сказал:

– Как живете, Тамара Осиповна? По-прежнему с двоечниками мучаетесь?

– Нет. – Она покачала головой. – Торгую газетами на улице. Доходы невелики, зато всегда в курсе событий.

– Если я дам вам денег, возьмете? – угрюмо спросил я, заранее зная ответ.

– Нет. Нищенствовать я начну позже, когда совсем состарюсь. Но все равно спасибо. А ты стал другим, Бодров. Глаза у тебя нехорошие, недобрые глаза.

– Я и в школе не был добреньким.

– Нет, не в этом дело. Раньше ты злым притворялся, роль такую играл. А теперь стал таким на самом деле. Советую посмотреться в зеркало и сделать выводы. И водочкой не увлекайся. Честно говоря, не слишком приятно видеть своего бывшего любимчика в таком виде.

– Любимчика? – опешил я.

– Бывшего, – подчеркнула Тамара Осиповна и пошла прочь, опасливо семеня на скользких участках.

А я смотрел ей вслед, пытаясь понять, отчего это с любимчиком, если он даже бывший, не захотели попрощаться?

2

Металлическая дверь Марининой квартиры болталась не то чтобы нараспашку, но была слегка приоткрыта, и сверкающие клыки хитроумных замков бесцельно скалились в пустоту. На яично-желтом паркете прихожей лежала пятнистая туша дога, которого при жизни величали Джерри. У него была проломлена башка. Когда меня выводили под белы рученьки, дог был жив-здоров, хотя выглядел угнетенным после полученной трепки. Что произошло в квартире за минувшую ночь?

Переступив через собаку, я нашел ладонью ребристую рукоять пистолета, а потом двинулся дальше, стараясь делать это беззвучно.

Явственный аромат кофе заманил меня в кухню, где обнаружилась уже знакомая мне стервочка с ласковым именем Верунчик. Голоногая, в какой-то невообразимой черной распашонке, разорванной на плече, она уставилась на меня своими бесцветными глазищами и ошеломленно спросила:

– Ты?

– Граф Монте-Кристо, – представился я. – Слышала о таком?

– Это шампанское? Или одеколон? – Верка пятилась от меня все дальше, хотя пистолет я уже оставил в покое, не желая попусту напрягать и без того перепуганную девчонку.

– Классику надо знать, – наставительно сказал я, невольно вспомнив уроки своей бывшей учительницы. – Ты думала, я на нарах парюсь благодаря тебе, а я – вот он, свободный и очень сердитый. Как человек благородный, я готов тебя простить, но только если ты попросишь извинения очень убедительно.

– Извини, что мало, – злорадно осклабилась Верка и взобралась с ногами на табурет, зачем-то шаря рукой в недрах сверкающей вытяжки.

– Почему дверь открыта? – строго спросил я, целомудренно удерживая взор на уровне Веркиных коленей. Поскольку я нуждался в кормежке и крыше над головой, следовало как-то наладить контакт с подрастающим поколением.

– Гости были, – запыхтела Верка, продолжая копошиться под колпаком вытяжки, отчего ее распашонка неумолимо задиралась все выше и выше. – Погостили и ушли, не попрощавшись.

Глаза никак не хотели ограничиваться коленями, поэтому пришлось отвести их подальше – в окно, за которым маячил серый городской пейзаж под белесыми небесами.

– А где Марина?

– Отдыхает, – пропыхтела Верка, – устала после приема гостей.

С этими словами она спрыгнула с табурета и замерла напротив меня, сжимая обеими руками пузатенький блестящий револьвер с коротким стволом. В кухне было достаточно светло, чтобы заметить в направленном на меня дуле перемычку, которую ставят на газовом оружии.

– «Перфект»? – осведомился я с видом знатока. – Хорошая игрушка. Восьмой калибр. Когда я был помоложе и поглупее – как ты сейчас, – я мечтал о таком же.

Произнося эти обманчиво-миролюбивые фразы, я незаметно шел на сближение с Веркой, примериваясь к направленному на меня стволу.

– Не подходи! – взвизгнула она, заметив, что я оказался чересчур близко, но было поздно.

Слезоточивая струя лишь немного обожгла мне щеку, а вот отключить меня газом после поглощенной натощак водки нечего было и пытаться – алкоголь в таких ситуациях срабатывает как сильнейшее антитоксичное средство. Вот если бы «перфект» был заряжен патрончиками с паралитиком, тогда другое дело, в этом случае валялся бы я на полу, беспомощный и неподвижный. А так на пол отправилась Верка, со свистом проехавшись по гладкому мрамору своей задницей.

Когда я выкручивал ей руку, отнимая опасную игрушку, мне бросилась в глаза грязноватая повязка, наложенная на левое запястье. Склонность к наркотикам и суициду – отличный послужной список для молоденькой девочки, только-только вступающей в большую жизнь. Несладко ей придется без покойного братика-бандюги, подумал я. Нахлебается дерьма, пока не поумнеет, если успеет поумнеть до того, как отбросит свои длинные ноги навсегда.

– Ты совсем чокнутая или прикидываешься? – осведомился я, глядя на поверженную Верку сверху вниз.

– Не-на-ви-жу! – произнесла она по слогам.

– Меня? – Я изобразил на лице обиду. – Это за что же такая немилость?

– Всех вас ненавижу! – уточнила Верка.

– Человечество? Или мужской пол? Если все человечество скопом, то это называется мизантропия. А если ты не перевариваешь конкретно мужчин, то это говорит о твоих лесбийских наклонностях. Дело поправимое. Сейчас многие выбирают однополую любовь и ничего, не жалуются.

– А-а-а-о-о-у-у! – Верка завыла так отчаянно, что я тут же бросился ее утешать.

– Не плачь, глупая. Я пошутил. Никакая ты не лесбиянка, будут у тебя мальчики, станут тебя на тачках катать, по дискотекам водить.

– На хрену я видала твоих мальчиков! – завизжала она, а дискотеки отправила еще дальше и совсем глубоко. – У нас с Мариной все хотят отнять! Квартиру! Дачу! Машину! Они хотят нас без копейки оставить!

– Кто «они»? – посерьезнел я.

– Козлы эти вонючие, вот кто! Когда Мишаня был жив, они на цырлах перед нами ходили, задницы были готовы нам вылизывать, а теперь… – Она зарыдала еще горше.

– Цыц! – рявкнул я, когда Веркины стенания стали совсем уж неразборчивыми. – Задницу и сама подотрешь, не барыня! Служить собачку обучишь – лучше всего болонку, а не дога. Насчет остального поговорим, когда втянешь сопли обратно и сможешь изъясняться членораздельно. Где Марина?

– В спальне, – проскулила Верка.

– Пойдем, – велел я. – Устроим маленький военный совет.

Подав ей руку, я одним рывком поставил ее на ноги и поволок за собой по квартире.

– Подожди, – вяло упиралась она. – Сначала я должна выпить кофе. Ломка у меня. Организм хоть какой-нибудь дури требует.

– Перебьется твой организм без дури. Некогда балдеть, Верунчик.

В первую очередь мы наведались в прихожую, где она старательно заперла дверь на все замки, потом я направился в спальню. То, что Марина не вышла меня встречать и никак не прореагировала на шум, поднятый ее родственницей, наводило меня на не слишком веселые предположения. И я не ошибся.

Марина лежала поперек кровати лицом вверх и безучастно смотрела на зеркальный потолок, где ее отражение с распростертыми руками казалось парящим над комнатой.

На ней были только короткие чулки да пояс на талии, и все ее синяки, ссадины и багровые кровоподтеки были как на ладони. А еще царапины и следы укусов на груди и шее. Вздутые губы и заплывший глаз выглядели наиболее безобидно на общем кошмарном фоне. Последнее, что я заметил, прежде чем решился открыть рот, это разводы засохшей крови на внутренней части Марининых бедер.

– Мишины боевые друзья? – спросил я, и мне показалось, что мое горло забито песком – так трудно оказалось выдавить из себя первую фразу.

– Да. – Это был даже не шепот, а шелест, почти безжизненный и потусторонний.

– Приходили за деньгами?

– Да.

– И много они хотят?

– Да.

Похоже, другие слова Марина просто позабыла. Когда я спросил, могу ли я ей чем-то помочь, она просто медленно повела головой справа налево.

– А врач? – настаивал я. – Вызвать «Скорую»?

Последовал тот же отрицательный жест. Я уже решил, что больше не услышу от Марины ни единого слова, когда она разлепила потрескавшиеся губы и тихо сказала:

– Синяки – ерунда. Здесь, – она положила руку на грудь, – здесь больно… Так больно!

И беззвучно заплакала. Ее лицо оставалось неподвижным, как посмертная маска, только слезы ручьями текли из-под сомкнутых век.

– Пусти воду в ванну, – приказал я Верке, а сам осторожно поднял Марину на руки, хотя нести ее следом было рановато. – Сейчас все пройдет, – приговаривал я. – Полежишь в горячей воде, попьешь коньячку, расслабишься. А потом мы сядем и вместе подумаем, как быть дальше.