Текст книги "Под острым соусом"

Автор книги: Сергей Евелев

Послесловие

Да, чуть не забыл… А вдруг кто-то из тех, кто ещё помнит, с чего всё началось, спросит:

– Ну а что же там с каплями/биографиями?

Поверьте, мне очень трудно определить, где начинается одна и заканчивается другая.

Они, видимо, и есть – я. А я – это они, капли эти, капли нашей жизни, памяти, событий, сомнений и разочарований, мечтаний и надежд, поражений, борьбы и побед. Они и составляют нас, и живут в нас, а мы, соответственно, в них.

Здесь всё окончательно перемешалось, и этот «коктейль», наверное, тем и хорош, что в нём есть всего понемногу – и боли, и радости, и меня, и Вас, и доброго, и злого, и реального, и придуманного.

Кстати, об этом все мои песни и стихи.

Буду рад, если откликнутся живые свидетели тех героических лет и событий. Буду счастлив без устали вносить изменения и дополнения.

Да, собственно, и выхода-то другого у меня и нет. Песни-то прибывают. А вместе с ними, естественно, и стихи. Иногда они рождаются как слова песен, а иногда – как отдельно живущие существа, с музыкой в себе. Вот, например, одно такое существо:

Выбор

 
Две руки, две двери, два крыла нам природа на откуп дала
И сказала сурово: иди и живи, и на помощь меня не зови.
Две руки, чтобы песни играть, чтобы к сердцу друзей прижимать,
Те же руки с кинжалом вонзаются в грудь —
Каждый сам выбирает свой путь,
 
 
Из дорог, по которым бродили не раз,
Всех сложнее – ведущая к свету.
День проходит за днём, мы упрямо идём,
Нам вопросы диктуют ответы.
 
 
Две двери: там добро или зло, и кому-то опять повезло,
Он открыл и ушёл, он терял, но нашёл, по воде он как посуху шёл.
Дверь другая открыта всегда, но за ней притаилась беда,
И на этом пути ничего не найти, не вернуться домой никогда.
 
 
В эти двери мы с вами входили не раз,
Выбирая без страха и муки —
Где враги? Где друзья? Ошибаться нельзя,
С днём вчерашним навечно в разлуке.
 
 
Два крыла у тебя за спиной, поначалу их не увидать.
Но в назначенный день воспаришь над землёй, если не побоишься летать.
С жизнью прежнею ты распростись, и, пронзая небесную высь,
Ты напьёшься свободы, разрушишь свой плен
И вернёшься, не понят никем.
 
 
Сделав выбор, во всём положась на судьбу,
Лишь на миг задержись у порога,
Всех пойми и прости, от себя отпусти,
И тебе покорится дорога…
 

Это, кстати, слова к песне. Но, наверное, можно читать как стихи.

Время бежит, и всё чаще кажется, что вот там, где-то за поворотом, та самая муза, работа, идея, песня ненаписанная, стих гениальный, что-то самое главное, что придёт и всё изменит. Но не тут-то было. Никто не знает, есть ли оно в будущем, или оно уже всё в прошлом, или всё же – в будущем, но не в моём…

Во, как лихо закрутил. Нет, ну действительно, мы же не можем без того, чтобы не мечтать о чём-нибудь. А оно, мечтаемое, ведь всегда в завтрашнем дне обретается и ждёт нас. А мы не идём. А почему?

День рождения

Друзья мои, спасибо всем. Благодаря вашему вниманию и доброте мой день рождения несмываемым пятном останется в памяти как минимум на год. К тому времени он уже наверняка поблекнет по сравнению с тем, что мне устроят в следующем году, хотя… доживём – увидим.

Звонили все. Знаю не всех, кто звонил, точнее, не знаю большинство, но всё равно радостно и приятно.

Первым в шесть утра позвонил и поздравил Ю-ПИ-ЭС. Пожелал крепкого здоровья на работе и несгибаемых успехов в личной жизни. Посетовал, что я так и не забрал посылку, которая месяц пролежала на улице возле моего дома. Посылка намокла, подсохла, опять намокла и снова подсохла, и они были вынуждены отправить её назад в город Дели, откуда она пришла. Просили не волноваться на этот счёт, и счёт за отправку её назад обещали прислать, напомнив, что отправитель за неё не заплатил, и что теперь я должен буду заплатить за доставку в оба конца. Человек, который звонил, очень радовался на индийском языке, думая, что он – английский. Называл меня мистер Пател, говорил, что он тоже Пател и, может быть, даже какой-то мой дальний родственник. Ужасно поздравлял, извинялся и спрашивал, из какой я индийской провинции и когда я последний раз был в Индии, дома?

В течение дня звонили женщины, не называли имён, уверенные, что я узнаю по голосу, кто звонит. Поздравляли от души. Сообщали, что наши общие дети по-прежнему растут, и что они по-прежнему ничего от меня не хотят, но если вдруг у меня проснётся совесть, то я могу себе ни в чём не отказывать и им помочь материально по месту проживания, адрес указан. Хотя о детях, которые растут, а некоторые уже выросли, я не знаю, но помочь могу, невзирая.

Одна, назвавшись Таней, спросила, не хочу ли я приехать на свадьбу нашей дочери и заодно за неё уплатить, так как наверняка могу себе это позволить, в отличие от неё, поскольку живу в Америке, а не в Таганроге. И что остальные шестеро детей будут тоже очень рады меня увидеть. Все ли дети мои – не сказала, кто она – не сказала, при каких обстоятельствах мы с ней… – не сказала. Город, штат, страну и кому звонит, тоже не сказала. Называла меня Гошей и два раза с любовью в голосе сказала, что я всё-таки подлец и что лучшего любовника после меня у неё в жизни так и не было… если вообще были.

Звонили и мужчины, хотя их было меньше. Некоторые объяснялись в любви, что и понятно, в связи с тем, что Верховный суд, наконец-то, после стольких лет мучений и попыток скрыться от ответственности принял закон, раз и навсегда стерев до неузнаваемости остатки половых принадлежностей. И теперь все те, кто ещё помнит, мужчина оно или что-нибудь другое, может легально зарегистрировать брак с ещё одним таким же или лучше. И они смогут жить весело, но радостно, невзирая на неодобрительные взгляды соседей, не знающих, кто из них мама, а кто просто… пи…

Тётя позвонила из Израиля. Ей девяносто четыре года. Спросила, почему я её не поздравил с круглой датой. Видимо, в Израиле девяносто четыре – это круг. Сказала, что не ожидала этого от меня и что в конце концов у меня не так много осталось тётей, и что восемьдесят лет бывает не каждый день, и что я мог бы и запомнить или, в крайнем случае, записать. А потом поинтересовалась, зачем я ей звоню в такой жаркий день. Спросила, как у нас погода в Одессе, и прекратились ли погромы. Так ли у нас всё плохо, как говорят в телевизоре, и если да, то почему бы мне уже наконец-то не перестать дурью маяться и переехать к ней в Германию, где у них очень холодно и она постоянно замерзает? Просила привезти её шубу, которая висит там в шкафу слева, рядом с дедушкиной шинелью.

Многие звонящие, так и не дозвонившись, оставляли сообщения, желая многого из того, что у меня уже есть, и редко упоминая то, чего ещё нет, но хотелось бы. Имена иногда называли, но каждое через одно мне неизвестно.

Сами понимаете, в связи с наступающей зрелостью память ведёт себя, как ещё не оплаченная проститутка – иногда приходит, иногда нет. Сегодня утром пришёл из офиса в доме в кухню в доме же. Постоял пять минуть, так и не вспомнил, зачем пришёл, и успешно вернулся назад. Через минут двадцать до мозга добрался сигнал из желудка, и я вспомнил, что хотел позавтракать. Быстро вернулся в кухню, напевая: «Завтрак, как хорошо, что ты бываешь, спасибо, завтрак, что ты напомнил мне опять!». Напевал, чтобы не забыть. Не забыл и позавтракал. После пошёл в гараж. Постоял, зачем пошёл – не вспомнил. Вернулся в кухню, ещё постоял, опять не вспомнил и вернулся в офис, где и работал некоторое время. Потом обратил внимание на большой мешок с мусором, стоящий посередине офиса. Вспомнил, что ходил из кухни в гараж вынести мешок с мусором. Видимо, по дороге забыл, зачем пошёл, и принёс его в офис. Вспомнил и отнёс его назад на кухню, хотя правильней было бы в гараж. Но там я уже был, зачем, правда, не помню.

Телефон не унимался весь день. Батарея была горячая и про себя тихо напевала: «Хорошо, что день рожденья только раз в году», так как приходилось её всё время подзаряжать. Во время одного звонка приходили ещё два или три, и пока я пытался прослушать, что сказали звонившие, уже звонили следующие.

Через Фейсбук, Скайп, Вайбер, Вотс-ап и Вотс-даун прорывались все, настоящие и бывшие, решив, что это дело чести и доблести каждого из них – засвидетельствовать почтение, обрадоваться, что я – уже, а они ещё нет, и поделиться радостью того, что они ещё помнят меня и мой день рождения.

Все звонившие из стран бывшего Советского Союза интересовались моим здоровьем и сразу же, узнав, что в порядке, – материальным положением, перед этим сообщив, что у них-то как раз и не очень и здоровье, и положение. Но денег не просили, хотя намекали отчаянно.

Некоторые женщины из местных в беседе интересовались, по-прежнему ли я женат. Потому что, если я уже не женат, то у них есть чудесные претендентки или даже сами они, которые за честь почтут связать композитора и поэта со своей жизнью, особенно если ему уже есть где и на что жить, и он не посягает на жилплощадь претенденток.

Потом позвонила Кузя и сказала, что я наверняка её помню, потому что она была большой любительницей ажурного белья и всяких штучек-дрючек. (Ни белья, ни Кузи, ни дрючек не вспомнил). Поздравила меня и поблагодарила за всё. Добавила, что помнит, как я хотел стать дирижёром, и думает, что если я проявил хотя бы четверть упорства и изобретательности в достижении дирижёрства, которые я проявил, вначале склоняя её, а потом скрываясь от неё же, то наверняка уже стал дирижёром, и у меня свой оркестр.

Сказала, что, хотя долгие годы работала на экскаваторе, но всегда помнила мой совет прислушиваться к сердцу. И вот, наконец-то, однажды к нему прислушалась и обнаружила… шумы в сердце. Вылечившись, пошла и окончила консерваторию по классу скрипки, и теперь тоже работает в оркестре. Но там платят мало, и ей по выходным приходится подрабатывать на экскаваторе, где, хотя и не по сердцу, но платят хорошо. А ей нужно покупать ажурное бельё и всякие штучки-дрючки, о чём я, наверное, помню. Описала две штучки и одну дрючку. Напрягся, но ещё не вспомнил.

Добавила, что она выглядит до сих пор лучше всех женщин в оркестре, не считая двух мужчин. И хотя они уже не совсем мужчины и ещё не до конца женщины, ей с ними тягаться бессмысленно, а на операцию по смене пола ей даже экскаваторных заработков не хватит.

А вслед за ней позвонили из Одесской консерватории и сказали, поздравив меня, что у них чудесные новости, и теперь они принимают всех, невзирая на пол, в отличие от тех трудных для консерватории лет, когда некоторых незаслуженно обижали по национальной приверженности.

Оказалось, что особыми привилегиями у них теперь пользуются иностранцы, и в их числе живущие в Америке, и что я могу за каких-нибудь пятьдесят тысяч североамериканских долларов получить диплом об окончании консерватории по любому инструменту, включая древнюю лютню, губную гармошку и электропилу. Мне нужно только перевести деньги на их счёт, и они сразу же пришлют мне диплом и, если нужно, вместе с инструментом по моему выбору.

…Поэтому спасибо всем, друзья мои. Тем, кто звонил и не здесь. Тем, кто здесь и не звонил – ещё большее спасибо, телефон бы не вынес.

Последний звонок был из Австралии, как всегда, в четыре часа утра, когда я уже стал старше. Приятель, так же, как он обычно это делал последние двадцать пять лет, извинился, если попал не вовремя, так как он никогда не знает, в какой стране который час, и тем более чем те, кому он звонит, занимаются. Я сказал, что он звонит вовремя, у меня секс, полужаркий, так как включён кондиционер. Но я могу поговорить, если недолго. Он обрадовался и сказал, что это удивительное совпадение, так как у него тоже секс, который он пытается как-то разнообразить. И так как жена вторую девушку, помоложе, для групповухи привести пока не разрешает, то он решил позвонить мне. Мы поговорили недолго, вспомнили юность и себя в ней. Напомнили друг другу, что у нас секс, решили, что пауза затянулась, и вернулись, по возможности, к исполнению.

…Очень рад, что вы у меня есть, дорогие мои, гражданских и военных лет, подруги и друзья. Без вас мой день рождения прошёл бы быстро, сумрачно, без восхищения и без интереса. Я бы ничего про себя нового не узнал, позже бы проснулся и раньше заснул. Но что уже там жаловаться… Такой день! Такой у меня день! Такой у меня выдался чудесный день.

Жалко ужасно, что только раз в году…

Апчхи

После возвращения из армии я ещё был переполнен армейско-тюремной тематикой и лексикой, так как войска, в которых я с восторгом отдавал свой священный долг, имели прямое отношение к охране тюрем. Поэтому я ещё некоторое время вставлял военно-тюремные слова и выражения в каждодневную речь. А также я ещё был переполнен любовью к Советской власти, которая меня вырастила и выкормила, выкормыша… Поэтому в рассказе переплетаются любовь к родимой власти, музыка и невыветрившаяся армейская риторика.

Вскоре я устроился на работу в симфонический оркестр одного славного украинского города, где играл на контрабасе. Для тех, кто никогда не работал в оркестре, сделаю предисловие, чтобы было ясно, что с чем, и кому куда.

Оркестр, как и любой производственный организм, имеет свою структуру. Здесь есть правила, обязанности, и посему каждый знает, кто какое бревно и куда должен нести. В нашем случае – кто какую ноту и в каком случае должен играть.

Итак, времена стояли социалистические. Это когда:

а) ничего честным путём заработать было нельзя;

б) если чего заработал нечестным путём, то это нужно было от всех прятать;

в) у большинства народа ничего не было, не считая спрятанного;

г) почти никто не верил ничему, сказанному властью в лицо или через телевизор;

д) зарплата была смешной, и все смеялись над работой в ответ на смешную зарплату;

е) секса не было, как и не было: омаров, спаржи, свежей клубники зимой и поездок в Канны на фестиваль летом (исключение составляла группа товарищей, раньше всех примкнувших к нужным рядам, и потому у них были и Канны, и тёплые ванны, и небесные манны)…

Вовремя примкнувшие куда надо было:

а) ели клубнику со взбитыми сливками, спаржу, омары и все остальные капиталистические глупости, когда им того хотелось (даже зимой). И специально выделенный для таких стратегических целей самолёт мог по особому заданию быть мгновенно поднят в воздух днём и ночью и махнуть в Швейцарию или, в крайнем случае, на Кубу за клубникой-спаржей-омарами. Без этих продуктов они, вовремя примкнувшие, могли очень «желудочно расстроиться» и начать нами (читай – народом) неправильно управлять. У нас же, от неправильного их управления нами, могли произойти разброд и шатание в рядах, при этом цели наши могли затуманиться, а сами мы резко теряли ориентацию в пространстве.

Всё это вместе затруднило бы движение туда, в светлое коммунистическое далёко, где, как позже оказалось, они уже и так всегда были, а мы в любом случае никогда бы и не были. Но они нас как раз там и не ждали, так как на всех светлое будущее рассчитано не было. Но, правда, они оттуда нам сюда говорили: «Сегодня надо хорошо работать, чтобы завтра было лучше». И это была святая правда. Единственное, чего мы, гегемоны, как раз и не знали, так это того, что лучше должно было быть им, слугам народа, а не нам. А они-то как раз всегда об этом знали, но из опасения за собственную безопасность – умалчивали;

б) зорко следили, чтобы никто из тех, кто поздно примкнул (а особенно, кто не примкнул вообще или даже если и примкнул, то всё равно где-то в глубине души подленько так не верил в торжество светлой победы Партии над её народом), не пользовался бы чужими благами;

в) везде ездили дипломатами, партократами, КГБ-ми, МВД-ми, ОБХСС-ами, месткомами, парткомами, горкомами, профкомами, управдомами и остальными очень уважаемыми «в узком кругу ограниченных лиц» – людьми без лиц, но с одинаковым их выражением.

И эта группа людей в одинаковых костюмах и с чётко ограниченными полномочиями, существовавшая во все времена, занималась: отслеживанием, не даванием, не пусканием, осуждением, ссыланием, стрелянием, отниманием, делением, умножением и другими не менее важными государственными делами;

г) очень гордились занимаемой должностью и с улыбкой, не задумываясь, перегрызли бы глотку любому другому претенденту на сладкое место у кормушки, в специальной больнице для своих и в спецмагазине для раздачи пряников за особые заслуги перед Отечеством (исключая, конечно, Героев социалистического труда, Нобелевских академиков, художников-передвижников, гениальных композиторов и инвалидов любых войн).

Так вот, как я уже намекал, хотя времена были социалистические, но, оркестр не работал на хозрасчёте (это когда чего насобирал, того и съел). Ну как же может оркестр так работать – а если никто не пришёл на концерт, что же, нам было с голоду помирать или нотами питаться?

То есть, оркестр играл кто во что горазд, и нам всем платили зарплату «понотно», то есть, считай, почём зря. Так как одни играли хорошо и весело, а другие – наоборот, медленно и фальшиво. Особо же приближённые, ничего не боясь, вообще могли в паузе заснуть.

Но уснуть было непросто, особенно когда оркестр играл громко или с иностранным дирижёром. И ещё уснуть было опасно – можно было державу свинячим храпом опозорить.

Платили деньгами: кому девяносто, кому сто, а особо пронзительно играющим даже иногда целых сто пятьдесят или ещё пуще того – двести тугриков в месяц.

Так вот, оркестр наш был, как я уже говорил, сам по себе организм сложный, но весьма любознательный. Все всё друг про друга знали или пытались узнать: кто с кем спит и зачем?… про аборты, курорты, романы… кто что ест, пьёт, где бывает, и что там делает. Эдакая одна большая склочная, но дружная семья. Ну, и как в любой семье, у каждого было своё место за столом, своя ложка и, конечно же, своя кроватка. Иными словами, каждой Машеньке – по медведю (а на чужое глаз не раскатывай и губу не разевай!).

Теперь у нас пойдёт короткий ЛИКБЕЗ для тех, кто уже опять забыл про курс по ликвидации безграмотности, точнее, ознакомительная лекция на тему «Ху из кто?».

Итак, главный человек в оркестре – это первый скрипач. Обычно это тот, кто сидит первым слева от дирижёра и подсказывает ему слова и мелодии. Дирижёр с ним за это здоровается за ручку, выходя к зрителям, и этим как бы показывает, кого он уважает, а кого – не очень. Все чаевые они делят на двоих и от всех это скрывают. Но все всё равно знают и плевать на них хотели, потому что работают не за деньги, а за любовь к искусству. Деньги все остальные зарабатывают, занимаясь частным извозом, спекулируя джинсами и кроссовками, a так же играя на свадьбах в свободное от пребывания на симфоническом Олимпе время.

Вслед за Главной Первой скрипкой сидят и ёрзают от зависти все остальные первые скрипки. Они всегда хотят подсидеть самую первую скрипку и при первой же возможности играют неправильные ноты или делают какие-то другие гадости. Но дирижёр за всё ругает Главную Первую скрипку, а та уже потом, после концерта, должна поймать хулигана и накостылять ему по башке за несыгранное. Но сидят первые скрипки на своих местах крепко, держась всеми свободными руками за стулья, которые из-под них постоянно пытаются выдернуть работники сцены и вторые скрипки (но об этом потом).

Справа от дирижёра сидят виолончели, и иногда дирижёр может (если ему первая скрипка подскажет) за руку, оставшуюся свободной от здорованья с Главной Первой скрипкой, поздороваться и с Первой виолончелью. Остальным уже достаётся что осталось. А осталось всего-то – лёгкий кивок головы, типа: «Привет, пацаны, не забывайте, кто сегодня на раздаче у кассы, и будьте готовы отвечать за базар». (Перевод: «Прошу всех быть внимательными сегодня, так как играем чистейшую фигню собачью имени Союза Советских композиторов, и я сам не знаю, как мы это всё вырулим… но очень надо, так как в зале народ, и за всё уплачено»).

Виолончели, хотя и очень взвинченные и обидчивые инструменты, но сидят спокойно, так как на их места никто не претендует – ни скрипки, ни контрабасы.

В струнной группе ещё размещаются вторые скрипки (которым всегда хочется стать первыми, но те не пускают, так как самим мало).

Вторые скрипки – это те, кого не пустили в первые, но сказали, что если они будут паиньками и вдруг когда-нибудь какая-то первая скрипка падёт в бою или просто рассыплется в пыль по возрасту, то у них появится реальная возможность претендовать, если, конечно, они смогут продемонстрировать… и ещё будут помнить, зачем они этого хотели…

Но первых скрипок выносят вперёд ногами и не раньше; выносят вместе со стулом и, вернувшись назад, со стулом же, но уже без скрипки, объявляют конкурс, на который приезжает много разных первых скрипок отовсюду. Чтобы обеспечить глухой аноним и чистоту «экспермента» (буква пропущена нарочно, для выпендривания), их, участников, прячут за занавеской, и каждый играет свою песню, а беспристрастная (ха-ха-ха) комиссия выбирает лучшего из-за занавески. Но это всё до лампочки: все, кому надо, видят сквозь занавеску и выбирают не обязательно того, кто лучше всех играет, а частенько того, кто отличился по партийно-правительственной линии и про него позвонили, или, например, у него правильное родство, ну и, само собой, национальность. И боже упаси, не подумайте ничего плохого, так как сумма взноса здесь «рояли» не играет (ещё раз ха-ха-ха).

Были их родственники в плену или на оккупированной территории, уезжали ли во всегда тяжёлое для страны время в Израиль с возвратом, и рассказывали ли они политические анекдоты с тайным подтекстом – тоже роли не играет, но при всех равных (в смысле, все победители уплатили одинаково) берётся в расчёт.

И поэтому, невзирая на полную непрозрачность занавески, всегда побеждает кто надо, то есть – сильнейший. А взносы всех участников конкурса-идут в общак и делятся согласно реестру между «паханами» в приёмной комиссии, а всем «проигрантам» возвращаются дуля с шоколадным маслом и пожелание «непокобелимого» здоровья в личной жизни.

Да, а вторые скрипки, которые так долго и с риском для жизни кормили маринованными (и слегка ядовитыми) грибами преждевременно от этого усопшую первую скрипку, остаются с носом и при своём интересе, но смотрят с надеждой в будущее и с утроенной энергией регулярно в паузах засылают наряд в лес за грибами.

Дальше идут альты, которые хотели бы стать вторыми скрипками (а один даже хотел стать арфой), но вторые стоят насмерть, а о первых скрипках они, альты, даже и не мечтают. Альты – это такие скрипки-переростки. У них в сравнении с настоящими скрипками такой сипловатый голос и меньше ответственности. Им обычно доверяют играть то, что скрипкам «западло», а виолончелям так вообще даже и не предлагать. Говорят, что в альтисты попадают неудавшиеся скрипачи, то есть те, кто уже на скрипке играть умеет, но в скрипачи их ещё не берут, а идти работать на завод, например, точить или сверлить как-то ещё не хочется. Хотя я лично не до конца с этим согласен. Встречал я потрясающих альтистов на своём пути, и они могли даже некоторым скрипкам дать форы, но те не брали. Сильно были гордые.

Да, чуть было не забыл – контрабасы. Это такая особенная группа, которая заседает от дирижёра по его правую руку, максимально далеко, на случай, если дирижёр в них захочет по доброте душевной чем-нибудь запустить, предметом каким немузыкальным, если встал не с той ноги, или так просто, чтобы не выдёргивались. Но там обычно большие такие мужики (хотя иногда и крепкие барышни), и их брошенным поленом или там просто булыжником не возьмёшь. Настоящие герои. И вообще могут не по-музыкальному выругаться и запустить назад.

Говорят, что в контрабасисты попадают неудавшиеся виолончелисты, не совсем удавшиеся альтисты, абсолютно потерянные скрипачи и иногда просто люди, которым в жизни нужно держаться за что-то большое, а жёны (или, в редких случаях, мужья) у них, наоборот, маленькие. Контрабас, как мы все с вами знаем, от скрипки если чем и отличается, то это тем, что дольше горит.

И вообще, считается, что струнники – это голубая кровь, и с нею вместе – тонкая кость, типа интеллигенция. Почему – не знаю, но такое мнение в народе бытует.

А так – все мы были одной большой семьёй и горели одновременно синим пламенем творчества на костре великого искусства.

Дальше пошли. Есть ещё большая группа духовых инструментов, и там свои фокусы.

Есть там очень тонкой душевной организации гобой (соло из «Лебединого озера», жалостное такое) и где-то рядом флейта (хулиганистая дуделка-свиристелка), фагот (эдакий хрипловатый выпендрёж, звучит в нос, как будто бы он француз, а мы все – наоборот, г…, в смысле, на французов не тянем). Потом ещё кларнет (виртуозное такое дудение, много нот в быстром темпе, и если даже чего не того дуднул – не услышишь, не догонишь).

Всё это из деревянной группы (не подумайте ничего плохого, это значит, что инструменты – из дерева). Учиться играть на них нужно много лет и вдуть в любой из этих инструментов миллионы куботонн воздуха. До финиша доходят не все, так как частенько просто кончается воздух и терпение вдувать. Плюс звуки вначале выдуваются ужасающие, это действует на нервы окружающим, и их, дударей, за дутьё все гоняют, а в отдельных случаях ещё и бьют.

Есть медная группа: трубы (вспомните военные марши), валторны (звучат как охотничий рог, зазывающий на охоту, на битву или на пьянку), тромбоны и тубы (громоподобные дуделки для великанов. Туда, в отверстие для дудения, умещается всё выражение лица дудельщика, такое оно немаленькое… и это я не про лицо… хотя и про лицо тоже).

Есть такое мнение, что духовики – люди в оркестре второго сорта и очень часто алкоголики. Лично я с этим не согласен, так как встречал алкоголиков и в других группах, и даже не музыкантов, а с другой стороны, знал немало чудесных духовиков, и непьющих, по крайней мере, при мне.

Есть группа ударных инструментов, там много разных ксилофонов, треугольников, литавр, барабанов, тарелок, бухтелок-тарахтелок, трещалок-верещалок, бубнов, треф… и др. Этим людям – лучше всех, так как почти на любом ударном инструменте можно согнать свою злость на кого хочешь, даже на дирижёра. Это как в Японии, где у входа в офис стоит резиновая статуя шефа, и любой желающий, без риска быть уволенным, может взять палку и, чтобы задать себе на весь день хорошее настроение, взять и отдубасить начальство, точнее, его резиновую копию, до полного изнеможения и удовлетворения.

Ещё в оркестре бывает арфа – инструмент старинный, в родстве с лютней и лирой (не путать с итальянской валютой), много-многострунный, так что если одна-две струны лопнут, никто и не заметит. Паганини вот не повезло. Не на том играл. У него одна за другой, кто ещё помнит, лопнули три из четырёх струн. Он, правда, и на одной доиграл. Паганини всё-таки. Но, если бы у него ещё и четвёртая струна лопнула, наверняка бы тогда уволили за вредительство и, скорее всего, сослали в Сибирь валить лес. Чаще всего на арфе играет женщина в строгом платье с большим разрезом снизу почти до самых… до ушей (для чего разрез – не скажу, сами догадайтесь).

А ещё есть в оркестре Главный председатель (дохлых крыс). Он называется инспектор оркестра. Это может быть человек, играющий на любом инструменте, но заслуживший особое доверие, возможно, бывший кагэбист, хотя говорят, что бывших кагэбистов не бывает. Мастерство исполнения на музыке в этой должности никого не интересует.

В его обязанности входит проверка личного состава на предмет готовности к боевому дежурству (репетиции или концерту), обеспечение всех нотами и другими необходимыми для игры принадлежностями. Он также отвечает за соответствие формы одежды сезону и событию. На него же возложена почётная обязанность проследить, чтобы на сцене в правильной последовательности были расставлены и рассажены: музыканты, инструменты, стулья для сидения, пульты для нот, плевательницы и сморкательницы для слабонервных в моменты грустной музыки, а также, чтобы в строго для этого отведённых местах всегда висели поучительные таблички с вдохновительными надписями: «На концерты – с чистой совестью!», «Быстро сыграем – и быстро уйдём!», «Взялся за грудь – говори что-нибудь», «На дирижёра не смотреть – без прогрессивки остаться» и «Дирекция за пропавшие норковые шубы со сцены во время концерта ответственности не снесёт!».

Ну и, конечно же, как венец всего этого творения – ДИРИЖЁР. Даже бытует такое мнение, что дирижёр – он всему оркестру голова. И это очень даже обидно, потому что получается, что без него никуда. Ну, и если он – голова, то тогда какой группе на этом теле доверили роль зада, например, хотелось бы очень узнать, или кого там наделили, скажем, функцией потовых желез или других, не при детях сказать, славных органов внутренних дел? Тоже вопрос.

Некоторые смутьяны, видимо, явные будущие политзаключённые, неоднократно в очень закулисных беседах намекали, что, мол, оркестр может прекрасно обходиться и без дирижёра, который ему, оркестру, только мешает. Стоит в самом центре на возвышении, что уже унизительно. Типа все остальные ниже его и должны подчиняться, т. е. играть что он хочет, как хочет, и вообще с ним не спорить, а то как засветит маленькой, но подло острой палочкой в глаз. Будто бы он пуп земной, а они все – ничего особенного, так себе, шелуха от манной каши, твари никчемные, им, Богом, ведомые во тьме к свету и радости (цитата из ещё ненапечатанной Библии). И вроде бы только он один, Данко хренов, знает туда дорогу. Но сразу, куда он их ведёт, не скажет, потому как если скажет, то на кой ляд же он им потом будет нужен, Сусанин?

В общем, функция дирижёра хотя и многократно в разных умных книжках описана, но публике не вполне понятна. Поскольку всё, чем он там занимается – народу не видно. Всё помнят, что дирижёр из чувства нескрываемого уважения и для наведения тени на плетени стоит к нему, народу, извините за немузыкальное выражение, обратной стороной колена.

Кстати, говорят, что давным-давно они, дирижёры, стояли спиной к музыкантам и, соответственно, лицом к публике. И это было правильно, так как уплатила публика и заслужила вполне смотреть на то, какие он корчит рожи. А музыкантам это было даже лучше – хоть можно было играть себе спокойненько и на дирижёра не отвлекаться.

Некоторые говорят (явно в попытке подлизаться), что якобы дирижёр и играет на всех этих арфах и скрипках, а музыканты только делают вид. Зрителю из зала это не видно, а заработанное делят на всех. Ну, типа играют под фанеру (как сегодня большинство народных и очень заслуженных). Не знаю, не знаю; у меня тут реакция двойственная: были на моём веку и действительно потрясающие дирижёры (очень мало), которые что-то магическое совершали, и оркестр (вполне средненький такой) вдруг начинал играть потрясающе, и объяснения этому феномену никто не знал. А было немало и таких, без которых оркестр точно играл бы не хуже, плюс (что любому начинающему бухгалтеру понятно) его долю можно было бы разделить на всех. Мелочь – не мелочь, а детишкам на молочишко…