Текст книги "Штрафная рота. Высота смертников"

Автор книги: Сергей Михеенков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

Глава двенадцатая

К началу октября Радовский завершил подготовительную стадию работы по формированию роты специального назначения, которой где-то вверху, в штабах, уже было дано название – «Черный туман». Начались занятия. Но как раз в эти дни немецкая разведка донесла о том, что в ближайшую неделю-две русские начнут масштабную наступательную операцию под кодовым названием «Марс», в которой будет участвовать несколько армий и соединений общей численностью более полумиллиона солдат и для которой сосредоточена огромная танковая группировка – около полутора тысяч единиц бронетехники. Цель операции все та же, что и зимой: ликвидация Ржевско-Вяземского выступа, уничтожение частей группы армий «Центр», находящихся в районе выступа. Русские не могли смириться с тем, что в непосредственной близости к Москве, занимая главнейшие коммуникации, находится глубокий выступ, насыщенный войсками и тактически выгодный для нового наступления на столицу. Ощущение постоянной угрозы усугублялось недостатком разведданных. Видимо, разведка русских работала действительно слабо, и их Генштаб не понимал очевидного: для нового броска на Москву сил у вермахта просто не было. К тому же Гитлер осуществлял грандиозное наступление на юге, и именно туда, под Сталинград и на Крымский полуостров, были направлены основные ударные группировки, которые рейх имел на Восточном фронте. Однако сила, которая могла решить судьбу противостояния двух армий, раскинувших свои фронты от Баренцева до Черного морей, существовала. И она находилась рядом с передовой. Целые гектары полей и пригородных пустошей были обнесены колючей проволокой в два кола, с пулеметными вышками по углам. Там томились пленные, вчерашние бойцы и командиры Красной Армии. Пехотинцы, артиллеристы, танкисты, летчики, связисты, техники и специалисты различных служб, которые делают армию управляемой, маневренной, послушной воле своих штабов и способной выполнять боевые задачи. На затоптанной, унавоженной испражнениями смрадной земле, больше похожей на загоны для дикого скота, которого не удержать простыми пряслами в две-три жерди, томились десятки, сотни тысяч, миллионы людей. И не просто людей, а солдат, умеющих держать в руках оружие.

Спустя некоторое время пришла новая секретная информация: наступление русских задерживается, но не отменяется. Появилось время для более тщательной подготовки личного состава к выполнению предстоящих операций.

Из своих поездок в Рославльский, Издешковский и Вяземские лагеря, где Радовскому приходилось перелистывать сотни личных дел, учетных карточек и опросных листов пленных, из личных разговоров с бывшими военнослужащими РККА он знал, что в немецкий плен попадали разными путями.

Первый и самый, пожалуй, многочисленный поток составляли те, кто был захвачен во время боя, в основном в период немецкого наступления. В свою очередь этот поток делился на несколько ручейков и речек. Те, кто сдался при первой же угрозе их жизни. Бросил оружие и поднял руки, как только услышал, что немец уже в тылу и что командиры разбежались. Те, кто сложил оружие, когда кончились боеприпасы и стало понятно, что не отбиться и не уйти. Те, кто оказался в плену в бессознательном состоянии, раненые и контуженые.

Второй поток составляли бойцы и командиры окруженных частей. Некоторые из них ни разу не видели противника, даже издали. Они не произвели ни единого выстрела, на пунктах сбора складывали в штабеля подсумки, в которых хранилось штатное число патронов, а каналы стволов винтовок и пулеметов имели еще довоенную смазку. Они неделями, месяцами плутали по лесам и только потом, потеряв всякую надежду на соединение со своими частями, выходили на дороги, на посты, в гарнизоны германских войск. Их захватывали патрули и одиночные военнослужащие вермахта, иногда штабные писари и повара.

Третий, и только третий поток составляли перебежчики. Но и они не являлись однородной массой. Одни перебегали через нейтральную полосу действительно по идейным соображениям. Другие – из нежелания воевать, от усталости, которую уже невыносимо стало переносить, от безысходности. Среди этих были и просто малодушные и трусы.

Но был и еще один поток, четвертый. Эти попадали в плен, миновав в своем пути такие зигзаги, что рассказы об этих злоключениях казались просто неправдоподобными. И потому они, как правило, придумывали более простые легенды, которым во время допросов верили легче и которые затем попадали в личные дела и карточки. При необходимости эти люди могли причислить себя к любой из трех вышеперечисленных категорий.

В свою роту Радовский набирал из разных потоков. Он уже знал, что лучшими становились только что попавшие в плен или перешедшие линию фронта добровольно, не истощенные лагерями и пересылками, не раздавленные жестокой машиной другой войны люди. За некоторыми он приезжал и дважды, и трижды. Внимательно изучая документы пленных, он вдруг наталкивался на нужную кандидатуру, но личная беседа оказывалась неудачной. Либо он видел не того, о ком читал в карточке, либо тот слушал его с угрюмой недоверчивостью и ничего толком от него нельзя было добиться. Как правило, с такими потом происходила повторная беседа. Их помещали в бараки со сносными условиями, переводили в команды, не предназначенные для ликвидации. Роте, для полного штата, нужны были связисты, саперы, водители машин и тракторов, хорошие лыжники, снайперы, оружейники, медицинские работники, просто физически крепкие люди, способные совершать длительные марши без отдыха и пищи.

Из тех, кого завтра и послезавтра железными крюками уволокут в переполненные санитарные ямы, можно было сформировать роты, дивизии, танковые корпуса и эскадрильи. Но для этого в высших эшелонах германского командования должны найтись люди, способные реально смотреть на реальную обстановку и отдавать себе отчет и в том, чем чревато такое пренебрежение реальностью, и в том, что, к несчастью для рейха, есть вещи, неподвластные ему. Как бы велик он ни был. Россия оказалась именно такой категорией, в которой слились в единый непокорный клубок и огромная территория, и суровая природа, и фанатизм ее солдат и генералов, и ненависть населения, и неиссякаемые источники ее силы в виде новых и новых дивизий, лыжных батальонов и маршевых рот, которые нескончаемым потоком прибывали и прибывали из неоккупированных областей и территорий.

Радовский вспомнил недавнюю охоту в компании генерал-лейтенанта Густава Фейна, его хмельную, мечтательную улыбку и рассмеялся:

– Усадьба… Имение… Какое к чертям собачьим имение, когда нас завтра отсюда погонят за Десну и Днепр тяжелыми танками и реактивной артиллерией!

Он презирал теперь и себя, и генерала, и все те напыщенные слова, которые они тогда произнесли. Но прежде всего себя. Свои чувства, которые были просто слабостью.

Немцы начали спешную перегруппировку. Ржевско-Вяземский выступ, на самом его фасе, должен был прикрывать 39-й танковый корпус в составе 5-й танковой, 78-й и 102-й пехотных дивизий. Позади них располагались резервы – 9-я танковая и 95-я пехотная дивизии.

В начале октября в 5-ю танковую прибыл новый командир – генерал-майор танковых войск Эдуард Метц. В отличие от убывшего на новое место службы генерал-лейтенанта танковых войск Густава Фейна, человек жесткий, убежденный нацист. Что касалось проблемы русских формирований, то на них он смотрел как на неизбежное зло. Слава богу, знакомиться с ним Радовскому уже не пришлось. Из штата дивизии рота была выведена еще два месяца назад.

Казачья сотня фон Рентельна уходила на север вместе с тылами и службами 5-й танковой дивизии, по-прежнему оставаясь в ее штате в качестве вспомогательного подразделения. Но часть ее оставалась здесь. По приказанию генерала Метца развертывалась новая сотня. Партизаны продолжали досаждать тылам, и их нужно было постоянно отлавливать, уничтожать, загонять в леса и болота, подальше от коммуникаций и важных охраняемых объектов.

«Черный туман» оставался здесь, близ Варшавского шоссе. Ничего хорошего Радовский уже не ждал.

Его роте приказано было, не меняя района дислокации, срочно прервать учебные занятия, сформировать из курсантов два усиленных взвода и приступить к прочесыванию лесов с целью ликвидации партизанских формирований и диверсионных групп противника. Последние, видимо, в связи с предстоящим наступлением, заметно активизировались. Радиопередатчики работали в нескольких квадратах. В основном это были лесные массивы и районы, пассивно контролируемые партизанскими группами и отрядами. После ухода кавалерийского корпуса к Кирову партизаны несколько притихли. Основные отряды и формирования, не ушедшие вместе с корпусом, были уничтожены еще в начале лета. Но теперь, похоже, все возвращалось. А Радовский хорошо знал, что то, что возвращается, возвращается иным.

Итак, все снова летело к черту. Его курсанты, будущие разведчики, подрывники, диверсанты, которых он тщательно отбирал все эти месяцы в концлагерях и пунктах сбора военнопленных, в ближайшее время должны выполнить самую банальную и грязную работу, какая может быть на такой войне, как Восточный фронт. Предстояла обычная карательная операция. Уж он-то, командир боевой группы, которую составляли русские, знал, кем возвращаются его солдаты из подобных операций. Как отличить простого крестьянина от партизана? Он видел лица своих солдат, когда они вытаскивали из дома простого деревенского мужика, местного жителя, а на нем повисали жена и трое-четверо детей. Осведомители и полицейские, по чьим спискам они работали, указывали, что это и есть партизан. Но кто он в действительности, ни Радовский, ни его люди не знали. Получалась довольно странная, нелепая ситуация, в которой им, русской роте под командованием майора вермахта Радовского, отводилась роль слепой и жестокой машины, которой мог воспользоваться любой недобросовестный осведомитель и обозленный кем-то из соседей полицейский, которому судьба посылала случай поквитаться со своим недругом чужими руками. Послушной, безотказной машины, не раздумывающей перед тем, как нажать на курок.

– Что ж, Георгий Алексеевич, – сказал ему его начальник штаба, бывший подполковник РККА, а ныне поручик РОА Владимир Максимович Турчин, – все верно: туман-то – черный. Помните, вы размышляли по поводу магии слова? Что слово, произнесенное не единожды, имеет способность материализовываться. Как материализуется заклинание, проклятие и тому подобное. Похоже, вы правы.

– Просто их фюрер – болван! Самонадеянный болван! Чего, кстати, не скажешь о Сталине. Только болван и только самонадеянный немец умудрится сделать из одного фронта два. Как будто специально для того, чтобы погубить и своих солдат, и великую идею, и еще миллионы ни в чем не повинных. Которые в это время просто оказались рядом. Он решил воевать одновременно с большевизмом и с русским народом! Болван! Налейте мне еще! Лейте, лейте полный, я все равно сегодня не опьянею.

Но Турчин замирал с бутылкой в руке.

– А Белая гвардия, господин поручик, – говорил он, глядя Радовскому прямо в глаза, – разве не воевала на два фронта? С большевиками и с народом одновременно. Из-за чего и продула Россию!

– Подождите, подождите… Владимир Максимович, я не хочу с вами ссориться по поводу того, что уже прошло прахом. Но должен заметить следующее: когда наши генералы поняли, что ведем войну против собственного народа, мы начали отступать, терять инициативу и так далее.

– Черта с два вы сами прекратили! Вас просто вышвырнули из Крыма и Сибири!

Они сидели в просторной опрятной горнице, которую занимал Радовский и его связист, пили самогонку и закусывали солеными огурцами, хлебом и салом. Дважды пожилая хозяйка появлялась из другой половины, задернутой ситцевой занавеской, с какою-то снедью в руках и дважды Радовский ее прогонял.

– И никогда! Я теперь понял это. Никогда они не позволят нам сформировать что-либо числом более батальона! Ни-ког-да! Кроме азиатчины, они ничего в нас не видят. Они даже своих фольксдойче подозревают в приобретенной азиатчине и русском национализме. И числят их по второй категории. И фон Рентельн, и Сиверс, и Штрик для них немцы второй категории.

Вот с этим Турчин вполне соглашался, кивал Радовскому и подливал в стакан майора.

– Ост-батальон – это максимально, – бормотал он, уже порядочно захмелев. – Вы правы. Ост-батальон. Этим все и завершится. А полки, дивизии, армия… Это – иллюзия. И напрасно мы с вами поддерживаем ее. Особенно вы, Георгий Алексеевич. Я-то всего лишь при вас. Я в этой машине винтик маленький. А вот вы…

– Ну, мне об этом нахрюкали в уши в Смоленске. Я им поверил, потому что хотел поверить. Потому что в их словах был смысл. Великий смысл! В котором было место и мне, и вам. В той величайшей подлости, которую мы имеем… и я, и вы, Владимир Максимович, и каждый доброволец нашей роты… должен существовать какой-то высший смысл. Иначе это останется банальной подлостью. И тогда уж совесть будет вставать с пистолетом у виска каждый раз, когда ты, сударь мой, переберешь лишку…

Днем они составляли список взводов. Турчин сразу спросил, надо ли включать курсантов?

– Придется. Первый взвод пусть будет курсантский. Во второй включайте все отребье. Из хозвзвода, из других служб. Пусть протрясут свои сытые задницы в лесах.

На следующий день в роту прибыл офицер отдела 1Ц штаба 4-й полевой армии и ознакомил Радовского и Турчина с приказом: совместно с батальоном егерей необходимо было провести операцию по очистке от партизан и советских диверсантов района, прилегающего непосредственно к линии фронта. В приказе так и было сказано: «… от партизан и советских диверсантов». Радовский сразу отметил про себя: фразеология приказов, а значит, и всех исходящих документов изменилась. Красную Армию в штабах уже не называли большевистской. Радовскому приказано было к концу недели согласовать действия боевой группы со штабом егерского батальона. Там, как пояснил офицер, он и получит приказ о сроках и порядке выдвижения роты в заданный район, который тоже пока был неизвестен. Но, располагая данными собственной разведки, Радовский знал, что самые крупные партизанские базы находятся в Богородицких лесах, в заболоченных и труднопроходимых местах, где дороги проезжими становились только летом, в период продолжительной засухи, и зимой, когда землю сковывал мороз. Именно там служба перехвата засекала работу новых передатчиков с неизвестными позывными. Сейчас стоял октябрь. Начинались дожди. Развозило даже песчаные проселки. Но, видимо, кому-то вверху необходимо было срочно доложить о ликвидации последних партизанских банд. Или на фронте действительно готовилось что-то такое, что требовало чистоты тылов.

Глава тринадцатая

Жизнь на хуторе шла своим неторопливым, давно определившимся порядком. Утро начиналось с обхода хлевов и закутов. Коровы уже заметно сбавили молока, остатки отдавали туго. И Зинаида бранила их.

– Ничего, ничего, – прерывал ее беспокойство Иван Степаныч. – Скоро яловка растелется. Будет, будет у нас молочко, Зинаидушка. Не пропадем. Сена нам Курсант много натаскал. Вон, весь лес выкосил! Эх, хороший жених тебе будет!

– Да ну вас, дядя Ваня!

– Будет тебе таиться. Дело-то молодое, житейское. Нужное дело. – Иван Степаныч со свистом сосал толстую, как заморская сигара, рыхлую самокрутку – такие он любил – и любовался работой Зинаиды. – Видел я, какими глазами ты на него погладывала.

– Ой, дядь Вань! Это ж когда ты видел? – всплескивала руками и смеялась Зинаида, а сама чувствовала, что шея и лицо заливаются краской. Наклонялась за очередной охапкой сена, а сама себе думала: значит же, где-то заметил за ними Иван Степаныч, высмотрел, что его не касается…

– А я так думаю, Зина, – все продолжал Иван Степаныч свою песенку, – что и ты ему на душу легла. Вернется он за тобой. И за дитем своим. Если живой останется. Эх, скорее бы война закончилась!

Зинаида слушала старика, и сердце ее то вздрагивало, то замирало, как перепуганный зайчонок. Она-то понимала, что Иван Степаныч хоть и говорил о Саше, а сам все думает о Стене. О ком же ему думать, как не о сыне? А о Саше он ей вспомнил, чтобы пожалеть и ее. Да и почувствовать самому, что он в своих тревожных думах-ожиданиях, в своей хрупкой надежде не один.

– Ты уж, Зинаидушка, не серчай на меня, что многие мои заботы в твои руки перешли. Ослаб я нынче что-то. Может, болезнь какая завелась. Ночами не сплю. Думаю все, думаю… Надысь… Слышь меня?

– Слышу, дядя Ваня, слышу.

– Ребенком себя увидел. – Иван Степаныч засмеялся и голос его задрожал. – И вроде как у матери на коленях. А колени материны – теплые-теплые…

Зинаида распихала сено по кормушкам, распрямила спину и посмотрела на старика. Тот стоял в дверном проеме и утирал щеки трясущимися шершавыми, как неструтаные доски, ладонями.

– Вот бы, доченька, умереть так, – сказал он хлюпающим шепотом. – У матери на коленях…

Она стояла, окаменев. Вспомнила об отце, о матери. Ведь и они там плачут по ним. Что там, в Прудках? Все небось в землянках спасаются…

Старик тем временем высморкался, пришел в себя и замахал руками:

– Не обращай внимания, Зинаидушка, что я тут тебе наговорил. Это я так… Так… Васютке, смотри, ничего… Ни-ни… У ней и так день и ночь одно перед глазами – Стеня. Сердце на лепушке… Об этом лучше молчать.

Лучше молчать, поняла она и свою тоску. Лучше молчать. Тася тоже о своем думает. Анна Витальевна – о своем. А сойдутся вместе, сядут где-нибудь на бревнышке у воды или на широкой лавке у теплой печи и заведут старинную песню, в которой все-то друг дружке и выскажут, все-то выплачут. Глядишь, и легче на душе становится, вроде как светлее. Надежде больше места становится. А то вдруг Анна Витальевна начнет рассказывать о разных странах. И так здорово, с такими подробностями, что кажется, что сама она там побывала, а теперь им просто пересказывает то, что видела да слышала, да где своей ногой ступала. То вдруг с детьми заведет какую-нибудь веселую игру, так что в доме все кувырком. То вдруг притихнет и о чем-то задумается, и в глазах такая мука, что лучше в них и не глядеть.

Тася намного проще и понятнее. Душа у нее светлее. Когда печалится, все песни свои поет. На своем родном языке, на белорусском. Зинаида любила ее слушать. В тех песнях есть такие слова, что от них душа замирает и плакать хочется.

Анна Витальевна таких песен не знает. Тасины песни ее беспокоят.

Однажды она спросила Ивана Степаныча, нет ли где в доме географической карты? Старик нашел где-то на чердаке старый, еще дореволюционный атлас мира.

– Вот, Стенина какая-то книжка. Он в школу с ней ходил…

И она долго листала ее, водила пальцем, что-то думала, думала, думала… Атлас потом положила под подушку и время от времени доставала его и снова смотрела, и думала.

В тот год грибы пошли поздно, в октябре, после первого ночного захвата. Утром Зинаида пошла на озера, а стежка под ногами хрустит, и ледок возле камней, на которых лежали широкие плахи пральни – забереги. Она зачерпнула воды. Лед зазвенел печальным звоном, как будто она выронила стеклянную посудину и та легко разбилась на валунах, исчезла в прозрачной воде. Поймала в ведре тонкую ледышку, положила ее в рот. Та скоро растаяла, даже не остудив губ. Тут увидела монаха Нила. Тот шел краем берега с небольшой корзиной и, часто наклоняясь, что-то собирал в свое лукошко.

Вернувшись домой, она сказала старшему:

– Прокоша, сынок, сбегай-ка в Пенушки, посмотри, не пошли ль опенки. Везде смотри: и в траве, и на деревьях.

Пенушки – старые вырубки, лесная елань. Сосновые и березовые пни уже покрылись мохом. Лес там свели еще до Сидорят. Когда-то здесь, при старой власти и других, еще царских законах, обживались первые хуторяне. Удивительно, но усадьба не зарастала. Лес словно уступил это место солнцу и лугу. Летом на луг забредали коровы. Трава в елани росла буйная. Но покос был негодный из-за обилия пней. Похоже, сводя лес, сучья сжигали тут же, видимо, пытаясь заодно уничтожить и пни. Но только обуглили их, и они будто окаменели и уже не поддавались гниению. Торчали из земли там и тут серыми гранитными пирамидками. Вот и прозвали то место Пенушками.

Прокопий вскоре вернулся, еще издали крича:

– Опенки пошли! Все усыпано! И на земле, и на деревьях! Ой, сколько много!

Она остановилась. Прокопий с разбегу сунулся в ее руки, уронил шапку, затих. Она гладила его вихрастую голову, нюхала волосы и все крепче прижимала к себе. Так продолжалось, пока он не вырвался и, глядя на нее настороженно, не спросил:

– Ты чего, ма?

Она хотела его снова обнять, но он отстранил ее руки и побежал к дому, на ходу крича:

– Федька! Колька! Айда за грибами!

Опят они в ту осень насолили целую бочку.

– Соли поменьше сыпьте, – следил за женскими хлопотами Иван Степаныч. – Скоро морозы ударят, в сенцах и так не закиснут. А до весны все приберется.

Соль они берегли. Радовский, когда привез на хутор Анну Витальевну, передал Ивану Степанычу полмешка крупного помола довоенной соли. Приносил и потом. Но с тех пор прошло уже порядочно времени, и соль подходила к концу. Картошку они варили без соли. Без соли на первых порах шла и похлебка. Но однажды Анна Витальевна, проглотив ложку, тут же выскочила в сени и долго не появлялась. Хлопала умывальником. Иван Степаныч, видя такое дело, приказал солить похлебку хотя бы через день.

– Прокош, – вспомнила Зинаида, – а помнишь, как мы с тобой склады солдатские нашли? Вот где соли было!

О тех складах они на хуторе заговаривали не раз. Много там было всякого добра, которое пригодилось бы им сейчас.

– Там, видать, уже ваши, прудковские, все растащили, – махнул рукой Иван Степаныч. – Такое добро под елкой не пропадет. Но я вот чему удивляюсь! Сколько годов тут Нил живет, а ни разу, ни крупинки соли не попросил. Как-то ж обходится. Не святым духом живет. Корешки, да травки, если из них суп варить, тоже ведь присолить надо.

– Да как же без соли-то, Иван Степаныч? – не поверила Анна Витальевна.

– А вот так и живет! И постарше меня годами-то. А все что-то тюкает там… Я уж свой топор Зинаидушке уступил. Все, уездился мой коник. Уже и на ровной дороге спотыкается, а уж в гору…

– Схожу я, дядя Ваня, в Прудки. Может, там чего раздобуду.

– И не думай. Пропадешь в лесу одна.

– А я не одна. Со мной вон Прокоша пойдет, – сказала Зинаида как о давно решенном. – Что нам, день – туда, день – обратно. Пока подморозило и снег не выпал, в самый раз сходить в деревню. Соли разживусь. Или еще чего.

– Зимой-то, на лыжах, может, и легче было бы.

– Зимой след оставим. А что там, в Прудках, мы ж не знаем.

И Зинаида настояла на своем. Может, и не соль вовсе гнала ее в Прудки. Хотелось глянуть хоть одним глазком на родную деревню. Может, и не на что там глядеть. Может, правду говорит дядя Ваня – уголья там одни и не разгребли их еще, потому как некогда было и некому. Но все равно там был дом. Или то, что от него осталось. Туда и тянуло неодолимо. Хотя бы на головешки посмотреть.

И вот в самом конце октября, уже запорхали белые мухи, Зинаида и Прокопий пустились в дорогу. Прокопий сказал:

– Мам, давай возьмем автомат. С ним не страшно.

– Не будем его брать. Тяжелый он.

– Я понесу! – обрадовался мальчик. – Мне это совсем не тяжело.

– Не будем, Прокоша. Мало ли что…

В деревню шли с гостинцем. Анна Витальевна запекла в чесноке баранью ножку. Взяли еще несколько ковриг хлеба. И себе кое-что подкрепиться, чтобы не отдыхать в пути на голодный желудок.

Когда уже обогнули по мерзлой забытой тропе озеро и пошли вдоль речки, увидели монаха Нила. Тот шел навстречу. Посторонился, уступая им стежку, хотя просека была широкая и они без труда разошлись бы и так. Но Зинаида сразу поняла, что Нил в этот ранний час вышел на их путь неспроста.

– По дороге не ходите. Лесом скорее дойдете. – И монах обмахнул их крестом.

– Так дорогой же ближе, – растерянно отмолвила Зинаида.

– Лесом ступайте. Лесом. Не заплутаете. Нужную тропу и время Бог укажет. Дойдете.

Так и разошлись. Встреча с монахом Нилом смутила Зинаиду. Вышел проводить, хотя о том, что они в Прудки собрались, никто, кроме хуторских, не знал. А теперь вот предупредил, чтобы по дороге не ходили…

Быстро истаяли среди березовых и дубовых ветвей с остатками пожухлой от морозов листвы короткие, как нечаянный сон, утренние сумерки. Справа, в будто остановившихся высоких облаках, стало набухать сияние – всходило солнце. К этому времени Зинаида и Прокопий отмахали уже километра три и углубились в сосняк. Дорога оставалась правее. Зинаида все время чувствовала ее. Так и тянуло свернуть туда и пойти по просеке, по знакомой колее. И легче, и быстрее, и не так страшно. Но слова монаха Нила не выходили из головы.

Похрустывала под ногами взявшаяся инеем трава. Лопался ледок в коровьих следах. Но вскоре, в соснах, пошел сплошной черничник, и шаги их потонули в топком мху. Шли тихо, изредка полушепотом переговариваясь.

– Мам, – тихо окликал Зинаиду Прокопий, – а почему ты шепотом разговариваешь?

– А ты почему? – отвечала она, улыбаясь, чтобы подбодрить мальчика, нельзя было показывать, что и она боится, что и ей страшно в чужом незнакомом лесу. – Это лес нам так велит разговаривать. Лес не любит, когда люди в нем шумят.

Прокопий молча кивнул. Глаза его, внимательно смотревшие из-под шапки, расширились.

– Да ты не бойся.

– Зря мы автомат не взяли, – вздохнул он.

Она-то понимала, что Прокопию очень хотелось взять с собой автомат еще и потому, что этот автомат принадлежал его матери и что, возьми они его в дорогу, мальчику было бы не так страшно, и он, конечно же, терпеливо нес бы его. Но автомат они не взяли. И теперь об этом горевать поздно. Пелагея, конечно, была не такая трусиха, как она. Она и с парнями обходилась смелее. Вот и Сашу окрутила так, что он души в ней не чаял и полюбил, как видно, сильно, по-настоящему. И до сих пор еще любит. Любит. Забыть не может. Не может смириться с тем, что произошло. Уж она-то видела, как он по кладбищу ходил и на могилке сидел. И какие глаза у него были, когда на хутор возвращался.

Снова он встал перед глазами, не давал пути. Куда она ни взглянет, везде он. То по просеке выйдет вдруг навстречу в своей изношенной шинели с вылинявшими курсантскими петлицами. То за деревом стоит, выглядывает. Зачем он от нее прячется? То вслед смотрит…

– Прокошенька, давай, миленький, отдохнем малость. Что-то я уморилась. – Она прислонилась плечом к сосне, ослабила тугой узел шали.

– Тихо, ма. – И Прокопий вытянул птичью шею, прислушался, как коростель из травы.

– Ты что? – огляделась она испуганно.

– Тише, – ухватил он ее за руку и потянул в заросли можжевельника.

Они присели в густом вельнике, припорошенном березовой листвой и сухими желтыми парочками опавшей сосновой хвои. Замерли, как куропатки, пригнув к коленям головы.

Теперь и Зинаида поняла, что они в сосняке не одни. Она услышала разговор. Разговаривали двое, вернее, один, ему отвечал второй. Но потом к ним присоединились еще двое или трое. Они шли по дороге. Или стояли там, в отдалении, что-то решали. Ой, не напрасно Нил вышел предупредить их. Дорога-то и правда занята. Неужто опять эти лютые звери, казаки? Зинаида затаила дыхание, прислушалась. Нет, слава богу, не они, не казаки. Говорят по-немецки. Значит, немцы! Откуда здесь немцы? Фронт вроде на запад ушел. Там, за лесом, за шоссе, гремит ночами и полыхает зарницами небо. Ушел, не ушел, а немцы вон здесь, в лесу, на дороге. И отсюда до их хутора всего-то, может, каких-нибудь пять-семь километров. Что они здесь делают? Хутор ищут? Зинаида дрожащими руками обнимала голову Прокопия. Она слышала, как дрожит и западает его дыхание.

И вдруг на дороге заговорили по-русски.

– …господин поручик..

– Поднимайте людей…

– …здесь уже близко…

– …das Feugwetter…

И вдруг совершенно отчетливо:

– Мы что, заблудились?

Кто же эти люди, думала Зинаида. Если они блудят, то, значит, нездешние и в нашем лесу впервые. Что же они ищут?

– Первый и второй взводы прошли правее. Рентельн их ведет вдоль дороги.

– Значит, мы должны идти туда.

– Дорога как раз туда и ведет.

– Где-то здесь, недалеко, аэродром русских? – Это было произнесено с сильным акцентом.

– Да, недалеко. Отсюда километров шесть, не больше, – ответили по-русски.

Погодя послышались шаги. Шли по дороге. Зинаида приподнялась на корточках, выглянула из-за вельника: по дороге, шагах в десяти от них, шли люди, одетые в маскировочные куртки и плащи, с немецкими автоматами, с тяжелыми рюкзаками. У одного вместо рюкзака квадратный металлический ящик. Рация, поняла Зинаида. Всего их было двенадцать человек. Она машинально, сама не зная, зачем, сосчитала их. За деревьями мелькали их бледные лица с одинаковым выражением сосредоточенности и усталости. Двое или трое были одеты в красноармейскую форму и вооружены русскими автоматами. Один из них и нес рацию.

– Никаких следов, господин поручик.

– Они отсюда давно убрались, даже если и были.

– Партизаны хорошо маскируются…

– Я вас предупреждал.

– У них свои люди в каждой деревне, на каждом хуторе, господин поручик.

Значит, фронт снова отодвинулся на восток, догадалась Зинаида. Когда услышала о хуторе, сердце ее сжалось. Она понимала, что говорили не об их хуторе, не о Сидорятах, но вдруг они и дальше пойдут по этой дороге и выйдут к озеру?

– Говорил тебе, надо было взять автомат, – зашептал Прокопий, когда дорога опустела и они, обессиленные напряженным ожиданием, повалились в черничник, радостно прижимаясь друг к другу, что все обошлось, что их не заметили, что они живы.

– Молчи, глупенький. Автомат…

– Сейчас бы так и покосили их, – не унимался Прокопий. – Мамка умела стрелять. Она вот так палила – та-та-та! А ты – трусиха.

– Трусиха, миленький, трусиха, – засмеялась Зинаида, целуя Прокопия в щеки, в глаза, в брови.

– Ладно, пойдем, – погодя сказал Прокопий, встал и начал отряхиваться от сосновой хвои, прилипшей к телогрейке.

Так и пошли дальше, держась солнца и делая поправку на то, что оно с каждым часом все дальше перемещается на запад. Вскоре оно светило им в затылок. А потом и вовсе замелькало по левую руку.

– Мам, – спросил Прокопий, когда впереди уже засинелось вечерними сумерками, – мы что, в лесу ночевать будем?

– Да нет, Прокош, думаю, успеем до ночи до дома дойти, – обнадежила мальчика Зинаида, а у самой на душе было неспокойно.

Места кругом незнакомые. Чащоба и буреломы. Вперед продвигались медленно. Иногда Зинаиде казалось, что они заблудились, что они уже никогда не выдерутся из этой чащобы. И тогда она украдкой оглядывалась на Прокопия, на его раскрасневшееся спокойное лицо и понимала, что мальчик не должен знать, что они кружат по лесу. Солнце ушло, его поглотила та же чащоба, в которой теперь плутали и они. От дороги они отклонились, должно быть, на порядочное расстояние. Зинаида боялась дороги. Теперь она знала, зачем монах Нил вышел на их путь и что означали его слова. И этот страх подспудно гнал ее подальше от знакомой просеки. Просека осталась с прошлой зимы, когда деревня уходила в лес от казаков атамана Щербакова.