Текст книги "Саладин. Султан Юсуф и его крестоносцы (СИ)"

Автор книги: Сергей Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 25 страниц)

Итак все боялись двинуться с насиженных мест, и такое положение в определенной мере всех устраивало. Но оно могло измениться – теперь должно было измениться в скором времени, ибо из Египта в Иерусалим стали поступать смутные, загадочные вести. Никому не известный курд, которому явно было нечего терять, постепенно укреплялся и оплетал халифа своей паутиной. К тому же он был вассалом Нур ад-Дина. И тоже, как говорят, грезил джихадом. В любой день Иерусалимское королевство могло внезапно оказаться зажатым в кузнечные клещи.

Однажды король Амори проснулся от того, что отлежал правую руку и, схватив ее левой, в ужасе почувствовал, что держит за руку покойника. Пока король разминал едва не отмершую десницу, он укрепился в мысли, что своих сил не хватит и дело никак не обойдется без нового Крестового похода.

Он написал послание с призывом принять Крест ко всем правителям Запада и направил в Европу самое представительное посольство, какое мог собрать: своего тезку, патриарха Амори, и архиепископа Кесарийского. Этим король не довольствовался (как показало скорое будущее – вполне благоразумно) и решил поднять на ноги весь христианский мир, включая схизматиков. Он обратился за помощью и к императору Византии, Мануилу.

Сначала корабли, на которых посольства отплыли от Святой Земли, попали в жестокий шторм и были отнесены назад, к берегам Палестины, словно сам Господь Бог требовал от Амори покориться судьбе. Потом единоверцы короля Амори, правители Запада, глубоко разочаровали его. Король Людовик Французский отговорился от Священной Войны тем, что его беспокоят притязания английского монарха ГенрихаПлантагенета.. В свою очередь, Генрих Плантагенет, когда послы Иерусалима добрались до его двора, оправдал свой отказ опасностью со стороны Капетингов* и непокорных английских баронов. Что касается последнего грозного властителя-единоверца, способного помочь Амори, а именно императора Священной Римской Империи, то он находился в ссоре с Папой и не мог получить от него благословение на принятие Креста.

Зато ромейский император Мануил почувствовал опасный ветер с Востока и пообещал Амори, что, как только тот начнет войну против Египта, он предоставит в его распоряжение свой огромный флот и часть войска.

Еще одно событие очень воодушевило новых союзников. Атабек Нур -Дин, узнав, что его любимчик вдруг превратился в "смирного прислужника" халифа-еретика, разгневался и отобрал все земли в Сирии, принадлежавшие Юсуфу и его дяде Ширку. Более того, он запретил братьям Салах ад-Дина, еще остававшимся в Сирии, последовать в Египет, на службу к их родственнику, и велел всем военачальникам сирийского войска, стоявшего в Каире, вернуться в Халеб.

Салах ад-Дин понимал, что атабек пока что гневается больше на покойного Ширку, чем на его племянника. Ведь доблестный эмир, ставший везирем, в одночасье забыл о джихаде и устроил нескончаемый пир вместо того, чтобы начать усердно доить "египетскую корову" и утверждать в Каире истинную веру. Потом атабек, видно, решил, что племянник его эмира тоже поддался искушению богатством и внезапно свалившейся ему в руки большой властью. Увы, Салах ад-Дин не мог отправить атабеку послание с изложением своих замыслов и, тем более, с упоминанием своей клятвы, данной Всемогущему Аллаху. Ведь сам правоверный атабек наверняка давал Господу такую же клятву. Значит, Всемогущему Аллаху теперь предстояло выбрать достойнейшего...

В середине лета ромейский император Мануил двинул свой флот на остров Кипр, откуда можно было быстро достичь берегов Египта. Он рассчитывал, что война будет недолгой, что удар такими мощными силами сразу сокрушит Египет, и поэтому снабдил свое войско провизией всего на три месяца. Однако теперь замешкался сам король Амори. Оказалось, что ему не так-то просто собраться с силами. Последний, неудачный поход в Египет, кончившийся едва ли не бегством от грозного воинства эмира Ширку, навел большое смущение на всех подданных франкского властителя Палестины. Могущественный орден тамплиеров не только отказывался участвовать в войне против Египта, но его высшие чины мрачно убеждали короля отказаться от своих замыслов. Отказ тамплиеров имел под собой много тайных причин, и одной из главных было натяжение золотых нитей, связывавших дворцы фатимидских сановников с сокровищницами ордена.

Король Амори хлопотал, стараясь не опозориться вконец перед союзником, а тем временем маленькая мышка выбралась из подполья и побежала через комнату, где везирь Салах ад-Дин Юсуф ибн Айюб заканчивал свою утреннюю трапезу. Это совсем неприметное событие случилось в тот день, который вы, христиане посчитали бы двадцатым днем месяца августа 1169-го года от Рождества вашего пророка Исы.

Тяжелые размышления обуревали в то утро везиря Юсуфа. Вражеская сила поднималась за окоемом земли. Но, возможно, не меньшая вражеская сила зрела для вероломного удара и в самом Каире. Глубоко задумавшись, Юсуф невольно замер, как изваяние. Слуги и стража тоже затаили дыхание, боясь нарушить мысли повелителя, на лбу которого пучком черных стрел сошлись морщины. Тут-то и выбралось на простор серенькое существо.

Словно не замечая людей, оно добралось до середины комнаты и подобрало какую-то крошку рядом с везирем. Слуги только опасливо косились на мышь. Наконец и сам Юсуф заметил краем взора движение на ковре и, почтив зверька своим вниманием, подумал кстати: "Похоже на примету..."

Тут дверь распахнулась, и на пороге появился разгоряченный аль-Фадиль, имевший право входить к везирю в любое время без доклада.

– Малик! – воскликнул он. – евнух аль-Мутамен только что покинул дворец халифа и направляется к своему дому!

"Час настал!" – молнией сверкнула мысль у Юсуфа, и он бросил взгляд на ковер.

Мыши уже и след простыл.

– Долго он отсиживался в лисьей норе, – заметил Юсуф и добавил, многозначительно посмотрев на своего верного советника: – Надеюсь, он не такой прыткий, как эта мышка.

Глава неудавшегося заговора потерял бдительность, решив, что везирь уже не тронет его, поскольку, как видно, опасается халифа, но жестоко просчитался. Участь его была решена. Уже через два часа халиф получил в свои руки голову евнуха, "завернутую" в подробный отчет о всех его изменнических тайных сношениях с королем франков. В течение следующего часа из дворца исчезли все верные слуги халифа, и на их местах появились другие, поставленные везирем.

Узнав об этом, халиф содрогнулся и стал науськивать на своего везира смещенных им ранее военачальников. В полдень многотысячная дворцовая нубийская гвардия двинулась приступом на дворец везира, и посреди Каира началось сражение, равного которому еще не приходилось вести будущему великому султану Востока. Оборонять свой дом оказалось теперь делом более нелегким, чем оборонять Бильбайс или Александрию.

Курды и туркмены дрались отважно, однако нубийцев было слишком много, и они стали нещадно теснить воинов везиря. К тому же к нубийцам присоединились армянские лучники и стали осыпать стрелами защитников Салах ад-Дина.

Последним союзником чернокожего войска стал сам халиф. Еще в самом начале битвы Юсуф увидел на верхней эспланаде дворца огромный белый зонт с золотой бахромою: халиф нашел себе новое развлечение, решив с удобного места понаблюдать за сражением. Как только военное счастье стало склоняться на сторону осаждавших, он тут же приказал своей личной охране поддержать нубийцев и пострелять из луков и катапульт по своему везирю.

– С мышью покончили, но осталась еще одна подлая крыса! – гневно обронил Салах ад-Дин, уже всерьез опасаясь за исход битвы.

– Юсуф, у нас есть наффатин* и несколько горшков с горючей смолою! – напомнил ему брат Тураншах. – Не отправить ли нам халифу ответный подарок?

– Немедля! – велел Салах ад-Дин.

Катапульту, предназначенную для метания сосудов с горючими смесями, быстро выволокли на крышу и первыми же двумя выстрелами подожгли правое крыло дворца халифа. Не успел владыка Египта укрыться от огненного града, как зонтик его стал дырявым от обжигающих искр и весь задымился. Вскоре сквозь гущу схватки, кипевшей вокруг стен, с десятком личных телохранителей халифа пробился его гонец и прокричал во все горло, что повелитель Египта оставляет за своим везирем право казнить или миловать тех, кто напал на него, не получив на то никакого высшего повеления.

Нубийцы дрогнули и откатились, чтобы переспросить друг друга и горестно убедиться в том, что они не ослышались: их предали самым неслыханным образом – в час близкой победы.

Между тем, вид дымного джинна над дворцом халифа навел Юсуфа на спасительную мысль.

– Возьми полсотни моих воинов из курдов и подожги казармы нубийцев, – велел он аль-Фадилю.

Казармы халифской гвардии располагались за стенами Каира, и в их проживали семьи нубийцев.

– Хорошо, малик! Мы заткнем все выходы! – горячо ответил аль-Фадиль и сорвался было с места, но везирь удержал его.

– Нет! Пусть их жены и черные щенки выбираются оттуда, как могут. Не препятствуй, – предупредил он. – Нубийцы совсем озвереют, если их семьи сгорят. Тогда один безоружный станет опасен для трех вооруженных. А вот городские ворота закрой, и ударь им в тыл, когда они попадут в мешок. Не забудь поставить на стены стрелков.

Все произошло именно так, как предвидел везирь Юсуф. Как только нубийцы увидели еще один столб дыма, поднявшийся к небесам за городскими стенами, они бросили осаду и понеслись всем скопом к воротам по кратчайшему пути. Но ворота оказались закрытыми. Войско нубийцев смешалось и превратилось толпу, в гуще которой люди, как обычно случается, теряют рассудок и начинают давить друг друга. Тут вдобавок на них со всех сторон посыпались стрелы.

Аль-Фадиль стал увещевать их со стены, что их выпустят наружу, если они оставят свое оружие и пообещал, что везирь не станет их преследовать, ведь они стали жертвами обмана со стороны своего повелителя.

Уже совершенно смятенные воины побросали свои копья и сабли. Им открыли ворота, и они бросились спасать от огня свои семьи.

Как только огонь спал и нубийцы окончательно потеряли боевой дух, возликовав от того, что их семьи не сгорели заживо, Юсуф потребовал от воинов халифа, чтобы они удалились на другой берег Нила, в Гизу, и стали там лагерем. На радостях нубийцы легко согласились. Однако в первую же ночь после переправы брат Салах ад-Дина, Тураншах, внезапно напал на них с тремя тысячами воинов и перебил не менее половины. Оставшиеся в живых нубийцы едва спаслись бегством и ушли на юг, в Верхний Египет.

Так, благодаря одной маленькой мышке, ставшей благоприятным знамением, и неосмотрительности главного заговорщика, Салах ад-Дину удалось сломить самую опасную вражескую силу, крывшуюся в самом Каире, подобно тяжкому нарыву, и – набраться сил для борьбы с внешним врагом. По сути дела он должен был благодарить за это не мышь, а своекго врага – иерусалимского короля Амори.

Времени перевести дух и приготовиться к приему новых неприятных гостей было достаточно. Только в октябре греческий флот подошел к берегам Египта, а воинство франков вторглось в страну по суше. Салах ад-Дин ожидал, что враг первым делом осадит Бильбайс и сосредоточил в нем большое войско, однако франки двинулись дальше на запад. Оказалось, что их цель – прибрежный город-крепость Дамьетта, который мог служить очень удобным передовым постом при нападении на Египет со стороны моря, подобно тому, как крепость Акра всегда служила "якорем" франкам, когда вторгались с моря в Палестину.

Однако и на этот раз король Амори проявил необъяснимую опасливость. Хотя главнокомандующий греческих войск все время убеждал его начать решительный приступ стен, Амори все медлил, ограничиваясь измором. Говорят, ему снились дурные сны, в которых вся его армия брала на абордаж чужие корабли, а потом, уже после победы, на те корабли налетал ужасный шторм и все франки гибли в бушующих волнах.

Однако до полного измора защитников было еще далеко, в то время как у самих осаждавших быстро таяли собственные запасы. Тогда греки принялись обстреливать город из катапульт зажигательными снарядами. И все эти снаряды летели в тот самый квартал, где стояла христианская часовня. Она находилась на том самом месте, где когда-то, во время своего бегства в Египет, останавливалась семья пророка Исы. И та часовня была посвящена Мариам, матери пророка*. Вы, кафиры, слышали о том, что мусульмане почитают Мариам с не меньшим благоговением, чем христиане, и что многие мусульманские женщины ежеденно обращаются к Ней с горячими молитвами. Огонь, падавший с небес на часовню, ужаснул и правоверных, и кафиров, проживавших в Дамьетте. Салах ад-Дину сообщали, что те и другие, все вместе, дружно отстаивают часовню от губительного пожара.

Возмездие не заставило себя долго ждать. В стане осаждавших начались болезни.

Спустя полтора месяца осады у греков и франков наконец истощились запасы провианта. Из Сирии пришла весть, которая еще больше удручила короля Амори, истощенного ночными видениями, а Юсуфа приободрила: атабек Нур ад-Дин выслал-таки ему на помощь небольшое подкрепление. Надо сказать, что еще летом, узнав о планах Амори и греческого императора, атабек умерил свою недовольство и разрешил братьям Салах ад-Дина выехать в Египет.

Новые опасения охватили тогда иерусалимского короля. Он решил, что сирийский отряд, направляющийся в Египет, – лишь первое, еще безобидное дуновение грядущей бури: верно, атабек укрепился настолько, чтобы вот-вот всей своей мощью навалиться на Палестину. Медлить было нельзя. В один прекрасный день франки сожгли все свои осадные машины, чтобы они не достались в руки мусульман, и поспешили домой.

Грекам тоже ничего не оставалось, как только покинуть берега Египта. Едва греческие корабли вышли в открытое море, как на них внезапно налетел страшный ураган. Матросы уже вторую неделю голодали, и у них даже не хватило сил вовремя убрать паруса. Большая часть кораблей погибла, и еще в продолжение целого месяца волны выбрасывали на берега Святой Земли объеденные рыбами тела ромеев.

Узнав о позоре неверных и о буре, превратившей их бегство в окончательный разгром, атабек Нур ад-Дин сильно призадумался. По всему выходило, что сам Всемогущий Аллах более способствует в джихаде сыну Айюба, худородного курду, а не ему, сыну великого Зенги, который первым поднял священный меч Аллаха против неверных, заполонивших Палестину.

Пока он пребывал в глубоких размышлениях о превратностях судьбы, из Египта, от самого халифа аль-Адида, пришло послание. В нем правитель рассыпался в благодарностях за "непревзойденную" (верно, не превзойденную потому, что вовсе не понадобившуюся) помощь, оказанную в войне с франками и греками, и весьма учтиво, почти подобострастно, просил атабека забрать своих "турок" обратно в Сирию.

Подумав, что в речи еретика-фатимида по меньшей мере каждое третье слово сказано самим Иблисом, атабек ответил халифу, что сирийское войско д о л ж н о остаться в Каире из соображений безопасности его же, то есть халифа, державы. Свой ответ атабек отправил с тем, кого он считал одним из самых преданных своих подданных – Наимом ад-Дином Айюбом, отцом Юсуфа. Он надеялся, что, если везирь халифа стал слишком самонадеян, то, по крайней мере, сын Айюба склонит голову перед своим отцом и таким образом цепь истинного подданства будет наконец восстановлена без нарушения воли Аллаха. Наим ад-Дин Айюб двинулся в Египет во главе тысячного отряда сирийских всадников и большого каравана дамасских и халебских купцов.

Ожидая приезда отца, Салах ад-Дин велел богато украсить весь город и встретил отца с пышностью, достойной встречи самого атабека.

Как и предвидел атабек, Юсуф первым делом склонил голову перед отцом, которого очень любил и уважал, но затем, едва завершив приветствие, он сразу предложил отцу стать везирем вместо себя.

– Эта власть дожидалась тебя, моего отца, с тем же нетерпением, как и я сам ожидал твоего приезда в Египет, – сказал Юсуф.

Наим ад-Дин Айюб на несколько мгновений задумался и, пристально посмотрев сыну в глаза, ответил:

– Всемогущий Аллах не поставил бы тебя на это место, если бы ведал, что ты не годишься быть везирем. Не играй с судьбой, Юсуф.

– А что думает по этому поводу великий атабек, да пребудет с ним милость Аллаха? – полушепотом спросил Салах ад-Дин.

Наим ад-Дин Айюб невольно огляделся.

– Полагаю, в моем ответе заключено и его мнение, – со сдержанной улыбкой ответил он, намекая взглядом, что дело требует более подробного разговора и не на площади, среди воинов и пестрой толпы, а в более тихой, родственной обстановке.

Удивленный невиданными почестями, сам халиф выехал поприветствовать гостя, осыпал его драгоценными подарками и даже облагодетельствовал новым, почетным именем – аль-Малик аль-Афдаль, что означает Добродетельнейший Король.

– Первые правдивые слова халифа, которые мне довелось услышать, сказаны по твоему поводу, отец, – заметил Юсуф, когда они остались в семейном кругу, за толстыми стенами – Истинно, мне еще не доводилось видеть человека, обладавшего большими добродетелями, чем ты, отец... и большей преданностью великому атабеку.

– Ты сам заговорил о преданности, – со вздохом проговорил Наим ад-Дин Айюб.

– Мне здесь очень трудно понять, что заставляет великого атабека усомниться в моей преданности, – признался Юсуф. – По моему велению во всех мечетях Каира поминают его имя в пятничных молитвах. А ведь Египтом пока что правят еретики.

– То-то и оно. – Его отец предупреждающе поднял перст. – До Халеба доходят разные вести... и разные слухи. Издали может показаться, что ныне ты весьма усердно служишь еретику.

– Если засеял поле сегодня, не предвкушай наесться хлеба завтра поутру. Так ведь говорит пословица, – заметил везирь Юсуф.

– Но ведь у тебя теперь достаточно сил... Великий атабек не понимает, почему этот немощный и трусливый юнец до сих пор сидит на троне. Я слышал, что после победы над неверными египтяне восхваляют тебя как героя. За чем стало дело? – продолжал задавать вопросы Наим ад-Дин Айюб, а его сын видел, что устами отца вещает сам атабек и самые каверзные вопросы еще впереди.

– Здесь не достаточно одного беглого взляда, – покачал головой везирь халифа аль-Адида. – Здесь не достаточно прислушиваться только к гомону толпы. Египет – это очень глубокий омут, и не сразу разглядишь, какие крокодилы в нем водятся. Да, отец, здесь все еще правит династия еретиков. Но эти еретики – возможно, с помощью самого Иблиса или духов пустыни – привели Египет к процветанию. Здесь в руках не только самого халифа, не только его придворных и у купцов, но и в руках тысяч ремесленников сосредоточено огромное богатство, и в нем заключена сила куда большая, чем в любом войске. Я вижу, я чувствую, что опорой своего благополучия египтяне вольно или невольно считают халифа, каким бы слабым и малодушным он ни был. Если сегодня я возьму приступом дворец халифа и опрокину его трон, завтра со дна омута поднимутся такие чудовища, с которыми мне не совладать. Великий атабек не видит этого омута из далекого Халеба, отец.

Некоторое время Наим ад-Дин Айюб сидел в раздумьях, пощипывая бороду.

– Кстати о богатстве Египта, – как бы невзначай проронил он. – Легко понять, почему великий атабек волнуется. Он мог бы вдвое увеличить свое войско и напасть на франков, уже не опасаясь предательских ударов в спину. Приходит пора джихада. Медлить не достойно...

– Отец, я тоже поклялся Всемогущему Аллаху вести джихад против франков! – невольно повысив голос, изрек Юсуф. – И я поклялся Всемогущему Аллаху изгнать франков из Палестины. Если бы Всемогущий Аллах не принял моей клятвы, разве Он оставил бы мне жизнь?

У добродетельного Айюба приподнялись брови.

– Ангел Смерти приходил ко мне, отец, – уже тихим голосом добавил Салах ад-Дин. – И когда я повторял клятву, он всякий раз отходил, чтобы забрать душу другого.

– Ты говоришь о доблестном эмире Ширку, твоем дяде? – осторожно спросил Наим ад-Дин Айюб.

– Я не видел, к кому Асраил удалился от меня в ту ночь, когда скончался везирь Ширку, – сказал Салах ад-Дин.

– Мы слышали, что доблестный эмир поддался роскоши и стал вести невоздержанную жизнь, не достойную правоверного мусульманина, – проговорил его отец, брат покойного Ширку, хмуро сводя брови. – Возможно, его постигло наказание... Но я хочу напомнить тебе, Юсуф, что великий атабек всегда являл собой пример благочестия, ясный и сверкающий, как ограненный алмаз.

– Несомненно, великий атабек аль-Малик аль-Адиль Нур ад-Дин Махмуд – самый благочестивый из всех правителей на землях Пророка, мир да пребудет над ним, – искренне подтвердил везирь халифа-еретика слова своего отца.

Действительно, в ту пору лишь один из правоверных властителей, Нур ад-Дин, вел почти аскетический образ жизни.

– Его сердце горит стремлением к джихаду . Всемогущий Аллах велит ему скорее продолжит дело отца, – настойчиво внушал своему сыну посланец атабека. – Если у тебя еще не достает сил сместить халифа, то у тебя должно хватить ума прибрать к рукам хотя бы часть несметных богатств. Тот же Шавар даже в пору своих неудач без труда подкупал своих врагов и друзей, легко тратя на это не менее ста тысяч динаров в год. Даже такой суммы хватило бы атабеку, чтобы значительно укрепить свои силы.

Салах ад-Дин сделал гневный вид:

– Уж не думаешь ли ты, отец, что золото стало прилипать к моим рукам, стоило мне сделаться везирем?

Наим ад-Дин Айюб пристально посмотрел сыну в глаза и даже прищурился, словно ему пришлось вглядываться в яркий огонь.

– Аллах свидетель, такой гнусной мысли не могло появиться у меня в уме, – ответил он твердо.

– А у великого атабека? – полюбопытствовал Салах ад-Дин.

Добродетельный Айюб колебался одно мгновение.

– Что, как ни твоя бескорыстность подвигла его настаивать на том, чтобы ты отправился в Египет вместе с эмиром Ширку? – ответил он вопросом на вопрос и тут же добавил еще один: – Кто как не ты, Юсуф, мог предостеречь моего доблестного, но простодушного брата от опрометчивых шагов?

– Однако в этом деле меня в конце концов постигла неудача, – развел руками Юсуф. Верно, по этой причине великий атабек и расстроен. Когда он дал своему доблестному и преданному эмиру большое войско, то полагал, что эмир наведет в Египте новый порядок. Он не ожидал от него ни разгульной жизни... ни столь скорой кончины.

– По правде говоря, он так и сказал мне: "Самая большая оплошность, которую я пока совершил в жизни – то, что послал в Египет твоего брата", – тихо признался Наим ад-Дин Айюб своему сыну.

– Однако, посылая меня в Египет, великий атабек часто поминал древнее предание о "прекраснейшем Юсуфе", попавшем в Египет рабом и ставшем близким советником царя...– напомнил тот отцу.

– Ему казалось, что тебе, Юсуф, немного не хватает честолюбия.

– Значит, это вторая оплошность великого атабека? – усмехнулся Салах ад-Дин.

Наим ад-Дин еще больше нахмурился. Взяв с блюда финик, он сначала долго, совсем по-старчески жевал его, а потом еще дольше катал языком косточку.

– Аллаху виднее, – наконец обронил он ответ и только следом выплюнул косточку. – Могу сказать только одно: атабек доверяет тебе, как и прежде, но все же начинает беспокоиться... У нас много завистников, Юсуф, сам понимаешь.

– Отец, ты отказался стать везирем. Тогда становись моим главным казначеем, – внезапно просветлев лицом, решительно проговорил Салах ад-Дин. – Раз великий атабек послал тебя ко мне с увещеваниями, значит он доверяет тебе куда больше, чем мне. И это справедливо: у тебя перед ним гораздо больше заслуг. Если ты стаешь казначеем, то легко развеешь все его сомнения и тревоги и тем самым поддержишь честь нашего рода. А кроме того я хочу отдать тебе, как самому преданному слуге великого атабека, именно те города, которые, волею Аллаха, мне удалось отстоять от неверных. Я имею в виду Александрию и Дамьетту.

Наим ад-Дин Айюб замер и даже слегка побагровел.

– Ты очень сильно поумнел, Юсуф, с тех пор, когда мы виделись с тобой последний раз, – только и нашел он, что ответить на предложение сына.

В начале осени того же года Ангел Смерти пришел к брату великого атабека, Кутб ад-Дину, который правил Мосулом, и атабек сразу обратил свой взор на восток, отвернувшись от Египта. Теперь он получил возможность расширить и укрепить свою власть в роде и свои восточные пределы, а кроме того, положить конец спору за наследство, сразу же возникшему между его племянниками.

Снова весь мир пришел в движение. Как только атабек повернулся спиной к Палестине, король франков сразу же надумал самолично отправиться в Константинополь, чтобы подбить императора на новый поход против Египта.

А Салах ад-Дин получил возможность неторопливо, основательно укреплять свое положение в Египте. Однако он также решил "помахать знаменами", чтобы тем самым оттянуть опасную встречу в Константинополе, а, с другой стороны, укрепить свою славу воина джихада.. Своей главной целью он избрал франкскую крепость Айлу, которая, словно острие копья, находилась на южной оконечности Иерусалимского королевства и «упиралась» прямо в побережье залива Акаба, рассекая основной путь египетских паломников, совершавших хаддж в Мекку.

План Салах ад-Дина был весьма хитроумен. Он велел перебросить на западное побережье Суэцкого залива заготовки для кораблей, чтобы за короткий срок можно было спустить на воду целую флотилию, а сам с большим войском подступил к Даруну, франкской крепости, находившейся на юго-восточном берегу Срединного моря. Король Амори поспешил навстречу, прихватив по дороге гарнизон Газы, принадлежавшей в ту пору рыцарям ордена Соломонова храма. Франкам удалось опередить своих противников и войти в Дарун, усилив его защиту. Однако Салах ад-Дин тотчас же свернул с дороги и поспел к "ослабевшей" Газе. Он захватил город и освободил множество томившихся там мусульманских пленников. Надо признать, что возвышавшаяся над Газой крепость, несмотря на малый гарнизон, была очень мощной, и на то, чтобы овладеть ею, пришлось бы потратить немало времени и сил. У Юсуфа, однако, были иные планы. Столь же внезапно, как и появился в пределах франкских владений, он отошел назад, в Египет, послав отборную часть своего войска к заливу Акаба, куда уже двигались его корабли. Приступ крепости Айла начался стремительно как с суши, так и с моря, и гарнизон вскоре сдался. Священная дорога на Мекку была открыта для паломников.

Потеряв Айлу, "наконечник своего копья", король Амори, конечно же, не отказался от своей великой затеи призвать христианский мир в Крестовому походу в Египет, и весной следующего года отбыл в Константинополь. При этом, как и два года назад, он отправил горячее послание к правителям Запада. Принятые им чрезвычайные меры объяснялись еще и бедой, свалившейся на род иерусалимского короля. У его девятилетнего сына, Бальдуэна, обнаружились признаки проказы. Других сыновей у Амори не было, и он теперь понимал, что "крона" его династии вот-вот почернеет и отомрет прямо у него на глазах. Оставалось только старательно, очень старательно позаботиться о замужестве дочери, Сибиллы...

Вскоре везирь Юсуф получил из Константинополя несколько сообщений. Во всех говорилось, что император принял иерусалимского короля с радушием и что переговоры идут очень успешно: забыв о старых обидах, василевс Мануил вновь сулит франкам щедрую помощь, если те наконец соберутся с духом и решительно двинутся на Египет.

Но Салах ад-Дина гораздо больше тревожили вести из Сирии, которым он, как верноподданный слуга атабека, казалось бы, должен только радоваться. Нур ад-Дин ввел в Мосул, где после смерти его брата правил теперь один из племянников, весьма значительный гарнизон и по сути дела взял город в свои руки. Кроме того, он забрал себе еще несколько городов, ранее принадлежавших брату. Могущество атабека укрепилось настолько, что приходилось ждать от него по меньшей мере грозных повелений.

Чутье не обмануло Салах ад-Дина. Вскоре от атабека пришло воистину грозное послание, от которого уже было не отмахнуться, как от назойливой мухи. Атабек требовал, чтобы везирь египетского халифа выбросил из пятничной молитвы имя этого самого халифа-еретика, заменив его именем багдадского халифа аль-Мустади. Халиф Багдада происходил из династии Аббасидов, то есть потомков дяди пророка Мухаммеда, и правоверные сунниты считали его своим духовным главою. То, чего требовал атабек, можно было назвать переворотом, совершенным без оружия. Только великий факир мог отважиться на такой фокус, да и зрители должны были бы сидеть перед ним, как оцепеневшие кролики перед пастью удава, чтобы чудеса происходили перед их глазами, не вызывая страха и удивления.

О велении атабека первым узнал аль-Фадиль, а не ближайшие родственника везиря, самые верные приближенные – столь непростым показалось Юсуфу положение дел.

Аль-Фадиль, вызванный везирем через мгновение после того, как тот прочел последнее слово письма, огляделся, пристально посмотрел на апельсиновое дерево, росшее в саду, неподалеку от беседки, и как будто стал пересчитывать про себя желтевшие на нем плоды. Потом он тяжело вздохнул и покачал головой.

– Только не сейчас, малик. – Таково было мнение человека, лучше везиря знавшего, какие злые духи бродят по закоулкам дворца халифа.. – У меня есть сведения, что против тебя начинает готовиться новый заговор. Сведения скудные... а вернее смутные. Имена зачинщиков пока не известны. Как я понимаю, дело еще не дошло не только до первых, осторожных шагов, но и до первых решительных слов. Хуже всего то, что о н и , похоже, хотят привлечь к заговору ассасинов. Однако гонца в Масияф, к Старцу Горы*, еще не посылали. Он бы не ускользнул от меня... Надо выждать. Если имя халифа исчезнет из пятничной молитвы они станут опасаться, что вот-вот исчезнет и сам халиф. И тогда чего доброго решатся на отчаянный, непредсказуемый ход. Вот где таится самая большая опасность, малик.

Отец же везиря, явившийся в беседку сразу, как только аль-Фадиль удалился из нее, никак не хотел поддаваться предостережениям.

– Юсуф, ты сам становишься скрытен и осторожен, как всякий исмаилит, – сурово проговорил Наим ад-Дин Айюб. – И не говори мне, что у тебя еще мало сил. Я прекрасно вижу, сколько у тебя сил. Хуже другое. Египет – как анаша. Он всем без разбора одурманивает голову. Похоже, и ты поддался дурману. Ты, правоверный мусульманин, боишься восстановить здесь истинную веру. Ты боишься исполнить волю Аллаха.

– Тебе, отец, доподлинно, как ангелу, известна воля Аллаха? – сдерживая нарастающий гнев, вопросил Салах ад-Дин.