Текст книги "Седьмая свеча"
Автор книги: Сергей Пономаренко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Глебу вспомнились слова из песни Высоцкого: «С агрономом не ходи – ноги поломаю, можешь раза два пройтись с председателем».
– Это был отец Оли? – спросил он.
– Нет. У нее начался роман с председателем, – Глеб усмехнулся, – а агроном скоропостижно умер. Естественной смертью – сердце схватило. И роман этот начал набирать обороты, жена председателя стала потихоньку собирать вещи – жизнь дороже. Но тут председатель проштрафился: ревизия обнаружила значительные злоупотребления, в особо крупных размерах, и он попал в тюрьму на пятнадцать лет.
– И через шесть-девять месяцев родилась Оля, – попробовал продолжить историю Глеб.
– Неправильно. До рождения Олечки оставалось еще восемь лет. За это время Ульяна сменила двух мужей, или не мужей – один Бог знает. Прости меня, Господи, что упоминаю имя твое всуе.
– Да, видать, теща была женщиной веселого нрава, – усмехнулся Глеб.
– Как сказать. Она всегда была однолюбкой и оставалась верной мужчине, пока тот был жив.
Глеб вздрогнул.
– Вы хотите сказать, что все они умерли? – У Глеба даже пересохло в горле, настолько он серьезно все это воспринял.
– Нет, не все. Некоторые уезжали – в командировку, на заработки, погостить к родственникам – и больше не возвращались. Иногда присылали письма, а иногда нет.
– Не хотите ли вы сказать… – и Глеб замолк.
Высказать вслух такую мысль о покойной, когда ее тело еще не предано земле, было кощунством.
– Нет, ничего не хочу сказать. – Маня криво усмехнулась. – Ведь когда с ними что-нибудь случалось, ее близко не было. Все случаи можно было объяснить естественными причинами. Инфаркт, пневмония, рак. Один, правда, заснул в поле после обеда, а тут комбайн стал собирать гречиху в валки. Самое интересное другое: липли к ней мужчины, тянуло их, как пчел на мед. Не боялись, что с ними случится то же, что и с предшественниками.
– А отец Ольги как умер? – спросил Глеб.
– А он не умер, по крайней мере, не здесь. Он дольше всех жил в законном браке с Ульяной, а когда Олечке было четыре года, подался на заработки в Сибирь, там и остался. Вначале письма присылал, потом перестал. Сибирь огромная, поди сыщи. А развод они так и не оформили.
– А после него тоже мужчины погибали? – спросил он.
– Ой, вы себе такое в голову вбили! Да никто же не погибал, разве что под комбайном, и на рыбалке был случай, но это все совпадения. Водка проклятая губит: как напьются мужики, так им море по колено, и тут их поджидают всякие случайности. А так все естественные смерти, болезнь кого хочешь найдет, – вдруг изменила тон Маня и даже внешне преобразилась.
– Слишком много случайностей, – пробормотал Глеб. – И никто этим не заинтересовался?
– Интересовались, и не один раз, и все удовлетворились тем, что совпадения это, случайности. Редко, но бывает.
– А люди что говорили об этих совпадениях? – допытывался Глеб.
– Ну что люди могут сбрехать о ближнем своем? Ведьма, говорили. Мужиков привораживает, а потом порчу на них насылает, наговоры разные делает. Питается этой… их биоэнергетикой, а как надоест, ищет новую жертву.
Разительная перемена в тоне разговора вызвала у Глеба недоумение. Отчего эта вроде бы умная женщина стала паясничать?
– Взять того же отца Олечки – был младше Ульяны на десять лет, а та родила почти в пятьдесят. А мужики как мотыльки на огонь. Летят и горят. И еще люди говорят, что быть беде в течение сорока дней, пока душа ее не покинет землю. Пакостей натворит агромадных. А что и с кем может произойти, никто не ведает, один бес знает.
Тут Глеб с удивлением заметил, что Маня вдрызг пьяная и у нее еле поворачивается язык. Всего несколько минут назад была совершенно нормальным человеком, и вдруг развезло?
Словно в подтверждение мыслей Глеба она, вдруг охрипнув, предложила:
– Давай выпьем по одной? – и потянулась за графином.
Глеба передернуло. Не так давно он допускал фривольные мысли в отношении ее, а сейчас перед ним чуть не падала со стула пьяная баба. Она налила в стопки водки и залпом выпила. Глеб последовал ее примеру. После всего услышанного ему очень хотелось напиться и забыться до рассвета, к тому же он боялся не уснуть на новом месте. Она налила еще по одной, выпила и, подмигнув, сказала:
– Знаешь, а ведьмовство ведь передается по материнской линии, от матери к дочке. Не боишься, что Ульяна успела передать свои секреты Ольге? Ну, мне пора. Пойду посижу возле Ульяны, посторожу ее, подготовлю в последний путь. А ты поспи, если сможешь. – Хихикнула, рыгнула и, тяжело поднявшись, не оборачиваясь, вышла из дома.
Глеб решил ее не удерживать. Оставаться вдвоем с пьяной бабой в доме ему не хотелось. «Лучше в собеседники взять графин с прозрачной жидкостью, благо, ее осталось изрядное количество, и напиться, как еще никогда не напивался, чтобы забыться тяжелым сном до самого утра», – рассудил он.
Проспать до самого утра ему не удалось. Посреди ночи – по крайней мере, было еще темно, а он не помнил, куда засунул часы, когда ложился, – он проснулся по естественной нужде. Мочевой пузырь разрывался, голова раскалывалась от боли, а во рту было как на поле после удобрения органикой. Хуже всего было то, что он не запомнил, где в комнате находится выключатель. Искать в темноте разбросанную с вечера одежду (он помнил, как раздевался, но смутно) было почти нереально. Но он рискнул. Опрокинул подряд два стула, натолкнулся на стол и остановился, когда приятно, мелодично зазвенел звоном хрусталь за стеклом серванта. Выходит, он не пошел спать в другую комнату, а остался в гостиной и прилег на софу. Хотя он вроде бы помнил, как, пошатываясь, перешел в другую комнату, на ходу стягивая с себя одежду, но потом произошел обрыв памяти. По-видимому, ему все только пригрезилось, ведь он не помнил, где там расположен выключатель, но где он в гостиной, знал точно. Стоять в одних трусах на ледяном полу было очень холодно, и он решил укутаться теплым одеялом. К своему ужасу, он почувствовал, что совсем потерял ориентацию и теперь не может найти софу! Холод и позывы к мочеиспусканию боролись между собой за монополию над ним, вытеснив на время головную боль на задний план. Темнота не отступала, а он надеялся, что глаза к ней привыкнут. Отбросив мысль найти одеяло и мечтая лишь о том, чтобы испытать облегчение, освободив мочевой пузырь, он нащупал стену и начал осторожно передвигаться вдоль нее, надеясь таким образом найти или выключатель, или дверь в коридор, где стояло заветное ведро, или, в крайнем случае, выйти на улицу. Вскоре он и в самом деле нащупал дверной косяк и, мысленно моля Бога, чтобы это не оказался вход во вторую комнату, прошел в дверной проем. Насколько он помнил, шага через три слева от него должен быть газовый котел и рядом с ним плита, и там, на полу, – вожделенное ведро. Глеб оторвался от стены и пошел вперед, мысленно рассчитав маршрут. Он все еще ничего не видел, поэтому закрыл глаза и вытянул перед собой руки – ему показалось, что так проще ориентироваться в темноте. На десятом шаге он засомневался, на двадцатом ужаснулся, а дальше просто шел, ни о чем не думая. Коридор, насколько он рассмотрел его при свете, имел от силы пять-шесть шагов в длину и заканчивался верандой. Значит, он прошел его двойную, если не тройную длину, но так и не добрался до выхода. Никакие спасительные мысли в голову не лезли, поэтому он сделал еще несколько шагов, но так и не достиг желаемого. Внезапно он почувствовал, что ступает по мягкому ковру. Он наклонился и, к своему удивлению, на ощупь определил, что это трава. Ему стало легче. Выходит, дверь из коридора на веранду и наружная оказались открытыми, и он незаметно вышел на улицу, хотя странно, как это он не почувствовал, что спустился с крыльца, не ощутил холода снаружи? Он решил не обращать внимания на эти детали сейчас, когда мочевой пузырь изнемогал от желания освободиться.
Тугая струя ударила в дно пустого ведра, которое, по-видимому, находилось на весу, а возможно, его кто-то держал! Но Глеба уже ничто не могло остановить, и только испытав облегчение, Глеб осторожно нащупал ведро и, к своему ужасу, наткнулся на холодную руку, держащую его! Мысли спутались, заметались: кто этот человек, который услужливо держит ведро? Специально он это делает или просто так получилось? Он должен его благодарить или извиняться?
Глаза у него были по-прежнему закрыты, словно таким образом он мог сильнее сгустить вокруг тьму и сделать себя невидимым.
– Извините, то есть спасибо… это я случайно, такая темень… заблудился я… проклятие, ни один фонарь не горит… – залепетал он что-то несуразное.
– Глебушка, сколько раз я тебе говорила: не езди по живому на машине, не мочись на траву, она может пожелтеть и погибнуть! – Глеб узнал голос тещи и снова стал извиняться.
– Извините меня, пожалуйста, я больше не буду, Ульяна Павловна, – он наконец вспомнил ее отчество.
– Можешь называть меня мамой, Глебушка. Мы же с тобой родня. Конечно, не будешь ездить по траве, уж я за этим прослежу! И с рыжей ты продолжаешь встречаться, – упрекнула она его.
– Неправда, не встречаюсь я с ней больше! – крикнул Глеб и, вспомнив мертвое бледное лицо тещи, лежащей на диване, певчих, свечи, бросился назад.
Глеб лежал на кровати, закутавшись в ватное одеяло, и ему очень хотелось в туалет. Странный кошмарный сон наконец отпустил его сознание. По-прежнему густая темень окружала его. Он привстал и опустил ноги на холодный пол. Поискал в темноте одежду, но не нашел. Его стала бить дрожь, скорее нервная, чем от холода. Неужели этот сон сейчас обернется явью? На ощупь определил, что лежит на металлической кровати, а не на софе, и успокоился. Значит, он находится во второй комнате, а не в гостиной. Когда встал с кровати, она страшно заскрипела, нарушив тишину, и он испуганно замер. Хотя никого скрип не мог разбудить, ведь он должен быть в доме один. Маня сказала ему перед уходом, что до утра не вернется.
Он сделал несколько простых гимнастических упражнений, чтобы немного согреться. В соседней комнате послышались легкие шаги. Глеб почувствовал, как у него в прямом смысле волосы на голове встали дыбом. Он все еще надеялся, что это только слуховая галлюцинация, но шаги неумолимо приближались. Мрак в комнате нарушил крохотный огонек свечи, которую держало в руках нечто белое и длинное. «Погребальный саван!» – догадался Глеб, лишился дара речи и чуть не потерял сознание. Привидение приблизилось, погребальный саван развевался, смутно очерчивая фигуру, но лицо оставалось в тени. Сердцу стало тесно в груди, легкие сковал спазм.
– Извините, Глеб, но в это время у нас отключают электричество. Идемте, я вас проведу, – заговорило привидение голосом Мани, и Глеб облегченно вздохнул.
– Спасибо, а то я как-то потерял ориентацию, – сказал он, и ему стало стыдно, так как голос его дрожал – нервное напряжение еще не полностью спало. – Продрог чертовски, слышите, даже голос дрожит, а одежду не могу найти.
– Не волнуйтесь, я быстро проведу туда и назад, не успеете замерзнуть, – шепнула Маня и, взяв его за руку, повела за собой.
Рука была горячая и чуть влажная. Женщина шла довольно быстро, и Глеб удивился тому, что слабый огонек свечи выдерживает их темп движения. Вдруг она резко остановилась, и он налетел на нее и непроизвольно обхватил свободной рукой. Сквозь тоненькую рубашку он ощутил упругое горячее тело, и его сразу бросило в жар. Ночная рубашка спереди была с большим вырезом, и его рука скользнула по голой груди, слегка задев ее вершину, мгновенно отвердевшую. Женщина тихо вскрикнула от возбуждения и развернулась к нему лицом, на секунду задержав рукой его руку на своей груди. Глебу, испытывавшему сильное возбуждение, показалось, что на женщине, несмотря на холод в доме, ничего под рубашкой не надето. Чтобы проверить свое предположение, он провел рукой по ее спине до поясницы и убедился, что прав. Она задрожала и тесно прижалась к нему, обвив его руками. Он обнял ее за талию и тут с удивлением почувствовал, что она падает, увлекая его за собой. Не успев толком испугаться, он оказался на ней и услышал, как под тяжестью их тел тихо скрипнула софа. Не оставляя ему времени на размышления, она опытной рукой освободила его от трусов, майки и начала жадно ласкать, приведя в состояние, близкое к эйфории. Забыв обо всем на свете, он предался с этой женщиной сумасшедшему сексу.
Глава 2
Глеб почувствовал, что замерзла нога, торчащая из-под одеяла, и проснулся. Он лежал на кровати в спальне, в трусах и майке, закутанный в красное ватное одеяло, на котором был старый пододеяльник. Через открытую дверь заглядывало серое утро. Комнатушка, служившая хозяйке спальней, была невероятно крохотной, здесь помещались только большая железная кровать с пружинной сеткой и полированными шариками на спинках и маленький одежный шкаф. Вначале Глебу показалось, что окон нет, но потом он понял, что единственное окно, закрытое ставнями, почти полностью загородил шкаф. Комната была очень узкая, похожая на нишу. От дыхания изо рта вырывался пар. Одежда Глеба громоздилась живописной кучей прямо на полу, возле шкафа.
Чертыхнувшись, Глеб соскочил с кровати и быстро оделся, мечтая о горячем чае. В доме царила тишина. В гостиной софа была сложена, Мани не было, и ничто не указывало на то, что не так давно они вдвоем на ней были охвачены необузданной страстью. На столе заманчиво поблескивал графинчик, в котором оставалось еще немного водки, но Глеб хмуро отвел от него взгляд. Возможно, ему придется с утра сесть за руль, а когда от тебя несет алкоголем, по закону подлости можно запросто напороться на гаишников. Вспомнив о запахе изо рта, он решил взять в машине туалетные принадлежности. «Да и побриться не помешает, – подумал он, проведя рукой по подбородку. – Правда, у некоторых народов в дни скорби родственники покойника не бреются, не причесываются, но у нас это не принято». Выйдя во двор, он увидел Маню, входившую через калитку. Она по-прежнему была одета в куртку-фуфайку и черный платочек.
– Доброго вам здоровья, – поздоровалась она. – Хорошо, что встали, а то я за вами. Сейчас придут копачи завтракать, и вас заодно накормлю. Еще надо будет поехать в колхозную камору – мясо выписали, нужно получить, а в одиннадцать заехать за пампушками к бабе Кате.
Ничто в ее поведении не указывало на то, что она разговаривает с мужчиной после ночи страсти. Лишь под глазами у нее появились синеватые отеки после бессонной ночи. Такое поведение Мани задело Глеба, и он иронично спросил:
– Ну, как прошли ночные бдения у гроба покойницы?
– Да как… Ни на минуту не удалось сомкнуть глаз. Целую ночь бабы приходили, прощались, будто другого времени у них не будет. А в пять утра надо было печь растопить – пирожки решили испечь с капустой и картошкой. А Олечка, сердешная, так на стуле и заснула, на рассвете. Решили ее не будить, а я за вами, позвать, значит, завтракать, – затараторила она, словно не заметив намека в его словах.
Глеб от изумления чуть было не открыл рот. Допустим, вначале ему приснился стопроцентный сон-ужастик, но второй сон был настолько реальным, что Глебу даже захотелось обмыться. Неужели он бредил? С ее слов, она целую ночь провела в доме покойницы, но с кем же тогда он ночью занимался любовью? Да и по манерам и разговору она мало напоминала вчерашнюю Маню, не ту, какой она была ночью, потому что тогда разговоров почти не было, но и не ту, которая вечером рассказывала историю жизни тещи, а потом, странно опьянев, ушла.
«Может, я занимался сексом с ней во сне? До сих пор помню упругое, налитое силой и здоровьем тело, удивительную, манящую нежностью кожу. Хотя кто разберет, что у нее под этой одеждой? Наверное, все-таки приснилось. Ночью она легонечко шла по полу, а теперь еле двигает ногами. Взять и в упор спросить Маню, трахался я с ней ночью или нет?»
– Да, – сказала Маня, и Глеб остолбенел. Ведь он всего лишь подумал, а не вслух задал вопрос.
– Что – да? – переспросил Глеб.
– Вы такой рассеянный сегодня, Глеб. Вы только что спросили меня: не смогу ли я помочь все приготовить для панихиды на девять дней, и я согласилась.
– А как я спрашивал, вслух или мысленно? – уточнил ошалевший Глеб.
Маня звонко рассмеялась, потом прикрыла рукой рот и сказала:
– Господи, прости – в такой день смеяться! Ну конечно вслух – мыслей не читаю, я ведь не бабка Ульяна. Странный вы сегодня какой-то. Идемте быстрее, наверное, уже копачи пришли.
С давних времен в селах чтят традиции и соблюдают обряды уже несуществующей общины. Тогда все делалось сообща: радовались, трудились и печалились вместе, особенно ярко это проявлялось во время самых значительных деревенских событий – на свадьбах и похоронах. Эти два таких разных события имеют и что-то общее, это относится к их организации. Хотя каждому из них присущи определенные ритуалы, знаки, фетиши, традиционно и свадьба, и похороны безразмерно растягиваются во времени, сопровождаются громадным потреблением пищи и спиртного.
Похороны собирают множество людей, которые сочувствуют, жалеют покойника, как никогда при его жизни. Если бы все добрые, хорошие слова, звучащие на поминках, могли реально повлиять на жизнь ныне покойного, может, и похороны не пришлось бы устраивать.
Копачи уже чинно расселись за столом, всем своим видом показывая, как важна их миссия. Их было восемь человек, и все они никуда не спешили. Глеб, который позже их сел за стол, успел позавтракать и несколько раз проделать маршрут двор – дом – улица – дом. Наконец копачи поднялись, взяли «сухой паек» – внушительный сверток с провизией и два литра водки в стеклянной трехлитровой банке – и отправились копать могилу. Глеб отметил про себя некоторую странность в поведении отдельных женщин. Они украдкой на него посматривали и быстро отводили глаза, когда встречали его взгляд, а две молодухи, забыв, где находятся, даже захихикали. Особенно не переживая по этому поводу и сочтя хихиканье следствием прирожденной глупости или смешливости, он наконец увидел жену, подъехавшую на старенькой «ауди» соседа, жившего напротив. Тот, как галантный кавалер, вышел из машины, обошел ее и, повозившись с дверцей, выпустил Олю, окинув Глеба ненавидящим взглядом. Глеб чуть было не почесал затылок, недоумевая, когда же он перешел дорогу этому черноглазому сорокалетнему брюнету, с которым в редкие посещения тещи только коротко здоровался? Знал, что тот живет вдвоем с незамужней сестрой, имеющей нескладную фигуру и обилие мужских гормонов, о чем свидетельствовали обесцвеченные усики и плохо выщипанные волоски на подбородке. Глеб быстро подошел к ним и чуть было не отшатнулся, увидев горящие злостью глаза Оли.
– Что случилось? – спросил он, охваченный плохим предчувствием.
– Это я хотела бы знать, где ты вчера так набрался, что такое вытворил на похоронах моей матери! – змеей прошипела Ольга.
– Не понимаю, о чем ты? – удивился Глеб, с ужасом ожидая позорного разоблачения в связи с Маней и виновато пряча глаза.
«Чем черт не шутит, может, чудесный дар ее матери передался и ей?» – подумал он.
– Это до какого состояния надо было упиться, чтобы в такой день выйти вечером во двор в одних трусах, в невменяемом состоянии! Даже язык не поворачивается сказать, что ты сделал. – Последовала глубокая пауза. – Ну так вот: ты помочился в ведро, в котором соседка, за неимением корзины, принесла продукты… Хорошо, что оно было уже пустое. Я от тебя такого не ожидала. Ну, приходил, бывало, выпивши, но в таком состоянии… – Оля замотала головой, словно пыталась отогнать вчерашние воспоминания.
У Глеба сердце оборвалось и стало холодно в груди. Относительно спокойный тон Оли его лишь еще больше испугал – лучше бы она на него накричала, даже стукнула, он бы стерпел, а этот тон означал, что разборки будут потом, и серьезные.
– Ты мне не поверишь… – начал оправдываться Глеб, но она его резко оборвала:
– Я верю собственным глазам. Где ты вчера так набрался? У тебя же здесь вроде дружков нет, да ты никогда и не стремился приезжать в село к матери. Боялся ее, как черт ладана, – она говорила уже раздраженно.
– Да я выпил вчера у Мани всего три стопки водки, будь они неладны.
– У кого, у кого? – Глаза Оли сузились от злости.
– У Мани. Она сказала, что ты сама определила меня к ней на ночь, чтобы я под ногами не болтался, – жалобно сообщил Глеб.
– Мне вчера было не до тебя! Извини, но у меня умерла мама, если ты этого еще не понял, – ледяным тоном произнесла она. – Я думала, что ты сам определишься, где ночевать, а если бы последнюю ночь провел, как положено, с мамой и со мной, то тебя бы не убавилось. Ладно, после разберемся, что и как. – У Глеба екнуло сердце. – Единственное запомни: Маня последний человек, через кого я стала бы тебе что-либо передавать!
– Извини, Олечка, ведь я ничего этого не знал, – заскулил Глеб.
– А тебе и не надо. Ладно, хватит. Занимайся делами. Подойдешь к бабе Марусе – вон она стоит с палкой – узнаешь, куда надо ехать и что делать. Со двора – никуда, только по поручениям!
– Хорошо, Олечка. Бегу.
– Постой, – она бросила испытующий взгляд на Глеба. – Если она будет тебя соблазнять, вспомни хотя бы, что ей через два года шестьдесят, она ровесница твоей покойной матери.
– Баба Маруся нимфоманка? А на вид я дал бы ей все семьдесят! – Глеб усмехнулся.
– Не она, а Маня. Ей пятьдесят восемь годков в июле стукнуло, – со злостью сказала Ольга и, круто развернувшись, вошла в дом.
Неожиданно Глеба стало тошнить, и он побежал за дом, где находилась деревянная уборная.
Глава 3
К часу дня все приготовления к похоронам были закончены. Во двор занесли хоругви и мощные деревянные носилки с ручками по бокам, которые украсили цветами, лентами и платками – на них должны были нести гроб. Кладбище находилось недалеко, и к нему предполагалось идти пешком.
Баба Маруся нашла Глеба на огороде, возле старого высохшего колодца, напротив бани. Он сидел на начавшем осыпаться бетонном кольце и от нечего делать смотрел вверх. По серому небу медленно проплывали тяжелые черные тучи, словно вражеские бомбардировщики, выискивающие цель на земле, чтобы извергнуть свой боезапас. Он жаждал этого дождя, будто тот мог смыть свинцово-мышьячный осадок, оставшийся у него на душе после разговора с Олей. Ему стало казаться, что люди пришли сюда не столько отдать последние почести покойнице, сколько поглазеть на него.
«Вон тот белобрысый длинноносый приехал из столицы и нажрался до чертиков, а после голышом ходил по селу, никого не видя, и даже…» – дальше только шепот и сдержанное хихиканье чудились ему в каждом шорохе и звуке человеческого голоса. Поэтому, выбрав момент, он сбежал сюда, на огород, чтобы не вздрагивать, почувствовав на себе чей-то любопытный взгляд, и все время не краснеть. Недаром утверждает старинная пословица – на воре и шапка горит! Если бы не слова Оли, он бы до сих пор считал, что ночные события были только сном, настолько нереальными они казались ему днем. Он снова перевел взгляд на грозное небо и решил все послать к черту. Холод, постепенно сковывающий его тело, был приятен, как бы отдалял его от недавних неприятных событий.
Бревенчатая баня с вечно закрытой дверью чем-то манила его, словно в ней скрывалась тайна, способная пролить свет на те события, которые произошли с ним ночью. Он вспомнил, что, сколько раз сюда ни приезжал, всегда видел на двери бани мощный замок. Его робкие намеки, дескать, неплохо было бы попариться, теща пропускала мимо ушей, лишь один раз она вскользь пояснила, что в бане свалены горы непотребного хлама.
«Эх, если бы сейчас я мог попариться, сбросить с себя все эти отрицательные эмоции, тогда и чужие взгляды не липли бы ко мне, – подумал он с тоской. – Толку от холодной бани как от козла молока. А жаль».
– Вот куда ты забрался! – задыхаясь, воскликнула баба Маруся у него за спиной.
Он даже вздрогнул от неожиданности и сразу почувствовал, насколько замерз. Поднялся, и оказалось, что он на две головы выше маленькой старушки.
«Чего ее сюда принесло? Может, и она будет мне выговаривать за ночные события?» – подумал он.
– Батюшки до сих пор нет, а похоронить Ульяну надо до захода солнца. Наверное, поезжай к нему домой и привези его сюда. Вчера вечером его предупредила Дуняша. Иль случилось чего – может, он захворал? У тебя автомобиль, быстро смотаешься туда и обратно, – озабоченно говорила баба Маруся.
– Я не знаю, где он живет. Пусть кто-нибудь покажет.
– Да тут недалече. Мимо дома Бондаря, там повернуть, проехать до Дмитренков, а там в провулочек, к ставку. Это напротив кладбища, только с другой стороны.
– Я никого здесь не знаю и совсем не ориентируюсь. Буду блуждать неизвестно сколько. – Глеб отрицательно замотал головой.
– Ладно, идем. Сейчас определю тебе попутчика.
Они медленно прошли по чисто убранному огороду. Можно было подумать, что хозяйка знала собственную судьбу и поторопилась все убрать, чтобы не добавлять хлопот наследникам и соседям. Когда они подошли к калитке, ведущей во двор, баба Маруся крикнула:
– Манька! Поди сюда, быстро!
Глеб готов был провалиться сквозь землю. Про себя шептал, словно заклятие: «Только бы не она! Только бы не она!»
– Манька, надо съездить к батюшке, а то он припаздывает. Глебушка не знает дороги, поедешь с ним. На автомобиле. – Баба Маруся одновременно говорила тоном приказным и вопросительным. Сказано было так, что вот надо, и все, и в то же время слышалось: а вот можешь ли ты?
– Отчего не съездить, съезжу. Вы не против, Глеб? – спокойно спросила Маня и посмотрела ему прямо в глаза.
Он сразу опустил взгляд. На старуху она совсем не была похожа, ощущалось в ней что-то неспокойно-манящее. Отказаться неудобно, он не находил никакой явной причины. «И что здесь такого: ведь она только покажет дорогу, чтобы мы вовремя привезли батюшку на похороны», – лихорадочно подумал он и вслух произнес:
– Конечно нет. Поехали. – И, не оборачиваясь, направился к машине.
Вначале ехали молча, но вскоре Глеб набрался смелости и посмотрел на нее. Здоровый цвет лица, никакой пигментации, свойственной пожилым, и на предательском лакмусе возраста – шее и руках – отсутствуют морщины. Больше сорока лет никак не дашь. Может, Оля пошутила? Тут он обратил внимание, что Маня вроде и смотрит вперед, но улыбается немного с ехидцей (зубы белые, красивой формы!), мол, что, доволен наблюдениями? Глеб вздрогнул и, непонятно почему, покраснел.
– Здесь нам надо поворачивать направо, – сказала она, – хотя мы едем, по всей видимости, напрасно.
– Почему? – удивился он, тормозя и резко поворачивая – о повороте она предупредила немного позже, чем следовало. – Почему мы едем напрасно? – повторил свой вопрос.
– Не придет батюшка на похороны Ульяны, – пояснила она. – А здесь снова направо, – она опять поздно сообщила ему о повороте.
– Желательно говорить заранее, где надо будет поворачивать, – и как бы ни к кому не обращаясь, в пространство салона Глеб снова спросил: – Так почему?
– Теперь только прямо. Увидишь, – кратко ответила она.
Глеб вздрогнул – она первый раз за все время обратилась к нему на «ты». Что бы это значило?
Грунтовая дорога вырвалась из окружения всевозможных заборов и домиков, прячущихся за ними, покрытых камышом и блестящим оцинкованным железом, и свободно протянулась вдаль, словно прочерченная под линейку. Позади слева остались серо-унылые двухэтажные многосемейные коттеджи, а справа – огороды, за которыми виднелось кладбище. Мрачный вид черных, освобожденных от растительности участков и кладбищенские кресты сразу за ними наверняка не добавляли оптимизма жителям коттеджей, чьи окна выходили на эту сторону.
– Возле следующего дома остановитесь. – Глеб послушно нажал на педаль тормоза в указанном месте, и раздался неприятный скрип.
«Надо будет при случае посмотреть на тормозные колодки, по всей видимости, пришло время их менять», – подумал Глеб, выходя из автомобиля. Маня, раньше его энергично выбравшаяся из машины, была уже возле входной двери и, не оглядываясь, вошла в дом, громко хлопнув дверью. Глеб в недоумении остановился. Идти вслед за ней или подождать снаружи? Решил, что, раз уж он здесь, все-таки следует войти.
Коттедж был рассчитан на четыре квартиры: две на первом этаже, две на втором. Квартиру священника Глеб определил очень просто – по широко распахнутой двери и стоящей возле нее Мане, ведущей тихую беседу через порог с полной женщиной, одетой в простое темное платье. Увидев Глеба, женщины замолчали. Матушка была еще молодой женщиной, на вид ей было гораздо меньше тридцати, но ее чрезвычайно бледное рыхлое лицо с множественными гнойничками на лбу и щеках, обрамленное черным платочком, было болезненным. Он поздоровался с ней и вопросительно посмотрел на Маню, чувствуя себя очень неуютно, будто помешал им в чем-то чрезвычайно важном.
– Матушка Софья сообщила, что отец Никодим уехал в соседнее село и будет поздно, поэтому на похороны не успеет. Предложила нам взять землю с могилы, он ее завтра освятит и запечатает могилу, – пояснила Маня.
Попадья жалобно смотрела на Глеба, как побитая собака, словно прося пощады, и того от ее взгляда передернуло.
– А разве ему не сообщили вчера, что Ульяна Павловна умерла и ее надо подготовить в последний путь? – неожиданно для себя грозно спросил Глеб женщину в черном.
У той скривилось лицо и на глазах выступили слезы.
– Вероятно, очень важное дело вынудило отца Никодима отправиться в путь, на то воля Господня, и не нам его судить, – то ли иронизируя, то ли защищая попадью, почти нараспев произнесла Маня.
Попадья заплакала, перекрестилась и неожиданно захлопнула перед ними дверь.
– До свидания, – насмешливо бросил Глеб двери, обитой черным дерматином. «Тьфу ты, черт, да разве свидания с ней я желаю? Глаза б мои не видели ее вместе с батюшкой», – подумал он.
Молча вдвоем вышли и когда устроились в автомобиле, Глеб не выдержал:
– Маня, вы можете мне объяснить, что здесь происходит? Я к вам в село приезжаю не первый раз, всегда все было нормально, но сейчас творится, – он даже схватился за голову руками, широко растопырив локти, – черт знает что!
– О чем вы? – невозмутимо спросила Маня, насмешливо глядя ему прямо в глаза, но он не отвел взгляда.
– У меня такое ощущение, что происходящее – не похороны, а какой-то балаган. Со мной непонятные вещи творились ночью, – сказал Глеб и сразу покраснел, но продолжил: – С ваших слов, батюшка не желает являться на эти похороны, попадья какая-то чудная, – он, запнувшись, поискал подходящее слово, – словно пришибленная.
– Неужели заметно? – весело спросила Маня.
– Не только это, – разозлился Глеб, – но и… – Он запнулся, потеряв мысль.
