Текст книги "Ванька 11 (СИ)"

Автор книги: Сергей Куковякин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Глава 20

Глава 20 Беда

– Ваши?

Сормах выложил на мой стол пару пузырьков. Содержимое их уже было использовано.

– Добрый день.

Я, в отличие от военного коменданта Парижа, не забыл поздороваться. Взял пузырьки, повертел их в руках.

– Наши.

Стеклянные емкости имели маркировку института Пастера трёхнедельной давности. Именно тогда вакцина для предупреждения оспы была в них упакована.

– Не добрый, Нинель, совсем не добрый…

На Сормахе лица не было.

– Что случилось? – тревога Сормаха передалась и мне, прекрасное настроение в один момент улетучилось.

– Третий китайский батальон вповалку лежит. Кто прививался, всё заболели.

У меня сердце упало.

– Как заболели?

– А, вот так. Поленом об косяк… Обсыпало всех…

Обсыпало… Так, так, так… Инкубационный период у оспы чаще бывает до двух недель, может продлиться и три, но это – редко. Далее у зараженного человека температура поднимается, появляется головная боль, озноб, слабость, боли в мышцах и поясничной области. Ну, конечно, и высыпания. Про них Сормах и говорил. Обсыпало де солдат из Третьего китайского батальона.

Господи, воля твоя! Что же это такое!!!

Процесс вакцинации против оспы давно и хорошо отработан, проблем никаких быть не должно. Наркомздрав ещё в прошлом году утвердил обязательную вакцинацию и ревакцинацию против оспы гражданского населения и в армии, всё ровненько было, а тут такое…

Нет, бывают и осложнения, но не так часто и не в таком количестве разом.

– Что творите, Нинель! Что творите!

Сормах на меня как на врага народа смотрел. Готов был на лоскутки порвать.

– Погоди, давай разбираться будем. Сейчас к китайцам твоим съездим, я сам всё посмотрю.

Комендант Парижа мне кивнул и двери двинулся. Не подождал меня даже.

С минус второго этажа в холл института мы вышли вместе – Сормах, я и два моих охранника. Без них мне выход в город или ещё куда был Крыленко запрещен.

– Заводи, – буркнул Сормах своему водителю.

Больше никого в его автомобиле не было. Во как, не боится комендант ездить без охраны.

До китайцев мы домчались быстро и сразу в казарму прошли после некоторых предохранительных мер.

Батальон, это только по названию было. Сотни человек тут нет. Ну, хоть это хорошо…

Насчёт вповалку, знатный большевик приврал. Китайцы по казарме слонялись, на ногах были, а вот высыпания у солдат – они имелись.

Мой осмотр выявил мелкие розеолы, переходящие в папулы и везикулы с множеством камер. Кожа вокруг них была гиперемирована, а если по-простому – покраснела. Китайцы имели высыпания на лице, туловище, конечностях. Мля, картина маслом…

– Оспа, – озвучил я очевидное.

Вскоре всё это дело нагноится, опять прыгнет вверх у болеющих температура, китайцы уже разгуливать по казарме не будут – плохо им станет.

– Никого из казармы не выпускать, ввожу карантин.

Я повернулся к Сормаху, он во время моего осмотра рядышком топтался.

– Карантин – понятно. Из-за вас всё дело? После вакцинации?

– Похоже – так…

Не должно такого быть! Что-то здесь не ладно.

Разбираться срочно нужно, дело на диверсию смахивает…

Вакцина, которую сейчас институт Пастера производит и в других местах делают – живая. Препарат содержит в себе вирус, выращенный на коже телят. Защищает она привитого лет на пять, это в самом лучшем варианте. Ну, бывают и осложнения, если при вакцинации на противопоказания глаза закрывать.

Я подробно выяснил, кто и когда китайцев вакцинировал. Один из солдат рисовал хорошо и сейчас у меня в руках даже портрет был. Того, кто из института Пастера у них этим делом занимался. Лицо на портрете мне даже немного знакомым было, видел я этого человека, если ничего не путаю.

– Ваш? – Сормах на портрет пальцем ткнул.

– Вроде…

– Поехали разбираться. – комендант Парижа насупил брови.

– Поехали, – согласился я.

Перед казармой китайцев мы с Сормахом на лицо маски нацепили, на руки – резиновые перчатки. Ещё я его предупредил, чтобы он ничего не трогал, хоть и в перчатках, в никакие места не лез.

Заразиться мы с ним не должны, так что сейчас обратно в институт Пастера отправились. Во всем этом срочно разобраться надо было.

Глава 21

Глава 21 Оспа в Париже

Я от оспы привит, Сормах – тоже. Сам я его прививал, уже здесь в Париже. Вот и разрешил за собой в казарму ему войти и в обморок не упал, когда он скляночки на мой стол выложил.

Ну, а перчатки и маски зачем мы нацепили? А пусть будут. Никогда такое не помешает.

Охранники мои привиты…

Персонал института Пастера – тоже.

Вот с населением Парижа – проблема. Во французской столице в этом отношении конь почти не валялся. Нет, привитые имеются, но только небольшую долю парижан они составляют. Плюс к этому, Париж – город транзитный. Мама дорогая…

Китайцы больны. Это я сам видел. Картина у них классическая – никакого лабораторного подтверждения не надо.

Зачем и кто их заразил – разберутся соответствующие компетентные товарищи с холодными головами и горячими сердцами. С Лениным в башке и наганом в руке. Так, вроде, пока живым классиком сказано. Или, это он не о них? Плохо я с литературой знаком, имеется у меня такое упущение.

В оптимальном варианте город надо закрывать, но это вряд ли получится. Сейчас не только самих китайцев надо изолировать, но и немедленно выявить всех, кто с ними контактировал. Они тоже подлежат лечению в изоляции. Парижан – вакцинировать. Желательно – поголовно.

Эх, взять бы в карантин весь город, никого не впускать и не выпускать…

Мечты, это, Нинель, мечты…

Из них меня Сормах вывел.

– Этого на рисунке, надо за шкирку брать. Со всеми вытекающими…

Я в ответ только покивал. Такое и ёжику понятно.

– Исследовать ещё пузырёчки. Там они, у тебя на столе остались.

Не на столе, а давно уже в лаборатории… За дурака меня, Сормах, считать не надо…

Даже подозреваю я, что там найдут. Однозначно, не остатки нашей живой вакцины, а самого настоящего неослабленного возбудителя. Кто-то против китайцев биологическое оружие использовал. Ну, эта дорожка к смерти уже давно протоптана, не одна ей сотня лет.

Не о мужике с рисунка и не о скляночках сейчас у меня голова болит, а о том, как мы контактных выявлять будем и массовую вакцинацию устраивать.

В принципе, это – реально. Дома же в конце пятидесятых годов в Москве справились. Тогда Алексей Кокорекин, художник-плакатист, дважды лауреат Сталинской премии из Индии в столицу СССР оспу притащил и через неделю от неё и умер. Сходил, называется, в далекой стране на похороны брамина. Потащило его куда не надо. Почти десять тысяч контактных моментально выявили и более шести миллионов человек вакцинировали. Поговаривали и о десяти миллионах, это если Подмосковье считать. Столица тогда была закрыта на карантин, отменено воздушное и железнодорожное сообщение, перекрыты все автодороги…

Вспышка за пределы Москвы не вышла, задавили её за девятнадцать дней с момента начала проведения мероприятий.

– Николай Гурьянович, слушай внимательно и запоминай. Меня, тут и гадать нечего, отстранят за всё это, а сейчас вот что делать срочно надо…

Расписал я всё Сормаху подробно, по пунктам разложил.

– Нинель, ты чего? – Сормах на меня глаза вытаращил.

– Чего, чего… Вон как получилось…

– Не ты же виноват.

– Я за всё в институте отвечаю.

– Отвечаешь… – Сормах тяжело вздохнул. Понимал он меня. Сам Николай Гурьянович в сей момент за целый Париж ответственность на себе тащил.

– Отвечаю.

– Так, слушай, Нинель. Пока я комендант Парижа, тебя не тронут. Работай. Там видно будет.

Как дома в Москве, у нас не получилось. Там – один художник оспой болен был, а тут почти сотня китайцев. Контактов у них получилось – море разливанное. Там, сям и во всяких иных местах.

В Москве ещё хорошо, что правильно отреагировали. Чуть ли не всю столичную ЧК нам на помощь отправили. Врачей и средний медицинский персонал тоже самолётами и поездами в Париж перебросили. Не они бы, хрен контактных мы тут выявили. Они, суровые мужики в кожанках, долго не разговаривали, общался с китайцами из третьего батальона – пожалуйте в карантин.

Париж в панике был, но Сормах его быстро в чувство привёл революционными пролетарскими методами.

Три месяца мы не знали ни сна и ни отдыха. Только думали, что справились с заразой, а тут опять – очаг…

Да, злыдня того, что китайцев заразил, мы не нашли. Не явился он на работу в институт, уже на следующий день после того как батальон «вакцинировал». Прибыл он в Пастеровский институт с группой приглашенных специалистов из Англии, которые делу мировой социалистической революции высказали согласие помочь. Сам он не ученый был, только лаборант. Тут, в Париже, в бригаде вакцинаторов его задействовали. Английские товарищи эту козлину безрогую особо и не знали, как-то так, хитрым образом он к ним приблудился. Толком они ничего и объяснить не могли…

Меня, как я и предполагал, от руководства институтом отстранили, но уже после ликвидации оспы в Париже.

– Ничего, Нинель, я поделать не могу.

Знатный большевик Сормах глаза прятал. По его мнению, меня бы наградить надо, а не в Москву отзывать.

– Думаю, там честно и объективно во всем разберутся, – пытался успокоить он меня.

– Да всё хорошо у меня будет…

Говорить-то так, я говорил, но сам был не особо в этом уверен. Ладно, от судьбы не уйдёшь.

Все последние месяцы меня очень серьезно, то ли охраняли, то ли сторожили, так что сделать шаг влево-вправо у меня не было возможности. Сейчас в Москву я тоже не один отправлялся. Оставалось только надеяться на лучшее.

Глава 22

Глава 22 Непонятно что

– Не правильно это, не правильно…

Сормаха как заклинило. Одно и то же он который уже раз повторял.

– Николай Гурьянович, перестань. Разберутся.

– Разберутся они…

Сормах мне и себе разлил. Сейчас мы в его кабинете сидели. Знатный большевик, по его выражению, решил мне проводы устроить.

Я не отказался. Дело всяко может повернуться, когда ещё нам придётся увидеться.

Хороший Николай Гурьянович человек. Тут и говорить нечего.

Мы сидели за столом, а со всех сторон потикивало.

Да, каждый с ума по-своему сходит. Нынешний военный комендант Парижа – не исключение. Ни с того, ни с сего вздумалось ему часы коллекционировать. Причем, маятниковые.

Сам он их где только можно покупает, дарят ему такие по разным случаям. Сормах и не отказывается.

Книгами по маятниковым часам Николай Гурьянович обложился, листает их в каждую свободную минуту. Вывод – случай тяжелый, лечению не поддающийся.

Мне и другим все уши про эти часы прожужжал. Я уже тоже сейчас специалистом по часам являюсь.

Весь кабинет коменданта Парижа маятниковыми часами заставлен и завешан. Настенные, напольные, каминные… Всякие.

Имеются в коллекции Сормаха и часы парламентского акта, и юбилейные часы с крутильным маятником, и часы-банджо, и часы с кронштейном, часы картеля, часы Comtoise или Morbier…

Часов с кукушкой – чуть ли не дюжина. Зачем ему столько?

– Не понимаешь, Нинель, ничего, вот и не лезь… – таков был ответ Сормаха про эти часики, где птичка в определенные моменты из корпуса показывается.

Имеются в кабинете, где мы сейчас находимся, и часы с фонарем, мастер-часы, часы на столбе…

– Башенные часы с маятником ещё купи, – как-то я новоявленному коллекционеру посоветовал. Сормах после этого целый день задумчивый ходил.

Вдруг вокруг тихо стало. Сразу, в один момент.

Что за дела?

Уши заложило?

Сормаху на стол какую-то гадость подсунули, мы её наелись и слышать перестали?

Я обвёл взглядом кабинет.

Господи, воля твоя!!!

Часы, которые я смог рассмотреть, стояли. Их маятники туда-сюда не двигались. Замерли.

Сормах, что напротив меня сидел, за голову руками схватился, вставать с кресла начал и обратно на него упал.

У меня самого голова закружилась, тошнота подкатила. Поплыло вокруг как бы всё, но только на пару секунд.

Мля…

Что это?

Почему часы стоят?

Так, а мои карманные?

Карманные – шли. Они – пружинные. Секундная стрелка исправно в нужном направлении двигалась.

Да, что я с часами! Как одурел будто! С Сормахом-то что?

Николай сидел на кресле с закрытыми глазами. Я попробовал встать, но сразу это у меня плохо получилось. Вернее – совсем не вышло. Ноги были как чужие. Руки, те работали нормально, даже мелкая моторика была не нарушена.

Я ущипнул себя за бедро. Чувствительность – как обычно, а встать не получалось.

Если честно, я был напуган.

Посидел, подышал глубоко. Тут ноги мои как кипятком обдало.

Больно! Больно! Больно!

Я даже заорал.

Секунда, и боль в ногах прекратилась. Словно её и не было.

В этот же момент Сормах глаза открыл, как-то мутновато на меня посмотрел.

– Николай! Ты как⁈

Сказал и голос свой не узнал. Как-то по-другому он звучал.

– Хренастенько… Мутит что-то…

У Сормаха голос тоже изменился.

Может, не голос, а слух мой?

– Слышишь?

Николай поднял вверх указательный палец.

– Что?

– Часы.

– Не слышу.

– Я – тоже… Нинель, что случилось?

Нашел, кого спрашивать. Не больше его я сам знаю.

– Пошли. – Сормах поднялся на ноги.

– Куда?

У меня тоже встать получилось.

– Что там посмотрим. – Николай Гурьянович указал на дверь.

– Пошли.

Дверь не сразу и открылась. За ней на полу лежали без сознания два охранника коменданта и её распахнуть мешали.

– Дышат, пульс есть.

Я убрал руку с шеи одного из лежавших. Перед этим проверил состояние его товарища.

– Нинель, что это всё?

Опять три рубля за рыбу! Сколько можно меня спрашивать!

Буквально на пустом месте я вышел из себя, сильно разозлился на Сормаха. Ну, спросил он ещё раз, делов-то…

– Не знаю, Николай.

Еле сдержался я, чуть грубо ему не ответил.

Глава 23

Глава 23 Опять и опять

Шаг.

Второй.

Моя правая нога на почти секунду зависла над паркетом. Потом на него и опустилась.

За спиной тикало.

Что? Всё?

Часы в кабинете Сормаха ожили.

– Погоди. – я тронул за рукав военного коменданта Парижа.

Тот не по-детски притормаживал. Это я в отношении его реакции на происходящее. Как будто его пыльным мешком по головушке приголубили. Или – кирпич на неё свалился.

– А? Что?

– Погоди, говорю.

У самого меня мозги тоже как будто заржавели. Соображали, но как после эфирного наркоза. Тупил я. Не знаю, как всё это правильно описать.

Словно разобрали содержимое моей головы на кусочки, встряхнули их в сложенных вместе ладонях, подкинули эти частички в воздух, а потом поймали в сито и обратно сложили. Что-то на месте оказалось, а что и как попало.

Мысли мои сейчас, то нормально плыли, то спотыкались на ровном месте. Не дай Бог никому такого.

Сормах рукой о стену оперся. Замер и как бы к себе прислушался. Наверное, у него в голове то же, что и у меня творилось.

– Постой тут, сейчас вернусь.

Я осторожно, как будто боясь что-то расплескать, обернулся к двери кабинета. Опять подкатила тошнота, но быстро прошла.

Я вошел в кабинет. Маятники на часах качались.

Интересно, на сколько они останавливались?

Извлеченные из кармана мои часы показывали две минуты второго, часы же в кабинете – ровно час. Ну, почти. Совсем немного минутная стрелка с циферки двенадцать на стоящих на полу и висящих на стенах часах сдвинулась. Что, всё это меньше двух минут длилось? Мне же показалось гораздо дольше.

Я вернулся к Сормаху. Тот как стоял, так на том же месте и остался.

Охранники на полу уже не лежали, а сидели. Руками на паркет опирались.

– Пошли, посмотрим, что там. – я махнул рукой в противоположную от кабинета сторону.

– Пошли.

Голос Сормаха уже прозвучал как обычно.

Коридор был пуст. Правильно, некому ночью по нему туда-сюда ходить.

Мы спустились на первый этаж, а затем и вышли из дворца. У входа в него стоял опираясь на винтовку красноармеец. Увидев нас, он попытался принять более подобающее для часового положение.

– Всё нормально, – остановил его попытку Сормах. – Присядь, отдохни. Голова, наверное, кружится?

– Есть немного… – ответил часовой. Вид у него был испуганный и виноватый. Вот де, стоял на посту и свалился…

– Всё нормально, – повторил комендант. – Со всеми так.

– Тихо-то как, – констатировал я.

– Да, – согласился Сормах.

Мы немного постояли у входа в Люксембургский дворец и вернулись обратно в кабинет военного коменданта Парижа. Только хотели сесть за стол, как зазвонил телефон.

– Слушаю.

Сормах внимательно слушал ему позвонившего, кивал головой, как будто тот мог это видеть.

– Понял. Полеты прекратить. – хозяин кабинета положил трубку.

– Самолет упал. Ночью в Москву срочный груз надо было отправить. Начал только высоту набирать и свалился, – познакомил меня Сормах с содержанием телефонного разговора. – Я пока другие полеты запретил.

Ну, это я и сам слышал.

Конечно, самолеты у нас и раньше падали, но сейчас это просто совпало или произошло от того же, что все маятники часов остановило? Правильно Сормах сделал, что полеты остановил.

– Нинель, – начал Николай Гурьянович, но не успел договорить, побледнел и начал с ног валиться.

Сейчас он и я на ногах стояли, а не на креслах у стола сидели.

Может мне это только показалось, но голова моя лёгкой-лёгкой стала, чуть ли не в воздушный шарик превратилась, вот-вот от шеи оторвётся и под потолок улетит, а ноги враз потяжелели, распирало их ещё как будто.

Уже падая я всё же успел понять, что опять тихо вокруг.

Снова? Сно…

В себя я пришел лёжа на полу. Голова раскалывалась, в глазах мушки мелькали.

Прислушался – часы тикали.

Только попробовал встать на четвереньки, как опять всё повторилось. Мир вокруг меня завертелся-закружился, пол навстречу прыгнул…

Сколько раз так было? Три? Четыре? Точно я не знаю.

Я лежал на спине, чувствовал себя отвратительно. Ночь уже давным-давно прошла. Может и не одна. Почему я так подумал? Есть мне очень уж хотелось.

– Николай… – попробовал я позвать Сормаха.

Ответа мне не было.

– Николай… – повторил я попытку.

Опять впустую.

Часы тикали. Раньше я на это даже внимания не обращал, а тут сразу же отметил.

Голову повернуть, посмотреть, рядом ли Сормах, сил у меня не было.

– Коля! – уже громче позвал я хозяина кабинета.

В ответ – тишина, ни слова, ни стона.

Совсем мне всё это не нравилось.

Я собрался с силами и всё же попытался повернуть голову. Хватит один потолок рассматривать. Хотя, надо сказать, тут он очень красивый.

Глава 24

Глава 24 Что пришло мне в больную голову

Сормах лежал на полу и не шевелился.

Жив? Не жив?

Что гадать, вставать и смотреть надо…

Вернее, не смотреть, повернув голову, я его видел. Что у него с дыханием, бьется ли сердце?

Я сел на полу.

Уффф… По лбу и щекам тёк пот, как будто я телегу с кирпичом один разгрузил.

Посидел, отдышался, а потом и встал. На спинку кресла опёрся. Перебирая по нему руками сделал два шажка. Следующим моим помощником стал стол. С опорой на него добрался до Сормаха.

Теперь мне предстояло обратное – на пол опуститься. Это оказалось не менее трудно.

Так… Я перевернул Николая на спину.

Тяжел комендант… Отъелся на казенных харчах…

Сонная артерия пульсировала. Слабенько-слабенько, но билась в Сормахе жизнь. Дышал он, но опять же – поверхностно, не глубоко.

Я принялся расстёгивать мундир. Сейчас я на Николае в нужных местах своих золотых зверьков разложу, пусть они моему другу и помогают. То, что я тут сейчас не колодой на полу лежу, это им спасибо. Сколько раз уже они меня выручали.

Вроде, что сложного, наследство бьярмов из кармашков на поясе достать и на теле человека разложить, а провозился я долго. Руки у меня тряслись, всё с первого раза правильно сделать не получалось.

Разместил фигурки, теперь – ждать надо.

На пол лечь? Нет, посижу, а то – опять садиться придётся…

Я сидел и тиканье часов слушал. Как самую лучшую музыку. Тикают часики, маятники их туда-сюда качаются – всё в мире нормально, как надо работают законы природы.

Что такое случилось-то? Я перебирал вариант за вариантом. Отбрасывал их один за другим.

А, может это опять Никола Тесла экспериментирует? С него станется… Судя по тому, что я о нём читал, мог он такое устроить, а что в Париже случилось – неожиданное последствие его опытов.

Что угодно такой может сотворить. Ну, нормально ли, если перед тем как войти в какое-то здание, он его три раза вокруг обходит? Руки три раза подряд моет? Использует восемнадцать носовых платков, чтобы вытереть обеденный стол и все столовые приборы перед каждым приемом пищи? Перед тем, как положить еду в рот, вычисляет её объем на вилке или в ложке? Не говоря уж о том, что рассчитывает объем чашки или тарелки, что сейчас перед ним находятся. Спит по два часа, а остальное время работает, работает, работает…

Может и не сам он, а кто-то из его ассистентов случайно какую-то из его загадочных машин в действие привёл?

Газеты сообщали ещё, что очень Тесла чувствителен к внешним раздражителям. Звук грома слышит за тысячу километров, различают его уши тиканье карманных часов за три комнаты или как на таком же расстоянии муха на стол приземляется. Звук локомотива за пятьдесят километров для него звучит как оглушающий. Проблемы у него с нервными срывами – огромные.

Натащил к себе в кабинет Сормах часов, тикают он все разом в одном месте и за тысячи верст Теслу раздражают. Не бывает такого? А, чтобы маятники вдруг качаться перестали, бывает?

Или, довёл до ума Тесла свою идею с лучами смерти? Хотел же он их создать, чтобы останавливать войны. Даже чертежи устройства в нескольких вариантах демонстрировал. Не понравилась ему наша мировая революция, озлился он на неё и вдарил по Парижу, а может ещё и по другим местам. Что сейчас в Москве или Берлине творится? Да, даже на соседней улице?

Нет, про Николу Теслу, это я так, от своей больной головы… Однако, этот вариант был ещё ничего. Я ведь и про инопланетян даже подумал. Чем я хуже того же Теслы. Ему можно открыто говорить о враждебных инопланетных существах, которые сейчас на Земле присутствуют, а мне – и подумать нельзя?

Из глупого думанья меня вывел стон.

Вот не думал, что меня такой звук обрадует!

Стонут, когда больно, плохо, а сейчас я стону обрадовался.

Стонал Сормах.

Слава тебе, Господь!

В себя начал Николай приходить!

– Коля, как ты?

Я за плечо Сормаха потряс.

– Сам как думаешь? – довольно связно и разборчиво, целой фразой ответил мне военный комендант Парижа.

– Вот и хорошо, вот и здорово… – от радости зачастил я.

В порядке мозги у Николая, а это о многом говорит. Оклемается он, дай время.

– Погоди, сразу не вставай. Полежи немного, – остановил я Сормаха. – Давай без резких движений, всё плавненько, плавненько…

Мне самому даже как-то полегчало. Одному-то плохо, а сейчас мы вдвоем со знатным большевиком любые горы свернем и реки вспять повернём, на Марс космические корабли отправим…

– К телефону тогда сам подойди, а я ещё полежу.

Чёрт…

Что-то я совсем в свои мысли ушел, на то, что аппарат на столике у стены чуть ли не подпрыгивает, внимания не обращаю.

– Сейчас, сейчас, а ты полежи ещё…