Текст книги "Ванька 4 (СИ)"

Автор книги: Сергей Куковякин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Глава 21

Глава 21 Маша

Уффф…

Как на вольном воздухе-то хорошо…

В нашем вагоне, чуть вдохнёшь поглубже – даже горло перехватывает от махорочно-портяночного запаха. Спичку зажечь боязно – вдруг вспыхнет всё. Два с лишним десятка мужиков такой выхлоп перегара дают – мама не горюй…

Я огляделся. Куда хоть прибыли?

Здание вокзала вдали чернело – нас в очередной раз не на первый путь поставили.

Отходить далеко от состава боязно. Опять отстану.

Так, через три вагона от нашего какие-то люди стоят. Вот у них и спрошу, где мы.

Дети какие-то, а с ними тётка в возрасте…

Они-то куда путешествуют? Ладно мы, по домам едем…

– Дядечка Ваня!!! Спаси!!!

Когда я к этим людям уже близко подошёл, от стоящих девочка отделилась и ко мне бросилась. Бежит и орёт, меня по имени называет.

Может с кем перепутала? Ещё и спасти просит…

– Дядечка Ваня!!!

За рукав шинели меня схватила. Трясет её всю, по щекам слёзы текут.

Так, так, так… Вроде и лицо чем-то знакомое…

– Дядечка Ваня!!! Я – Маша!

Маша, Маша, Маша… Нет, не припомню…

– Вы у фельдшера нашего жили! Спасите, помогите!!!

У фельдшера я в селе Федора жил. Но, где это село и где мы сейчас…

Тётка, что с ребятишками была, ко мне двинулась.

– Машенька, Машенька, ты что? Пойдём, пойдём, дитетко…

Сама девочку за руку схватить пытается, та изворачивается, ещё крепче за меня уцепилась.

– Так, стоп. Не тронь девочку.

Я тётку рукой чуть отодвинул.

– Сейчас разберемся. Отойди, говорю.

Не нравится тётке моё поведение. Глаза у неё злющие-презлющие.

– Меня она в публичный дом продать собирается!!!

Девочка пальчиком своим на тётку показала. Саму её сильнее затрясло.

Так… Это ещё, что за дела?

На шум и гам никто не сбегается. Один я. Спит народ в нашем эшелоне. Время-то – чуть-чуть светать только начало.

– Мамка меня рукоделию учиться отправила, а она меня в публичный дом…

Тут дверь вагона, у которого весь сыр-бор происходил, в сторону отъезжать начала. Затем сонная голова в открывшийся проем высунулась.

– Чо разорались? Спать не даете…

– Земеля, спустись. Тут, похоже, детишек обижают. – махнул приглашающе рукой кудлатой голове.

На раз это сработало. Как потом оказалось, у солдатика того дома трое малышей осталось. Он всю войну по ним тосковал, а тут – детишек обижают. Пусть чужих, но деточек.

Солдат, как был, так и выскочил.

– Кто? Где? – по сторонам головой завертел.

Тут, стоявшие чуть в сторонке дети ко мне с солдатиком и бросились. Баба непонятная руки в стороны расшаперила, поймать хоть кого пытается, а они – мимо её и к нам.

– Дяденьки, дяденьки, спасите!!!

Тут из вагона ещё на детский крик товарищи солдата выпрыгивать начали.

Баба, гадать не надо, поняла – дело её плохо, бочком-бочком в сторону от нас двинулась.

– Держи её! – я выскочившим из вагона кричу, а сам девочку по голове глажу, успокаиваю её.

Не дали тётке сбежать. Немного посопротивлялась она, одному демобилизованному щеку своими ногтями даже раскровенила.

Так… Шесть детишек у нас теперь на руках. Надо как-то со всем этим разбираться. Если честно, ситуация мне не сильно понятна. Баба ещё…

Девочка, что меня знает, Маша, про учёбу рукоделию что-то сказала, потом – про публичный дом…

Сколько тут простоим? Вопрос…

Можем на сутки застрять и через пять минут двинуться…

Похоже – вырисовывался второй вариант. Со стороны головы состава загудело. Отправляемся?

Тут и буферы вагонов начали друг о друга бумкать – состав дёрнулся, а потом опять встал.

– Так, давай детей в вагон, – скомандовал я. – Дорогой разберемся.

– С бабой что? – спросил солдат, что тётку сейчас за шиворот держал.

– Дай ей раза под микитки… – посоветовал тот, что первым из вагона ко мне выпрыгнул.

Рекомендуемое тут же было исполнено.

– Не заразила бы чем, сука… – освободившейся рукой только что державший тётку потрогал свою щеку.

Действительно, расцарапана она у него была здорово. Хорошо, баба ему глаз ещё не выдрала. Такая – запросто могла.

Паровоз снова гуднул. Похоже, сейчас отправимся…

– Давай к нам. – из дверного проема вагона мне протянули сразу две руки.

Буферы опять лязгнули.

Через пару секунд я уже был не на земле.

Спасенные сидели рядком на нарах.

Сейчас я Машу и повыспрашиваю, что с нею случилось. Может и про Федора и Агапита что узнаю…

Глава 22

Глава 22 На обучение рукодельному мастерству

Шесть молодых девушек сидели в рядок на нарах.

Скорее даже, не девушек, а девочек. На мой взгляд, самой старшей не больше двенадцати – тринадцати лет было.

Худенькие, одеты бедно, глаза – голодные.

– Мужики, покормить красавиц есть чем?

Никого из этого вагона я не знаю. Даже, как и кого зовут.

– Сейчас, сейчас. – засуетился солдат, что первый на помощь ко мне пришёл.

Скоро уже каждая пассажирка в руках кружку с чаем держала.

– Ну, Маша, рассказывай.

Спросил я не сразу, а когда все спасенные нами от бабы девочки свои кружки выпили. Дал время в себя прийти и чуть успокоиться.

– Тятьку на японскую забрали… Там и пропал.

Маша шмыгнула носом. Понятное дело – нет в этом ничего хорошего.

– У мамки нас семеро по лавкам, – явно чужими словами продолжила она. – Мал-мала меньше…

Соседка Маши утвердительно закивала головой. Не врёт, мол рассказчица.

– В село женщина приехала. – Маша всхлипнула. – От избы к избе ходила, говорила, что девочки нужны для обучения рукодельному мастерству. Кто учиться не желает, может помочь она наняться в услужение. Работы не много будет, житьё – в довольствии, жалование – пять рублей в месяц. Ещё красивое платье дадут…

Маша замолчала.

– Ну, и? – немного поторопил её я.

– Нам, то же обещано было, – вступила в разговор одна из соседок Маши. – Мамка долго не думала, отдала нас в услужение…

– Погоди, – остановил её я. – Давай сначала Машу послушаем.

– Матушка сразу не согласилась, тогда ей женщина пять рублей посулила. Что даст их сразу, как моё жалование за месяц вперёд…

Соседка Маши опять головой замотала – так и её из дома выманивали.

– Во как…

Это уже кто-то из солдат за моей спиной. Не один я, как оказывается, рассказ девочки внимательно слушал.

– Женщина та не один день по селу ходила. Матушка меня в услужение не отдала – избалуюсь мол… А, учить меня рукодельному мастерству согласилась. На следующий день мы в Вятку и отправились. Я, а ещё Анна Рудина и Таня.

Сидящая рядом с Машей девочка на себя пальчиком показала. Она де Анна.

– Таня у нас в Перми осталась… – опять влезла она в разговор.

Маша к ней голову повернула, брови нахмурила.

Анна вмиг осеклась.

– В Вятке на вокзале нас этой и передали. – последовал кивок на дверь вагона.

Правильно, тётка-царапунья за дверью и осталась. По правильному, надо было её в полицию сдать…

– Там ещё и другие девушки были. Из Слободского уезда, – уточнила Маша.

Один из слушателей у меня за спиной охнул. Затем выматерился.

А, говорок-то у него вятский. Когда в психиатрическом отделении работал, я такого наслушался. С москвичом вятского не спутаешь…

Может матершинник как раз из Слободского уезда? Прикинул на себя – вдруг его дочурку вербовщики тоже неизвестно куда увезли. Баба-дура, пока он кровь проливал, за пять рублей его дочурку кому-то и продала. Могла, могла, полоротая… Ляменькая она немножко…

– Девять девушек всего набралось, трое нас и ещё шестеро. Мы рукодельному мастерству должны были ехать учиться, а они – в услужение. Таня в Вятке и передумала. Сказала – тоже пойдёт в услужение. Нас дурами назвала, говорила, что там у неё житьё будет лёгкое.

За спиной опять матьки посыпались.

– Хватит уже. – обернулся я.

Солдат-матерщинник стоял с красным лицом, кулаки его были сжаты.

– Всё, всё… Суки…

Ну, суки – это уже совсем не матёк. Так, собаки женского рода.

– В Перми я и подслушала, как Таню продали. Мужчина подошёл, хорошо одетый, но старый уже. Спросил ещё, за сколько ему эту красивую девочку в публичный дом продадут. Тихо говорили, но я слышала. Сошлись они на трёхстах рублях… Больше у него с собой денег не было. Про нас она сказала, что продаст дальше. В Сибири в публичные дома дороже девочек берут… – Маша снова кивнула на вагонную дверь.

– Да уж… – сказать на такое мне было нечего. – Федор-то, проглядел вербовщицу…

– Нет его в селе, дяденька Иван. На японскую забрали. Говорят – жив, грудь в крестах, но ещё не вернулся. И Фролку забрали, и Егора Артемьевича… Почти половина баб без мужиков…

Так, что-то кажется мне, что ещё один раз в селе Федора побывать придётся. Анну и Машу домой доставить. Одни они ещё в какие передряги попадут…

Глава 23

Глава 23 Куколки

Это мне так повезло, что в пьющий всю дорогу вагон попал…

Оказывается, не все такие в составе были. Имелись и нормальные. В том, что сейчас я со спасенными девочками находился, никто о выпивке и не заговаривал.

Пол тут был чисто подметен, печка – протоплена как нужно. В том же вагоне, в который я в Омске подсел, стенки буржуйки – то чуть не до красна раскалялись, то холодина стояла…

Девочек солдаты, как своих родных, вниманием окружили. Места им на нарах рядышком выделили, одеялами их занавесили. Тесниться не пришлось, свободных полок было предостаточно. Как и в бывшем моем вагоне, часть пассажиров тут уже на своих станциях сошла. Ну, те, сибиряки которые. Оставались теперь в эшелоне почти одни жители центральных губерний, из Царства Польского и Великого княжества Финляндского.

Солдаты вдали от родного дома наскучались по своим семьям, по женам, по детишкам. На девчушек, что были ими он горькой судьбы спасены, их накопленная ласка сейчас и выплеснулась.

– Кушайте, кушайте. – сладенькие куски им подкладывали.

– Не холодно ли? – заботливо то и дело девочек спрашивали.

Некоторые и свои вещевые мешки развязали и подарки, что для домашних были припасены, им в руки неумело совали.

– Возьмите вот, поиграйтесь…

Так, опять меня Япония догнала…

Дарили-то девочкам всё больше игрушки японские. А, какими они могут быть в солдатском сидоре, если из японского плена мужики возвращаются?

Маше досталась кукла Дарума. Неваляшка это такая, олицетворяющая Бодхидхарму – божка, приносящего счастье.

Я про эти игрушки, опять же благодаря поручику, много чего знал.

Где он теперь? В столице давно уж поди…

Так вот, этот самый Бодхидхарма день и ночь медитировал целых девять лет, смотря при этом на стену. При этом он постоянно подвергался различным искушениям, а однажды понял, что вместо медитации погрузился в сон. Рассердился божок, срезал ножом веки со своих глаз и бросил их на землю. Теперь он с постоянно открытыми глазами мог бодрствовать. Из его же выброшенных век выросло чудесное растение, прогоняющее сон. Это был чай.

Ещё у куколки этой нет рук и ног. Правильно, согласно легенде, что мне поручик рассказал, от долгого сидения у Дарумы отнялись руки и ноги.

Такая вот куколка – безногая и безрукая. У нее большие круглые глаза, но нет зрачков.

Рассказал я Маше про её куклу. Она вежливо поблагодарила.

Второй девочке из села Федора, Анне, повезло на все сто… Ей Фукурума достался. Вертит она в руках фигурку, даже как бы и пообижена. Маше, вон какая красота подарена – фигурка красным расписана, качнёшь – не падает…

Тут же – болванчик просто какой-то.

Ой, тетеря…

– Анна, смотри.

Вращательным движением отворачиваю верх фигурки. Как из открывшегося футляра, достаю фигурку поменьше. Отворачиваю и ей верхушку. Внутри – ещё одна. Скоро на нарах, рядом с Анной, семь фигурок лежали. Ставить стоймя я их не стал. Вагон на стыках немного потряхивает, упадут ещё на пол, сломаются.

– Это – фигурки семи богов счастья, ситифукудзин.

Подаривший фигурку стоял и затылок чесал. Сам он не знал, что из Японии к себе в деревню вёз.

– На нашу матрёшку похожа.

Среди солдат знаток нашёлся. Большинство такую матрёшку-игрушку ещё и в глаза не видели. Только-только матрешки в России появились. Первая – не старше девочек была.

– Наша-то, она, наша, но я японскими корнями. Идею у японцев переняли. Они богов своих друг в друга вкладывали, а мы – девиц.

– Значит, мы их богов в плен взяли…

Солдат из Слободского уезда ткнул пальцем в потолок.

– Ну, как-то так, – не стал я спорить.

Остальным девочкам кокэси были надарены. Куколки такие деревянные. У них цилиндрическое туловище и голова сверху прикреплена. Рук и ног у такой куколки нет. Почему? Про такое мне поручик не рассказывал.

Все кокэси – девочки. Мальчиков нет. Раскрашены как Бог на душу положит.

Девицы наши все уже не малы, а куколками довольны. Дома ни у кого таких нет.

Благодарят солдат они за подарки, краснеют, глазки тупят…

Как уже решил – провожу я до дома Машу с подружкой.

Хотя… Дело это для меня не так и просто. Может, в Вятке Ивана Воробьева до сих пор разыскивают? Уходил-то я из психиатрического отделения не по-доброму… Хоть и Агапит тех двух бьярмов-хранителей топором ухайдакал, но подозрение и вина на меня пали. Сцапают меня под белы рученьки и в кандалы закуют. В Вятке тюремный замок серьёзный, никому из него бежать не повезло.

Может, до самого города и не доезжать? До села девочек по проселкам добраться?

Так придётся по территориям чужих бойцовских артелей идти, а в своё время пару раз я в артели Федора хорошо так засветился. Есть о мне память. Такая, что и головы не сносить…

Перекатывал в голове я мысли так и сяк, варианты разные просчитывал, а потом рукой махнул. Будь, что будет. Нечего раньше времени суетиться, но с поезда всё же не доезжая до Вятки сойти надо…

Глава 24

Глава 24 Встреча

Как я задумал, так и сделал.

В Глазове с мужиками из вагона попрощался. Мало их совсем осталось. В Перми многие вышли.

Кстати, там наш состав вообще расформировать хотели – нечего воздух за казенный счёт по железной дороге перевозить, но что-то к моему удовольствию у начальства не сложилось и нас дальше отправили. Правда, на пару вагонов меньше после Перми паровозу уже тащить за собой надо было – их оставшихся пассажиров по свободным местам раскидали.

Наш – не уплотняли. Мы в составе были на особом счету.

Глазов – город старинный, много веков на вятской земле стоит. Я с девочками по городу прошелся, воспользовался случаем. Может, мне больше в нём и побывать никогда не получится.

На красоту Преображенского собора полюбовался, дамам своим рассказал, что тут дедушка самого Петра Ильича Чайковского городничим был. Собор Маше и Анне понравился, а на упоминание Петра Ильича они не прореагировали. Не известна им такая личность.

В Глазове до нас не один российский император по улицам прогуливался, декабристов через него в Сибирь провезли…

Ничего, что здесь каменные дома по пальцам считаны, а двухэтажные деревянные – редкость, мне и девочкам не зазорно по древним улицам пройтись. Они тут больно интересно расположены. Если, к примеру, в утку превратиться и с высот неба на город посмотреть, то его центральная площадь формой своей представляет глаз, а от него идут семь улиц-ресничек. Весьма символично, если название города вспомнить.

Из Глазова, избегая многолюдных трактов и двинулись мы в сторону села девочек. Сдам их с рук на руки родным матушкам и в столицу двину. Эпические побоища с полицией уезда мне совсем не интересны…

Ну, не всё мне в какие-то переделки попадать. Недели не прошло, как мы стояли у околицы села Федора.

Околица – место важное. Это – граница, разделяющая мир человека и мир природы. Если внутри города, села, деревни хозяином и главным является человек, то за околицей уже властвуют духи полей, лесов, рек, ручьев, отдельно стоящих деревьев, растений, камней…

Околица человеческого поселения – это незримая преграда для враждебных человеку сил и существ. Многие из них просто-напросто перейти её даже и не могут.

Усиливают защитную мощь околицы ещё и опахиванием. Как только в губернии или уезде мор среди людей или скота начнётся, стихийные бедствия непонятно откуда посыплются, или демоны в лесу начнут встречаться, тут же бабы из села или деревни донага раздеваются, в соху впрягаются и ранним утром вдоль околицы замкнутую черту проводят. Через её ни одна зараза не перепрыгнет, никакой шурале не перескочит, овда не перешагнёт.

– Ну, что, девочки, рады?

Я по очереди посмотрел на одну и другую.

Мог бы и не спрашивать, чуть на месте они не подпрыгивали от переполняющих их чувств.

– Спасибо тебе, дяденька Иван.

Маша при этих словах ещё и поклонилась мне.

– Погоди, рано кланяться, до дома я тебя ещё не довёл…

Только-только я и девочки мимо первого с краю дома села прошли, как навстречу нам Павел Павлович, земский фельдшер и любитель бузы встретился. Стоит, улыбается.

– Ну-ка, ну-ка, покажись, какой стал…

Вид у него радостный, как будто Светлое Христово Воскресение и Новый Год сегодня одновременно случились.

– С пол часа я тебя уже поджидаю, а ты ещё и не один…

Павел Павлович пенсне поправил, на моих спутниц внимательно посмотрел.

– А, Маша и Анна… Матери ваши давно уж по вам слёзы льют… Дурищи набитые…

Последнее не к девочкам относилось, а к их родительницам.

– Дядечка Иван нас спас, – Анна, по своей привычке, в разговор старших влезла.

– Ну, домой бегите. Не забыли ещё дорогу?

Фельдшер притворно брови нахмурил.

– Вот я вам клизму сейчас…

Павел Павлович погрозил несостоявшимся ученицам рукодельного мастерства пальцем.

– Ну, а ты – ко мне, – сказано это было тоном, не предполагающим отказа.

– Откуда, Павел Павлович, узнали, что я сегодня в селе появлюсь? – меня просто распирало от любопытства.

– Сон мне был. Явственный такой.

Как о чем-то обычном сообщил земский фельдшер.

– Сегодня тебе в селе безопасно, а завтра с утра ты уйти уже должен…

Во как…

Вопросов я задавать не стал. Сейчас, посреди улицы. В фельдшерском пункте без чужих глаз и ушей поговорим.

Да, я и сам в селе оставаться долго не планировал.

Глава 25

Глава 25 Вещий сон Павла Павловича

Пока по селу к земскому фельдшерскому пункту шли, я головой по сторонам вертел.

Ничего нового. Как и не уезжал.

Про сон Павла Павловича ещё думал. Здесь вам не там. Ну, там – это дома. Здесь к снам очень серьезно относятся. Верят в них, бабушкиными сказками не считают.

Даже целые книги имеются, которые сны толкуют. Ими, правда, чаще в городах пользуются. В деревнях народ всё больше не сильно грамотный. Тут к знающим людям обращаются, они сны и разъясняют.

Приснилась, к примеру, тебе баня. Как приснилась? Это большое значение имеет. Входишь ты в баню – жди, скоро тебя обманут, причем не по мелочи. Выходишь из бани – обязательно у тебя обновка будет. Моешься ты в бане – плохо это, к болезни. Причем, если мужчине это мытьё приснится, болезнь будет тяжелая, а то и смертная. Такую, лечи, не лечи – толку от лечения не получится…

Деньги, если приснились, опять не всё просто. Медные – к слезам, к неприятностям. Серебряные – скоро будут у тебя напрасные хлопоты. Золотые – ждет тебя важное, но не выгодное дело. Если в твоем сне были деньги бумажные – впереди у тебя новости. Какие? А, не известно. Могут любые случиться. Платишь ты кому-то деньгами – непременно наступит успех в делах, сам получаешь – жди прироста в семье…

Тут же у Павла Павловича был сон вещий, к тому же начал он уже подтверждаться. Появился я селе, как ему в сне и привиделось.

Как только порог медицинского заведения переступили, Павел Павлович мне на стул указал. Садись, мол. Сам на стол стал накрывать. Гостя, его с дороги накормить положено.

Да, что-то скромно…

Не как раньше.

В скупости фельдшера заподозрить я не мог. Значит – и тут война себя проявила. Хуже село жить стало, если уж даже фельдшеру хороший стол организовать для гостя не получается.

Выпили по первой, закусили.

Вторая себя ждать не заставила.

После третьей, я свои ладони вместе сложил и такую конструкцию к щеке прижал. Намекнул Павлу Павловичу, что пора бы ему мне свой вещий сон рассказать. Он же непосредственно меня касается. Причем, каким-то ещё нехорошим образом. Даже ноги уносить мне из села надо, а это – значит что-то серьезное.

Фельдшер повздыхал, пенсне платочком протёр, глазами поморгал, прибор для оптической коррекции зрения обратно себе на нос водрузил.

– Тут такое дело, Иван… Ну, что ты сегодня в селе появишься, я уже повторять про сон не буду. Сбылось уже это…

Павел Павлович каждое слово из себя словно клещами вытягивал. Против своего желания говорил, как партизан на допросе у немцев.

– Приснилась мне Федотиха-солдатка…

Тут фельдшер опять прервался и чтобы паузу заполнить, опять по рюмкам разлил.

– Так вот, её Федота на японскую забрали, а хозяйка она… – тут Павел Павлович гримаску изобразил, продемонстрировал своё мнение о способностях вести дом вышеназванной бабы. – Всё на муже держалось. Работящий он был и смирный. С бабой-дурой не спорил, а своё дело делал.

Фельдшер поднял свою рюмку.

Я поддержал его. Закусил долькой сала.

А, ведь – оно прошлогоднее… Да, плохи тут дела…

– Четверо детей у них. Всех кормить-поить надо… В прошлом году неурожай был. Давно такого не случалось. В справных хозяйствах половины не собрали, а эта… – Павел Павлович головой повертел. – Так вот, снится мне изба Федотихи. Она своих чадушек уложить спать пытается, а они ревут, голод их терзает, два дня кроме водички ничего во рту у них не было. Говорит тогда Федотиха, что если они сейчас заснут, она завтра прямо с утра убоинки им сварит. Старшая, Фёкла, ей шестой годочек, их нужду горькую уже хорошо понимает, мать и спрашивает – откуда она ночью убоинку возьмет. Та отвечает, что в лес сбегает и впотьмах у волка из пасти мясо вырвет. Девочка подивилась, какая у неё храбрая матушка…

Павла Павловича уже развозить начало и он разливая, стол разведенным спиртом залил.

Мужики выпили и рассказ вещего сна продолжился.

– Федотиха нас с тобой видела, как мы сюда шли, и плохое задумала. Тебя выследить и топором зарубить. На части поделить, варить и детушек кормить. И так она не больно умна была, а тут от бед, тоски по мужу и из-за голодных детей совсем умом порушилась. Ты – пришлый, пропадёшь – сильно искать не будут…

Я не дожидаясь фельдшера свою рюмку опустошил.

Во дела…

– Слушай дальше. Во сне моем, на следующий день ты по гостям пошел. Там про геройства твои выспрашивали, наливали без меры… – Павел Павлович ткнул пальцем на мой крест. – Когда спать сюда возвращался, она тебя топором и уханькала. Пьян ты был сильно. На части тебя разняла, мяса насовала в горшок, сварила. Утром детей накормила…

Фельдшер слезу смахнул – тяжело, до боли в сердце, ему было свой страшный сон мне пересказывать.

– Сама же Федотиха, насмотревшись, как её детки человечину едят, вечером в сенцах удавилась, на веревке повесилась…

Павел Павлович встал из-за стола, подошёл к окну и долго в темноту за ним смотрел. Что там видел – одному ему было известно.

– Ты, Ваня, не доводи бабу до греха, по гостям не ходи, а сразу утром, как выспишься, из села отправляйся. Ну, куда тебе надо. Ладно, баба – дура, мне детишек её жалко…

Мля… Детишек и бабу ему жалко, а то, что меня в горшке сварят и съедят – это нормально? Ну, Павел Павлович…

Покурить я на крыльцо вышел, а сам настороже. Вдруг сон фельдшера не совсем точен и Федотиха с топором уже меня в темноте поджидает? Как выпрыгнет сейчас…

С улицы я вернулся, на Павла Павловича посмотрел. Сидит, голову опустил. В бутылке на столе убыло.

– Всё понял. Утром уйду.

– Ты, уж, Ваня…

Фельдшер не договорил, спирт сильнее его оказался.