Текст книги "Золотое дело"
Автор книги: Сергей Булыга
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Глава 25
Но тут к ним опять вошёл кухарь и сказал, что вогулы что-то слишком расшумелись, вот воевода и велел всем идти на стену – спешно. Маркел сразу помрачнел и даже думать ни о чём уже не стал, а вслед за Кузьмой взял пищаль, надел шапку и вышел.
Когда они шли по двору, то ясно слышали буханье бубнов и гайканье ляков. Солнце ещё только-только поднималось, но людей во дворе было уже немало, и все они, с пищалями, шли к стенам. На стенах тоже было многолюдно.
Маркел и Кузьма пришли на своё вчерашнее место, это почти возле самых ворот, и поднялись на подмости. Перед ними было поле, а за полем лес или, правильней, тайга. В тайге, на опушке, мелькали вогулы. Было слышно, как воют шаманы, как гайкают ляки.
Потом вдруг всё разом стихло. Десятник велел не зевать. Маркел снял рукавицу, стал дышать на пальцы.
И тут из тайги попёрло войско. Их было очень много. Они шли медленно, держали луки наготове. Маркел мысленно перекрестился. Без команды не стрелять, сказал десятник.
А вогулы шли и шли. Теперь было уже ясно видно, что немного впереди их всех идёт Лугуй в своей дорогущей кольчуге, а рядом с ним двое провожатых, которые что-то несут.
– Что это они затеяли? – вполголоса спросил Кузьма.
Маркел не ответил. Не хотелось ему отвечать! Хотелось лучше ошибиться…
А вогулы шли и шли. Маркел осмотрелся. Волынский стоял невдалеке, в надвратной башне, на нём была красная бархатная шуба с медвежьим подбоем и высокая шапка из чёрной лисы. Будто почувствовав маркелов взгляд, Волынский повернулся к нему и весело махнул рукой. Маркел сразу отвернулся и опять стал смотреть на вогулов.
А те прошли ещё шагов с полсотни и остановились, и так и продолжали держать луки наизготовку. А Лугуй и его провожатые прошли ещё шагов с десяток, и только тогда уже остановились. Не стрелять, громко сказал десятник, не дострелим.
И тут Лугуй выступил ещё на один шаг, поднял руки, сложил их горшком, это чтобы было лучше слышно, и начал говорить как можно громче:
– Эй, урусуты! Это говорю вам я, великий князь Лугуй Пынжин сын, владелец Куновата города, да Илчмы города, да Ляпин города, да Мункос города, да Юил города, да Сумт-Вош города, а также всех здешних рек и угодий, и рыб, и птиц, и зверей, и деревьев, всего живого, неживого, прошлого и настоящего! Я пришёл вам сказать, что мой любимый брат Чухпелек вчера ночью ушёл к Великой Богине, и Великая Богиня приняла его!
Тут он замолчал и обернулся к своим провожатым, взял у них что-то, опять обернулся… И обеими руками поднял над собой окровавленную голову Чухпелека. Эх, сердито подумал Маркел, а вот и не ошибся он, а вот…
Но дальше Маркел подумать не успел, потому что Лугуй продолжал:
– Теперь Великая Богиня смотрит на вас глазами Чухпелека! А моим языком говорит: Великая Богиня рада моей щедрой жертве, и за это она даёт мне в помощь войско великого воина князя Сенгепа Казымского! Он через два дня сюда придёт и приведёт с собой храброе войско в триста воинов, а это триста метких луков, а к ним тридцать бурдюков болотного жира – и мы сожжём ваш город и вас вместе с ним. Так что, пока не поздно, пока Сенгеп не явился, уходите отсюда, я вас всех выпущу, даже тебя, Волын, но это только в эти два дня, а после никого уже на выпущу, а отправлю вслед за моим братом!
И он начал трясти чухпелековой головой, отчего зазвенели привязанные к ней бубенчики. Вот какая тогда стояла там тишина, что даже эти бубенчики, казалось, грохотали громче любых бубнов!..
И вдруг Волынский громко засмеялся, а потом так же громко воскликнул:
– Трепать языком вы все горазды!
– Это не трепать! – крикнул Лугуй. – А это я правду говорю! Смотри, что мне прислал Сенгеп!
И, обернувшись к своим провожатым, вполголоса что-то прибавил. Один из провожатых снял с плеча лук, второй достал из колчана стрелу, обмотанную чёрной паклей, и поджёг её. Стрела сразу ярко вспыхнула. Первый схватил стрелу, задрал лук прямо в небо, выстрелил, стрела сверкнула, взвилась в небо и словно пропала…
А после наконец вернулась и воткнулась в снег шагах в десяти перед воротами. Снег зашипел, а стрела продолжала гореть. И так снег шипел и шипел, а стрела горела и горела, покуда не сгорела вся, и также весь снег вокруг неё не растаял до самой земли. Все молчали. Один только Волынский снова засмеялся и громко воскликнул:
– Вот так ваши стрелы сгорят, а Берёзов как был нашим, так нашим и останется!
– Э, нет! – насмешливо отозвался Лугуй. – Это совсем о другом говорится. Это о том, что кто имеет глаза, тот умеет видеть будущее, а кто слеп, тот не только будущего, но даже и прошлого понять не может. Но я ещё раз говорю: даю вам два дня, а потом приду и всех вас отправлю к Великой Богине!
С этими словами он ещё раз потряс Чухпелековой головой, а после отдал её одному из своих провожатых, развернулся и пошёл обратно к лесу. Опять забухали бубны, завыли шаманы, загайкали ляки. У них было очень весело. А у нас…
Глава 26
Маркел осмотрелся. Наши все были очень угрюмые на вид. И ещё: никто не убирал пищалей и даже не собирался спускаться со стены. Все смотрели на уходящих вогулов и как будто ждали, что те сейчас развернутся, побегут обратно, и начнётся битва. Потому что когда сюда явится Сенгеп Казымский, будет уже поздно, никакой битвы не будет, а будет только один позор и смерть. Подумав так, Маркел невесело вздохнул и посмотрел на надвратную башню, на стоявших там стрельцов и воеводу с ними. Воевода тоже был очень невесел, смотрел вслед вогулам, хмурился. А после развернулся и пошёл спускаться. За ним пошли остальные.
Так же и со стен стали спускаться. Оставались только караульные. Кузьма с Маркелом повернули к лестнице. Оттуда, сверху, было хорошо видно, что воевода уже спустился и теперь стоит возле ворот, а рядом с ним стоит стрелец очень важного вида, и одет он тоже непросто – в зимний шубный кафтан и высокую шапку из чёрной лисы. А в руке этот стрелец вместо пищали держит посох.
– Иван Змеев, наш начальный голова, – с почтением сказал Кузьма. – Очень строгий господин, не приведи господь.
И тут этот Змеев, следом за Волынским, поднял голову и посмотрел наверх. Маркел невольно потянулся к шапке. Волынский поманил рукой. Маркел отдал свою пищаль Кузьме и пошёл вниз по лестнице.
Внизу он сразу подошёл к Волынскому и Змееву, снял шапку и поклонился несильно, в полшеи.
– Царский посол! – сказал Волынский Змееву. – Приехал Золотую Бабу брать. Но, – тут же прибавил он, – пока суд да дело, мы будем от вогулов отбиваться. Так?
Маркел кивнул, что так. И они пошли, все трое, больше ни о чём уже не говоря. Да ещё Волынский тяжело повздыхивал. И щёки у него были пунцовые, и брови грозно сведены. И так, с пунцовыми щеками, он и довёл их до своих хором, поднялся с ними на второй поверх, а там завёл к себе в ответную. Только там он наконец остановился, сорвал с себя шапку и со злостью бросил её в угол. А после уже не спеша обернулся и почти обычным голосом позвал:
– Леонтий!
Вошёл челядин. Волынский сказал ему:
– Накрывать пока не надо.
Челядин поклонился. Волынский пошёл и сел на свою давешнюю лавку. Челядин осмотрелся, подобрал воеводскую шапку, подал её Волынскому, ещё раз поклонился и вышел. Волынский мял шапку в руке, молчал. Змеев похаживал туда-сюда. Маркел стоял столбом. Волынский вдруг сказал:
– А всё-таки убил он брата. Я так и думал, что этим всё кончится.
– Почему? – спросил Маркел.
– Да потому что, – ответил Волынский, – Чухпелек был умней и моложе его. И у него есть сыновья, а у Лугуя нет, а у них князей без сыновей не любят. Вот и завидовал он крепко Чухпелеку и оттого и убил. Да ещё сделал виноватым! Он же будто бы из-за чего его убил? Из-за того, что тот тебя не устерёг, и ты сбежал. Небось ещё сказал своим, что Чухпелек их давно предал, когда ещё ездил в Москву и там в нашу веру тайно перекинулся. Ну и убили его, Золотую Бабу порадовали, и она им за это дала помощь – Сенгепово войско.
Маркел вздохнул, подумал, что ведь всё оно так, скорей всего, и было. Прости, Господи, раба заблудшего…
Но дальше подумать не успел, потому что Волынский уже продолжал:
– И как это Лугуй уговорил Сенгепа?! Сенгеп ведь остяк, а эти все трое вогулы: и Лугуй, и Бегбилий, и Мамрук. И вдруг остяк вместе с вогулами! И ещё эти стрелы горючие. Это нам будет совсем непросто.
И он посмотрел на Змеева. Но Змеев только усмехнулся и сказал:
– Эти стрелы – больше баб пугать.
– Пугать не пугать, – сказал Волынский, – а в прошлом году полгородка у Агая спалили.
– Так то было летом, в жару…
– А! – только и сказал Волынский и махнул рукой.
После надел шапку и нахмурился. Долго молчал. Потом сказал:
– И тут ещё царёво око! – И, повернувшись к Маркелу, сердито спросил: – Откуда это твоё дело вдруг открылось? Я на Лугуя не писал. Иван тоже. Ведь не писал же? – спросил он у Змеева.
– Ни Боже мой! – твёрдо ответил тот.
– А… – начал было Волынский и посмотрел на Маркела.
Маркел ответил:
– А как было делу не открыться? Не выдали ясак, вот и открылось. Тут и писать никому ничего не надо. Срок наступил, ясак не выдали, вот Щелкалов меня и отправил дознаться.
– Ну, – сказал Волынский, – про ясак и про Лугуя это ясно. – А вот откуда Золотую Бабу они сюда вдруг приплели?
– Люди болтают всякое, – уклончиво сказал Маркел.
– Ну так это люди! – сердито воскликнул Волынский. – А это дело! Это кто-то нарочно напутал. И, я думаю, это Агайка! Я слышал, он у вас в Москве немало воды намутил. Разве не так?
Так, да ещё дважды так, хотел в сердцах сказать Маркел, и он ещё набрехал, что мне от этой Бабы чёртовой живым не вырваться, что она смерть моя! Да я…
Но это Маркел так только подумал, а вслух сказал:
– Ну, может быть. Когда его к Щелкалову водили, мог набаять. Вот Щелкалов и объединил дела.
Волынский помолчал, подумал, а потом сказал, очень сердито:
– А вот это может быть! Даже скорей всего другого может!
И посмотрел на Змеева. Змеев поджал губы и сказал:
– А я тогда сразу говорил: не надо нам в это встревать! А теперь что! Надо девку отпускать.
– Какую ещё девку? – сразу не понял Маркел.
Волынский и Змеев молчали. Тогда Маркел уже уверенней спросил:
– Это что же, Агаеву дочку? Как так? Откуда она у вас вдруг оказалась?
На что Волынский не сдержался и сказал в сердцах:
– А очень просто! У них же разве чего разберёшь? Они же всегда между собой грызутся – остяки с вогулами, вогулы с остяками, вогулы с вогулами, остяки с остяками, и чуть что, сразу ко мне: боярин, рассуди! Вот так и тогда было: не поделили они рыбные угодья, одни вышли напротив Носатого камня колданить, и туда же и вторые. Ну и схватились, и Агай Кондинский взял верх. Побил Сохмата, остяцкого отыра-старосту, перебил его людей и спалил их лодки, поломал колданы. Сохмат сразу к Игичею! Игичей разгневался, пришёл, побил Агая и спалил Кон-городок. Агай побежал к Лугую, они же оба вогулы, двоюродные братья, как тут было Лугую за Агая не заступиться? Ну и они пошли на Игичея. И обдорские с ними пошли, и пелымские, и сосьвинские, то есть всё вогульство. А Игичей один! Вот и стали они Игичея трепать. Трепали очень сильно. Игичей послал ко мне гонца. А с Игичеем у нас, тебе надо было давно это знать, дружба особая. Он всегда везде за нас становится, а мы за него. И я и тогда за него сразу выступил. Ну и побили мы вогулов, а особенно Агая. От него же всё начиналось! И забили Агая в колодки, и отправили в Москву.
– А его брата что? – спросил Маркел. – Убили, говорят.
– Так это же война, – строго сказал Волынский. – Поэтому не только брата, а и сыновей его, и близкую родню, и два городка, Васпалукук да Колпукулук. А как он думал?!
– А девку что? – спросил Маркел.
– А что девку?! – сердито воскликнул Волынский. – Игичей взял девку.
– Для забав, – вставил Маркел.
– Э! – строго перебил его Волынский. – В это дело ты не лезь!
– Как это вдруг не лезь?! – ещё строже ответил Маркел. – Эта девка – теперь государево дело, потому что она – дочь государева слуги.
– Какой это Агай слуга?! – возмутился Волынский. – Вор он! И бунтовщик!
– Ну, не знаю, не знаю, – только и сказал Маркел. – Но на цепи я его не видел. На дыбе тоже. Сидит он себе в Москве, на Строгановском подворье, на всём готовом, и пописывает грамоты, и носит их Щелкалову в приказ, а что в тех грамотах, неведомо. Также неведомо, чем это дело кончится. Так что лучше бы, пока беды не вышло, его дочь у Игичея отобрать и вернуть агаевой родне.
Волынский усмехнулся и сказал:
– Так я и отобрал уже.
Маркел посмотрел на Змеева. Змеев утвердительно кинул. Тогда Маркел, вновь повернувшись к Волынскому, спросил:
– И где она сейчас?
– Здесь.
– Покажи.
– А вот не покажу! – злобно сказал Волынский. – Агай вернётся, ему покажу. А пока пускай сидит, где сидела. Да её здесь некрепко неволят. Она и сама отсюда ехать не захочет, даже когда Агай за ней явится. Вот так!
Маркел опять глянул на Змеева. Змеев молчал. Зато сказал Волынский:
– Да и что нам сейчас далась эта девка? Нам сейчас надо думать, как бы от Лугуя отбиться. Лугую эта девка – тьфу. Ему сейчас подай Сумт-Вош!
– Берёзов, – поправил Змеев.
– Ну, пока что да, Берёзов, – с невесёлой усмешкой согласился Волынский. – А вот когда придёт Сенгеп…
И замолчал, и осмотрелся. Змеев сердито хмыкнул и сказал:
– Брехня этот Сенгеп. Сам Лугуй в него не верит.
– Как это так? – удивился Волынский.
– А так! Если бы он в Сенгепа верил, так не стал бы нам про него говорить, а промолчал бы и дождался бы, когда Сенгеп придёт, а после спалил бы нас во славу Великой Богини. Тьфу! Золотой Бабы, конечно.
– Э, нет! – сказал Волынский. – Плохо ты Лугуя знаешь. А он нам потому об этом загодя сказал, чтобы мы, не дожидаясь Сенгепа, бросили бы город, и тогда вся слава досталась бы одному Лугую, а не ему с Сенгепом пополам!
Змеев нахмурился, подумал и сказал, что, может, оно и так.
– Но это ещё не всё, – сказал Волынский. – Я, думаешь, только об одном себе хлопочу? Да я, если надо… – И вдруг повернулся и позвал: – Кузьма!
Вошёл Кузьма, поклонился. Волынский достал из-за пояса нож, распахнул шубу, срезал у себя с груди, с кафтана, нитку золотого шитья и протянул её Кузьме, сказав:
– Отдай прямо сейчас!
Кузьма взял нитку, поклонился и вышел.
– Что это? – спросил Маркел.
– Так, пустяки, – сказал Волынский, усмехаясь. – А нам пора к столу.
И ещё раз окликнул, теперь уже Леонтия. Леонтий вошёл и с порога сказал, что всё готово. Волынский указал идти за ним. Маркел со Змеевым пошли.
Глава 27
Обед у воеводы был хмельной и сытный. И приготовленный по-нашему, привычно: с кашами и с пирогами с разными начинками, с медком и водочками, настоянными на полезных травках. Но Маркел почти не пил и поэтому почти не закусывал. А Волынский, тот, наоборот, и ел, и пил, и ещё почти без умолку рассказывал про то, как его в первый раз поставили воеводой. Это было восемь лет тому назад на Засечной черте, в городе Белёве. Глушь там, говорил Волынский, несусветная, почти такая же, как здесь, а какая там ещё неразбериха, кумовство! А какие открылись приписки прежнего начальства, а…
Ну и так далее, и очень многословно. Маркел не выдержал и тоже стал, как Змеев, наливать почаще и накладывать побольше.
Так они обедали довольно долго, потом Волынский наконец умолк. Маркел сразу же приободрился, подумал, что вот и пришёл черёд переводить беседу на другое, нужное…
Но тут Волынский утёр руки и сказал, что пора и честь знать, он же сегодня проснулся ни свет ни заря. А теперь он встал за столом и прибавил, что никого не держит и сам тоже пойдёт вздремнёт часок-другой. Маркел сразу спросил, что ему делать. Волынский с удивлением посмотрел на него и сказал:
– Как это что делать? Ничего сейчас делать не надо. Надо будет, тебя позовут, а пока иди, приляг, пока есть такая возможность.
И что тут поделаешь? Маркел пошёл к себе в чулан и там лежал, подрёмывал, думал о Чухпелеке и об Агаевой дочке, которую, как оказывается, прячут где-то совсем рядом. А Золотая Богиня, правильнее, Золотая Баба, та сокрыта где-то очень далеко, одни говорят, как говорил Волынский, это надо плыть далеко на север по великой реке Оби, а после поворачивать направо, на реку Надым, а другие, что налево, на реку Пырью, а третьи говорят, что никуда не поворачивать, а плыть и плыть всё время к морю… И там люди почему-то гибнут, то ли на них находит мор, то ли их Великая Богиня рвёт на клочья, то ли…
И Маркел заснул.
Когда он проснулся, уже вечерело. Никто к нему не заходил, конечно. Маркел встал, оделся, вышел. Солнце уже зашло, смеркалось. По двору никто не шлялся, было пусто. Зато было много кого на стенах, на подмостях, и оттуда иногда даже постреливали. А вот стреляли вогулы в ответ или нет, было неясно, стрелы же летят почти бесшумно, а поют только тогда, когда во что-нибудь вопьются: тэн-н! Подумав так, Маркел пошёл к воротам и там уже собрался было подняться на стену, но вверху вдруг показался Змеев и строго-настрого велел не лезть, как он сказал, а то могут зацепить стрелой, и что тогда царёво дело?
Маркел спорить не стал, постоял немного и пошёл дальше. Так он обошёл весь берёзовский двор. Двор был как обычный острожный двор, там стояли избы для стрельцов и для посадских, значит, подумалось, сюда тоже пришли надолго, и здесь всё вокруг скоро будет нашим.
Начало совсем темнеть. Маркел вернулся в воеводские хоромы, там его ждал Кузьма. Они сходили на поварню, перекусили, вернулись, легли спать. Но никак не спалось, потому что то и дело было слышно, как постреливают наши пищали или как кто-то кричит. Тогда Кузьма, чтобы этого не слышать, стал рассказывать о том, что днём один раз приходили вогулы, с полсотни, и стреляли горючими стрелами, в стену, стена занялась огнём, наши кинулись тушить, и вогулы подстрелили троих наших. Маркел мысленно перекрестился и спросил, очень ли опасны эти стрелы. Кузьма ответил, что не очень, потому что зимой лук не то, что летом, не такой упругий, это во-первых, а во-вторых, если пойдёт густой снег, то лук тогда почти совсем стрелять не может, потому что тетива у него быстро становится сырой и тянется, и стрелы летят плохо и куда попало. Но, тут же прибавил Кузьма, пищаль в такую непогодь тоже не в радость, да и не видно, куда целиться. Тут же, продолжил он, бывает, так задует, что ничего совсем не видно, и эти нехристи могут подобраться незаметно и вдруг как полезут на стену, что только держись. Или даже просто подбегут к стене, обольют брёвна болотным жиром, подожгут – и тогда и почесаться не успеешь, как у нас всё загорится диким пламенем и выгорит к чертям собачьим! Маркел спросил про этот жир, что это такое и откуда его берут. Кузьма нехотя ответил, что никто из наших этого наверняка не знает, а так только говорят, что вогулы добывают это на верховых болотах, кантым-ма по-ихнему, там будто есть такие чёрные ключи, из которых это бьёт, такое жирное и чёрное, очень горючее. В прошлом году, ещё сказал Кузьма, у Агая такими стрелами сожгли полгородка, они напугались и сдались. Помолчали, а потом Маркел спросил, что означал тот золотой шнурок, который дал ему Волынский. Кузьма на это недовольно засопел и также недовольно ответил, что это дело не его, а воеводское, поэтому пусть Маркел сам об этом у воеводы спрашивает. И развернувшись к стене, уже ни на какие другие вопросы больше не отзывался. Маркел подложил шапку под голову, задумался и долго думал о разном, а потом тоже заснул.
Глава 28
Назавтра поначалу было то же самое: утром Маркел с Кузьмой перекусили и вышли во двор, подошли к воротам, и дальше Кузьма поднялся на стену, а Маркела опять не пустили. Опять Змеев сказал, что не велено. Маркел спросил, кто не велел, Змеев ответил, что воевода.
А самого воеводы на стене не было. Как сказал проходивший мимо стрелец, он так рано никогда не является – и весело хмыкнул. Это он про Агаеву дочку, подумал Маркел, и тут же додумал дальше: беда, когда бабы в наше дело лезут. И ещё: и, может, уже влезли, потому что Агай что говорил, что Игичей, когда разбил его, отобрал у него дочку и взял себе для забав, а теперь она уже вон где – у воеводы, воевода с ней забавится, ему уже не до вогулов!
Только Маркел так подумал, как наверху закричали, потом Змеев стал командовать, стрельцы, и Кузьма с ними, начали заряжать, а после ждали, прикрывая фитили от ветра. Потом, по змеевской команде, дружно стрельнули. Но, похоже, не очень удачно. А день, кстати, был ясный, солнечный, солнце светило в левый, прищуренный глаз, так что можно было стрельнуть и получше. Зарядили и ещё раз стрельнули. Но тоже, похоже, не очень.
И, ещё дым над стеной не развеялся, как засвистели стрелы, прямо туча, и двое наших повалились вниз. К ним кинулись. Змеев почернел от злости и громко сказал, что если так пойдёт и дальше, то уже через неделю отбиваться будет некому. Кто-то из стрельцов тут же прибавил, что зачем через неделю, когда уже завтра придёт Сенгеп и спалит нас. Змеев разъярился и стал спрашивать, кто это сказал. Никто не отзывался. Узнаю, кто сказал, убью, продолжил Змеев, сам, своей рукой, убью! И опять приказал заряжать.
Да, кстати, стрелы пока что были негорючие, простые. На стене про это говорили, что вогулы не спешат и ждут подмоги.
А Маркел похаживал взад-вперёд и поглядывал то вверх, на стену, то назад, на воеводские хоромы. Но Волынского всё не было и не было. А мороз всё крепчал да крепчал. Маркел притопывал валенками, похлопывал рукавицей об рукавицу и думал, что чего он здесь торчит, это не его дело, да и его дело ещё очень нескоро начнётся, надо же сперва отбиться от Лугуя, потом его разбить, пленить, привести его к кресту, начать допрашивать…
Ну и так далее. То есть вот уже больше месяца прошло, как Маркел из Москвы выехал, а дело по-настоящему ещё не начиналось!
И вдруг наконец показался Волынский. Он шёл от своих хором, спешил, по сторонам не смотрел. Маркел думал, он сейчас пройдёт мимо него как мимо пустого места…
Но Волынский вдруг остановился, посмотрел на Маркела, откашлялся и каким-то не своим голосом сказал:
– Ты это чего здесь стоишь?! Иди к нам обратно и жди. Тебя скоро позовут. Иди!
Маркел снял шапку, поклонился и пошёл к хоромам. А Волынский поднялся на стену – это Маркел увидел уже с воеводского крыльца. А потом поднялся на второй поверх, к себе в чулан. Там он сбросил шубу, сел на лавку и задумался. Он же хотел заранее догадаться, что будет дальше, то есть кто к нему сейчас зайдёт…
Но зашёл самый обычный челядин и так же самым обычным голосом сказал идти за ним. Маркел встал и пошёл.
Идти оказалось совсем недалеко – до воеводской ответной светлицы, а за ней в следующую дверь. Челядин толкнул её, она открылась, Маркел зашёл…
И оказался в ещё одной светлице, весь пол которой был устлан белой шерстяной кошмой, на которой по-бабьи, на коленках, сидела молодая красивая вогулка в нашего покроя летней шубке, очень дорогой, а возле неё, правильней, при ней, стояла ещё одна молодая вогулка, одетая тоже по-московски, но уже скромно, смирно. Та, которая стоит, это служанка, сразу же подумал Маркел, а которая сидит… И не знал, что и подумать! И так и стоял столбом в дверях.
А эта, которая сидела, весело заулыбалась и спросила:
– Так ты и есть царский посол?
Маркел утвердительно кивнул.
– А меня зовут Аньянга, – продолжила эта. – Я Васина эква.
Эква значит хозяйка, подумал Маркел, а Вася – Волынский. Вот оно как! И только головой мотнул. Аньянга опять улыбнулась, спросила:
– Почему ты на меня так смотришь? Потому что мы с Васей не венчаны, да?
– Ну… – только и сказал Маркел.
Но Аньянга его сразу перебила:
– Вася говорил, что для того, чтобы венчаться, нужен ваш шаман и ваше мольбище. Я это знаю.
– Не шаман, а поп, – строго сказал Маркел.
– Я это знаю! – ещё строже сказала Аньянга. – И не мольбище, а церковь. Но я никогда не видела церкви. Я не знаю, что это такое. А ты знаешь?
Маркел утвердительно кивнул.
– И ты её видел в Москве?
Маркел опять кивнул.
– Так мне и Вася говорит, – задумчиво сказала Аньянга, помолчала и опять продолжила: – До Москвы далеко, три года ехать.
– Нет, не три! – начал было Маркел, но спохватился и замолчал.
– А тогда сколько? – сразу же спросила Аньянга.
– Ну!.. – со смущением сказал Маркел и только развёл руками.
– А Вася говорит: три года! – с досадой сказала Аньянга. – Я так и думала, что это неправда! Вот ты, сколько ехал из Москвы?
– Я это другое дело, я царский посол! – уже бодрым голосом заговорил Маркел. – Мне надо ехать быстро, а воеводы так не ездят. Они ездят чинно. Их каждый вечер встречают, готовят им богатое застолье, топят баню, потом они назавтра отдыхают до обеда, потом, если на небе тучи, коней распрягают…
– Надо ехать на конях?
– Конечно! А я ехал просто на собаках.
– Так же и Вася, – сказала Аньянга. – Когда в первый раз сюда приехал, он тоже был на собаках. И приехал очень быстро! И быстро всех побил! И у Игичея меня отобрал! И я рада! Очень рада! – Тут она даже захлопала в ладоши…
Но тут же опомнилась и замерла. Медленно повернула голову и посмотрела на служанку. Та смутилась.
– Ащ! – строго сказала Аньянга.
Служанка попятилась и, мягко ступая, выбежала вон. Аньянга ещё немного помолчала, опять посмотрела на Маркела и сказала очень грустным голосом:
– До Москвы дороги всего сорок дней. А до Выми ещё меньше, двадцать. И там три церкви, в любой можно обвенчаться. Но Вася молчит и думает, что я ничего не понимаю. А я дочь Кондинского князя! Чем Кондинский князь хуже Волынского? У нас, знаешь, какие угодья богатые? А какие рыбные места! Не зря Игичей на них позарился. А какие у нас соболя – все чёрные. И их как комаров в лесу!
– А Золотая Баба тоже у вас прячется? – спросил Маркел.
Аньянга замерла, пристально посмотрела на Маркела, а потом ответила:
– Кто я такая, чтобы это знать? На пиршества к Великой Богине женщин не пускают.
– Но она ведь тоже женщина, – сказал Маркел.
– Она не женщина, она Богиня! – строгим голосом поправила его Аньянга. – А ты мне лучше вот о чём расскажи: ты моего отца в Москве видел?
– Видел, – ответил Маркел.
– И как ему там живётся?
Маркел подумал и сказал:
– Вольготно. Ты слыхала про таких – про Строгановых?
– Слыхала, конечно, – сказала Аньянга. – Они с нами торговали ещё до того, как вы сюда пришли.
– А вот теперь, – сказал Маркел, – они твоего отца к себе призвали, и он живёт у них в хоромах, в самой почётной светлице, ест, пьёт на серебре, весь день спит или охотится, если захочет.
– А когда он обратно вернётся?
– Ну-у, – протянул Маркел, – я этого не знаю. Сперва твой отец должен с нашим царём встретиться, они обговорят дела, договорятся, сколько надо выдавать ясаку, и твой отец поедет обратно.
– А про Игичея как? – спросила Аньянга. – Царь отдаст нам его голову или не отдаст?
– Так просто царь отдать её не может, – подумав, ответил Маркел. – Сперва он должен их обоих выслушать, это твоего отца и Игичея, а уже потом решать, кто из них прав, кто виноват и кому отдавать голову, а с кого её снимать.
Аньянга приоткрыла рот, молчала. Тогда Маркел заговорил скороговоркой:
– Царь и великий государь послал меня затем, чтобы я дознался, где прячется Золотая Баба. Если я это узнаю, он мне всё, что я пожелаю, подарит.
– И что? – строго спросила Аньянга.
– А то, что если ты мне подскажешь, где её искать, – сказал Маркел, – тогда царь любое твоё желание велит исполнить. Ты тогда можешь попросить у него, чтобы он велел своим людям отдать твоему отцу Игичееву голову.
Аньянга улыбнулась и спросила:
– А ещё?
– А ещё, – сказал Маркел, – я научу тебя, что говорить и что делать, чтобы воевода отвёз тебя в Вымь и чтобы он с тобой там обвенчался!
Аньянга опустила голову, задумалась. У Маркела в висках застучало! Аньянга подняла голову, ещё раз улыбнулась и сказала:
– Смешной ты, посол. Как же я могу рассказывать то, чего не знаю? Я же уже говорила тебе, что нас, женщин, на пир к Великой Богине не пускают. Нам даже нельзя слушать о Великой Богине, не то что на неё смотреть.
– Ну а что ты от отца об этом слышала? – спросил Маркел. – Где она прячется, он говорил?
Аньянга стала мрачной-премрачной и безо всякой охоты ответила:
– Отец говорил, что вам, урусутам, этого лучше не знать.
– Почему?
– Потому что не будет вам жизни, если вы с ней встретитесь. Она вас всех перебьёт.
Маркел усмехнулся и спросил:
– И ты в это веришь?
– Я не могу на это отвечать, потому что я не хочу верить, но знаю, что не верить нельзя.
– А почему ты не хочешь верить?
– Потому что вдруг Вася с тобой пойдёт? Тогда и его она убьёт.
– А так только одного меня?
– Нет! А и всех тех, кто пойдёт с тобой, он разорвёт на клочья!
Маркел засмеялся и сказал:
– Тогда я пойду один.
– И это было бы лучше всего, – строгим голосом сказала Аньянга.
Маркел на это только усмехнулся. Аньянгу взяла злость, и она ещё строже продолжила:
– Или ещё вот как: я скажу Васе, что ты подбивал меня околдовать его, и Вася велит отрубить тебе голову.
– Я не подбивал его околдовывать, – сказал Маркел, – а я обещал помочь тебе. А что отрубить мне голову, так одни уже пытались отрубить и не отрубили, и так и твой Вася не отрубит!
– Почему?
– А ты подумай сама!
Аньянга и в самом деле задумалась, при этом глядя Маркелу прямо в глаза. Маркел глаз не отводил. Аньянга долго смотрела, потом наконец отвела глаза и как будто равнодушным голосом сказала:
– Ты, наверное, сильно утомился от разговора со мной. Поэтому я тебя больше не держу.
Маркел едва заметно, на полшеи, поклонился, развернулся и вышел. И как только закрыл за собой дверь, то сразу с досадой думал, что ну и наплёл он на себя, тут можно и вправду головы лишиться!
