Текст книги "Взрыв"

Автор книги: Сергей Снегов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 13 страниц)

8

Уже целую неделю шахта работала с неслыханной в ее истории производительностью, выдавая на поверхность почти в два раза больше продукции, чем в среднем выдавала до взрыва, а Арсеньев упрямо продолжал свои неудававшиеся поиски. Он трудился один – Воскресенский написал свой раздел заключения и отбыл с шахты, Симак был перегружен текущими делами. Арсеньев ежедневно спускался под землю, его худая высокая фигура появлялась в ярко освещенных откаточных и вентиляционных штольнях, в штреках, квершлагах и печах, он заглядывал в гезенки и узкие, как трубы, ходки, часами стоял около механизмов и кабельных линий. Свет его фонарика выхватывал то обледенелые, скованные вечным морозом стены, сложенные из диабаза, то пласты угля, то вагонетки и транспортеры, то взрывобезопасные телефоны с трехкилограммовыми трубками, то черные бронированные жилы, несущие в себе мощные потоки электроэнергии. Люди обнаруживали его за своей спиной, он подбирался к ним, неслышимый, как тень, и молчаливо изучал их работу. Его присутствие стесняло рабочих, даже шутки и перекликания замирали; пока он стоял, на него злобно озирались, недружелюбно озаряли его светом лампочек, ругались, когда он отходил, – он не обращал внимания на создаваемое им впечатление. Иногда он задавал короткий и точный вопрос, ему старались отвечать так же коротко и точно. И, как в начале его поисков, его теперешние длительные прогулки ничем не напоминали беспорядочного блуждания, в них была определенная и ясная цель. Он добывал ответ все на тот же вопрос – как в этом подземелье, сложенном из одних непроводящих пород, из одних изоляторов, могла пролететь электрическая искра, вызвавшая взрыв? И он знал уже, знал заранее, что о причине, породившей эту роковую искру, еще не писали в книгах, с ней не встречались рабочие, это будет открытие. Арсеньев внимательно слушал выступления шахтеров на собрании, он помнил разъяснения Семенюка и Гилина, его научили и собственные его неудачи. Именно в эту сторону направлялся сейчас Арсеньев – он искал не известное никому, новое явление, все, что было описано и ведомо другим, не годилось, он тут же это отбрасывал. Он непрерывно думал, круг его поисков сокращался, все второстепенное и побочное беспощадно отсекалось, строгая, сухая логика четко очерчивала единственно правильный путь исследования – в конце этого пути лежало решение загадки. Арсеньев без устали повторял одно и то же – взрыв произошел от искры, все другое исключается. Значит, где-то в этих непроводящих массах, в этих изоляторах таится проводник, «земля», прикосновение к которой и породило смертоносную искру. Он искал теперь только эту никому неведомую, загадочную «землю», она и должна была явиться открытием, принципиально новым явлением.

Одно еще мешало ему в его новых поисках, он начал с того, что детально исследовал эту помеху. Это была запись в дневнике Маши о том, что отпальщик «вдруг заторопился». Однажды Арсеньев уже анализировал эту заметку и отбросил ее как несущественную, – у него было тогда готовое понимание катастрофы. Но теперь, когда понимание это оказалось неправильным, Арсеньев снова возвратился к Машиной записи. Он повторял ее про себя, вдумывался в нее. Нет ли в самом деле тут искомой разгадки? Он, Арсеньев, утверждал, что рабочие не совершили никакой неосторожности, они действовали, как всегда, точно и правильно, – таков был исходный пункт его поисков, так он докладывал на партбюро. Но, может быть, он ошибся? Не привела ли торопливость отпальщика к неожиданному просчету, грубой ошибке в действиях? В чем выразилась она, эта торопливость? Многие рабочие ставили взрыв в связь с появлением Скворцовой на шахте, с ее хронометражем. Так ли уж неправильны эти мнения? Он должен во всем этом разобраться. Пока он не получит ясного ответа на эти вопросы, он не может продвинуться в другом – в поисках новых, никому не известных явлений.

Арсеньев появился в больнице. Главный врач принял его неприветливо. Арсеньев не стал упрашивать. Он рассказал врачу о том, чего хотел от Скворцовой, какое значение имеет для нее и для шахты ее ясный ответ. Через несколько минут он в сопровождении главного врача входил в палату, где лежала Маша. Маша, слабая, забинтованная, говорила еле слышным шепотом, с трудом вслушивалась в слова Арсеньева.

– Я знаю, вам тяжело, – начал Арсеньев. – Не отвечайте мне подробно, только «да» и «нет». Для нас бесконечно важно знать, не совершили ли отпальщик или мастер какой-нибудь ошибки, роковой неосторожности, – это ведь совсем по-иному обрисует картину взрыва. Скажите, в самый момент катастрофы мастер сидел, он не предпринимал никаких действий, так, правда?

– Да, – прошептала Маша.

– А напарник? – продолжал Арсеньев. – Нас интересует ваша запись: «вдруг заторопился». Что означает «вдруг» и в чем выразилась торопливость? Правильно ли я толкую, что «вдруг заторопился» означает только то, что он сперва сидел и болтал, а потом вскочил и стал работать?

– Да, так, – ответила Маша.

– И он не делал ничего лишнего, никаких ненужных движений? Вы меня понимаете, товарищ Скворцова? Он не совершил в своей торопливости никаких просчетов? Ничего, что выходило бы за пределы его обычных, повседневных действий?

– Нет, – прошептала Маша. Она с трудом добавила: – Он прилаживал провода.

– Так, так… Прилаживал провода… Это была как раз его обязанность – прилаживать провода, подготавливать схему включения машинки. Значит, повторяю, какой-либо неосторожности, чего-либо ненужного вы в его действиях не заметили?

– Нет, – повторила Маша.

– Кончайте, товарищ Арсеньев, – посоветовал врач. – Больная устала.

– Я сейчас кончаю. Еще один, последний вопрос. А сами вы, товарищ Скворцова? Говорили ли вы что-нибудь или молчали? Я повторяю, чтобы вам было легко ответить: вы молчали, смотрели и записывали, так?

– Я только записывала, – прошептала Маша. – Я смотрела… И вдруг взорвалось…

Арсеньев встал. Он с нежностью положил свою руку на бескровную руку Маши, погладил ее. Он не сумел сдержать своего волнения, совсем не сухо и не официально звучали его последние слова, обращенные к Маше. Даже на улице он не успокоился – что-то бормотал про себя, размахивая руками.

Вечером, дома, он подвел итоги. Итак, и этот пункт разъяснен. Все было так, как оно представилось с самого начала, – просчетов и неосторожности не было, шахтеры работали, как всегда, аккуратно. Этот легкий путь решения загадки – свалить на умерших вину за катастрофу – полностью отпадает. И слушки о причастности Скворцовой к несчастью тоже надо отмести. Остается единственный путь, тот, по которому он идет, нужно идти по нему до конца, не отвлекаясь ни на что другое, все, на что можно отвлечься, уже проверено, уже отброшено.

Арсеньев, неподвижно лежа на кровати, грезил с широко открытыми глазами, уставленными в потолок. Он видел удивительные картины, живые образы того, что он обнаруживал в шахтных ходах и выработках, о чем он беседовал с Гилиным. Это были пронизанные ископаемым льдом пласты вечной мерзлоты, безгранично раскинувшиеся вокруг их города, их сменяли волнуемые ветрами черные тундровые озера – дно озер выстилали талики, – потом все превращалось в подземные штольни с их сверкающим на крепи и породе инеем. На стене одной из штолен висел покореженный массивный пускатель, под ним на земле валялся человек, старик, с размозженным черепом, другой, юноша, почти мальчик, судорожно хватал руками воздух, кричал отчаянным безмолвным криком, звал в нестерпимом страдании помощь, которая не пришла. А затем эти страшные фигуры стирались и их место занимали новые люди, целые толпы людей, торопившихся на работу, в штреки, бремсберги и гезенки, – может быть, к подстерегавшей их грозной, непостигаемой смерти. Но чаще всего это была рудная жила, золотистая змея, струившаяся среди горных пород, словно поток света в черной ночи. Мысль Арсеньева непрерывно возвращалась сюда, к этой странной картине. Сперва это был только образ – цвет и линия, больше ничего. Потом цвет и линия стали словами, слова растянулись в предложения, предложения сложились в стройную теорию. Смятение охватывало сдержанного Арсеньева. Он знал уже, что подошел к самому порогу открытия, еще шаг – и открытие совершится. И когда оно произойдет, ослепительный свет зальет мрачную черноту катастрофы, все станет на свои места. И зловещая, неотвратимая опасность – сейчас перед ней они все бессильны – будет устранена с легкостью, как пустяк, два-три предостережения, два-три часа работы монтера и слесаря…

Арсеньев остался верен себе, он облекал в логически совершенные формулировки явившиеся ему мысли, менял и оттачивал эти формулировки, добивался их предельной точности. В один из дней он позвонил Мациевичу и попросил консультации. Это была его первая просьба о встрече. Они сидели один напротив другого, подтянутые и серьезные, внешне похожие и внутренне разные. Мациевич вежливо ожидал вопросов, Арсеньев не торопился их задавать – он все снова проверял их в уме.

– Дело вот в чем, – заговорил он наконец. – Я продолжаю считать, что основной причиной взрыва было отсутствие заземления на шахте. Против этого выдвинуты очень основательные возражения, и мне пока не удается их опровергнуть. Если бы я сумел доказать, что в шахте имеются проводники среди непроводящих пород, тайна перестала бы быть тайной. На рудниках, расположенных рядом с вашей шахтой, такие проводники имеются – рудные жилы. А что такое рудные жилы? Выплески и потоки глубинных веществ земли, прорвавшиеся наружу сквозь точно такие же мерзлые породы, как и на вашей шахте. Так вот, нет ли на шахте аналогичных рудных жил или чего-нибудь подобного? Я уточняю мой вопрос: можете ли вы указать мне застывшие потоки лавы, прорезавшие основную толщу породы на шахте? Возможно, некоторые из этих лавовых потоков окажутся проводящими.

Мациевич подробно ответил на все вопросы Арсеньева. Да, конечно, интрузии, то есть застывшие потоки, прорвавшиеся из недр земли, в их шахте имеются. Но это вовсе не те рудные интрузии, которые встречаются на рудниках. Природа их совершенно иная, интрузия на шахте – это жилы непроводящей породы. Примерно три миллиона лет назад, когда уже давно был завершен процесс образования каменных углей, в их крае развилась мощная вулканическая деятельность. В нескольких километрах отсюда из земных глубин прорвалась рудоносная магма, застывшая жилами и рудными телами. А в районе шахты сквозь пласты угля выливался расплавленный диабаз. Застывая, он образовывал широкие стены и перегородки, рассекающие угольные пласты. Эти выплески диабаза называют дайками. Таких диабазовых даек на шахте пять, самая мощная из них пересекает как раз семнадцатый квершлаг в том месте, где он выходит на угольный пласт. Одно он, Мациевич, может сказать, поскольку это интересует Арсеньева, – проводимость диабаза ничтожно мала, еще меньше, чем у мерзлых наносов и угля.

– Я очень благодарен вам за ясное и исчерпывающее объяснение, – проговорил Арсеньев, всматриваясь в вежливое и спокойное лицо Мациевича. – Но так как вопрос этот бесконечно важен и, надеюсь, в нем одном лежит решение всей проблемы, то я хотел бы сам взглянуть на диабазовую дайку в семнадцатом квершлаге.

– Если разрешите, я провожу вас туда, – предложил Мациевич.

Арсеньев уже не помнил, в который раз он спускался в этот квершлаг – узкий и тесный ход, прорезанный в толщах пород. На этот раз они не остановились ни у суфляра, продолжавшего выбрасывать рудничный газ, ни у места взрыва. Они пошли дальше, ко второму выходу из квершлага, где начинался угольный пласт. Крепь в этом месте не была установлена: твердые породы не нуждались в креплении. Арсеньев долго осматривал дайку, он передвигался вдоль нее по сантиметрам – он знал, что где-то здесь таится решение загадки. Мациевич помогал ему светом своего фонарика.

Диабазовая дайка представляла полосу шириною в шесть-семь метров, с одной стороны она рассекала смесь породы с углем, с другой – упиралась в чистый уголь. Яркая желтизна диабаза резко выделялась на черном фоне пласта. Линия разграничения породы и угля была так ровна и четка, словно ее проводили карандашом по бумаге. Сам диабаз в данную минуту мало интересовал Арсеньева – он ничем не отличался от других образцов этой породы и, очевидно, был таким же малопроводящим. Но перед углем он остановился. Он увидел то, что раньше проходило мимо его внимания. На расстоянии метра-двух от дайки уголь ослепительно вспыхивал в свете фонаря, его блестящие, словно лакированные грани, несмотря на покрывающий их легкий иней, зеркально отражали свет. Но по мере приближения к границе дайки уголь тускнел, становился матовым. У самой дайки он походил на плотную, лишенную блеска сажу.

– Почему так меняется цвет угля? – поинтересовался Арсеньев.

– Уголь на границе с дайкой сильно изменил свою структуру, – объяснил Мациевич. – Расплавленный диабаз прорывался сквозь угольные пласты под большим давлением и при высокой температуре. Естественно, что в местах контакта с диабазом уголь уплотнился и подгорел. Для промышленного использования этот метаморфозированный уголь малопригоден, мы обычно его не выбирали…

Он резко прервал свое объяснение. Арсеньев смеялся. Он хохотал беззвучным неудержимым хохотом.

– Не обращайте внимания, я своим мыслям! – поспешно сказал Арсеньев, заметив удивление Мациевича,

И, продолжая улыбаться, Арсеньев отколол две пробы угля – тусклого на границе диабазовой дайки и блестящего – в стороне от нее. Он хотел проделать контрольную пробу в лаборатории.

– Очень прошу вас, товарищ Мациевич, никуда не уходить надолго, – сказал он. – Думаю, что через часок мы опять спустимся сюда и уже в последний раз.

Арсеньев на обратном пути так торопился, что даже более молодой Мациевич отстал. В электроцехе Арсеньев кинулся к прибору, измеряющему электрическое сопротивление, и, глубоко вздохнув, провел рукой по волосам. Все наконец встало на свои естественные места. Чудеса кончились. Загадки больше не существовало.

Он соединился по телефону с Симаком, Озеровым и Мациевичем.

– Прошу вас немедленно спуститься в семнадцатый квершлаг, – сказал он каждому. – Я тут кое-что подготовлю, захвачу с собой Семенюка и явлюсь вслед за вами.

Когда он с Семенюком и дежурным электриком появился в квершлаге, его уже поджидало все шахтное начальство. Арсеньев попросил всех подойти к диабазовой дайке.

– Причина взрыва в том, что в атмосфере, насыщенной метаном, проскочила искра, – сообщил Арсеньев. – Это было самое первое наше предположение, и оно оказалось правильным. Сейчас я вам продемонстрирую эту искру. Но раньше прошу сообщить, не опасны ли такие демонстрации – метан ведь продолжает выделяться. Я вовсе не хочу немедленно унестись в тартарары, как называют это происшествие некоторые ваши рабочие.

Мациевич показал на захваченную с собой рудничную лампочку – она горела нормальным пламенем.

– Свежая струя уносит весь метан. Можете спокойно начинать свои опыты.

Все остальное происходило в глубоком молчании. Дежурный электрик вынул из ящика переносную электрическую лампу с двумя длинными проводами. Один из проводов он присоединил к клеммам отремонтированного магнитного пускателя и нажал включающую кнопку. Другой провод, находившийся сейчас под напряжением, он тыкал оголенным концом в уголь, диабазовую дайку, мерзлые наносные породы, сдавившие неширокий угольный пласт, валки транспортера – всюду, куда ему указывал Арсеньев. Электрическая цепь не замыкалась – не проскакивало обещанной искры, лампочка не загоралась.

– Вы видите своими глазами то, что знали и без меня, – сказал Арсеньев. – Уголь, изверженные горные породы и вечномерзлые наносы почти не проводят электрического тока, и электрическая цепь через них не замыкается. Именно на этом основании проектировщики и энергетики шахт отказались от защитного заземления, как технически неосуществимого и практически ненужного. И они были бы правы, если бы не существовало одного очень важного и пока никому не известного исключения. Сейчас я вам его продемонстрирую.

Он сделал знак, и электрик концом провода коснулся тусклого плотного угля на самой границе с дайкой. Все произошло одновременно – с сухим треском пролетела искра, ярко вспыхнула лампочка. Она горела ровно, в полный накал, словно цепь была замкнута не на горную массу, а через второй медный провод. Люди, окружившие Арсеньева, толкались, бурно требовали объяснений – все были поражены и взволнованы.

– Дело здесь в том, что уголь на границе с диабазовой дайкой имеет другую структуру, – объяснил Арсеньев. – Под действием высоких температур и мощных давлений, созданных потоком расплавленного диабаза, уголь в значительной степени графитизировался. А графит, как вам известно, хороший проводник. Слой графита невелик, несколько десятков сантиметров, редко где – метр, это узкая проводящая пластина, зажатая между непроводящими углем и диабазом. Но благодаря своему огромному протяжению в земле пластина эта хорошо рассеивает ток, ее сопротивление рассеиванию тока ничтожно мало – сотые доли ома. Теперь вы понимаете, как произошел взрыв? Вследствие какого-то повреждения кабеля на его броне появилось высокое напряжение, а провод от взрывомашинки пересекал дайку и графитизированный уголь и где-то касался оголенной частью этого проводящего угля. При случайном прикосновении провода к кабелю пролетела искра, которая и породила взрыв. Надо признать, что произошло очень редкое совпадение многих несчастных обстоятельств и только в силу этого стала возможна катастрофа.

В квершлаге, проложенном в вечномерзлых породах и продуваемом свежей струей, было очень холодно. Но Семенюк снял шапку и вытер вспотевший лоб. Лицо его было бледно, руки подергивались. Он сказал глухо:

– Выходит, вы были правы, Владимир Арсеньевич, мы виноваты в несчастье.

Арсеньев покачал головой.

– Нет, вы не виноваты. Вы не могли заранее бороться с опасностью, о существовании которой еще никто не знал.

И с торжественностью, соответствующей важности момента, Арсеньев закончил свое объяснение:

– Графитизированный уголь около даек до сих пор грозил таинственной гибелью каждому, кто спускался под землю, насыщенную метаном. А сейчас мы превратим его в самого верного и надежного нашего защитника. Он будет спасать людей от опасности, а не угрожать им. Вот вам та проводящая земля, которой вы не могли никак найти. Я предлагаю вбить на границах даек стальные трубы и заземлить на них всю электрическую аппаратуру. Высокое напряжение больше не появится там, где ему запрещено показываться.

В болезни Маши, наконец, наступил перелом, она шла к выздоровлению. К ней еще никого не пускали, но передавали записки и сообщали, кто приходит. Маша была удивлена и растрогана, чуть ли не вся шахта перебывала в приемной и добивалась свидания с ней, многих, например Полину, она почти вовсе не знала. Она перечитывала записки – нежные, заботливые, дружеские, складывала их в стопочку, прятала под подушку, чтоб всегда были под рукою. Две бумажки лежали отдельно, она часто возвращалась к ним, хоть и знала уже наизусть: «Машенька, выздоравливай, ждем тебя. Павел» – от Камушкина. И вторая – от Синева, крик его души: «Выздоравливайте, верьте мне, вы не все знаете. Алексей». Маша недоумевала, чего она не знает и почему Синев так мучается – она много размышляла над его строчками.

А потом к ней явилось нестерпимое желание увидеть друзей и знакомых. Она не знала, кого ей хочется больше, все, казалось, были одинаково дороги, со всеми хотелось поговорить. Она попросила врача разрешить свидания, он отказал. Сестра, молодая, быстрая и лукавая женщина, по-своему истолковала нетерпение Маши. Сестра была человек опытный и легко сообразила, почему в приемной палаты так часто появляются молодые люди, интересующиеся здоровьем Маши, но хмуро отворачивающиеся один от другого.

– Сегодня было трое, – докладывала она Маше после вечернего обхода. – Один лысый, но так собой ничего, очень представительный и веселый. А два другие – рослые, красивые, один другого лучше. Как троих таких в одно сердце вместить? Ну, ну, шучу, Машенька! А один из двоих красивых так огорчался, что не пустили, просто удивительно – сильно так любит!

На другой день она порадовала Машу:

– Сегодня врач разрешит первое посещение. Но только одного, больше пока нельзя. Так кого пригласить, если опять трое явятся?

И, поглядев смеющимися глазами на взволнованную покрасневшую Машу, она закончила:

– Ладно, без тебя разберусь. Сердце подскажет – самого любимого пущу. Обижаться не будешь. А тебе ничего не надо? Гребешок и зеркальце? Это мигом.

А еще через час она вбежала в палату и весело проговорила:

– Идет он, твой суженый, первый явился – такой настырный!

Маша, прибранная и расчесанная, приподнялась на подушках. Она побледнела от ожидания, не могла оторвать глаз от двери. Она не знала, кто пришел, это было неважно, пришел друг, один из ее друзей, они вместе порадуются, что она вынесла страшное испытание и осталась жива.

Но по разочарованию, вдруг охватившему ее, она поняла, что пришел не тот, кто был ей нужен.

В палату входил Синев.

Он издали ей улыбнулся, протянул руку, поцеловал ее исхудавшие пальцы. Маша показала на стул около кровати. Синев сел, жадно вглядывался в ее лицо, радость светилась в его глазах.

– Машенька, я так счастлив, что вам лучше, – сказал он нежно. – Не поверите, как все мы тревожились. Врачи такие строгости развели вокруг вас, словно вы умирали. А вы вон какая – еще лучше прежнего! Уже недалеко время – выпишетесь, снова будем вместе.

Маша показала рукой на шрамы у него на виске.

– Вы тоже побывали в беде, Алеша?

– Побывал, – сказал он неохотно. – Попал в завал. Разве Камушкин вам ничего не писал?

– Нет, ничего. А почему он должен был писать о вас, а не вы сами?

– Я думал, он напишет, – пробормотал Синев. – От него всего можно ожидать.

Он помолчал, потом, решившись, заговорил:

– Мы ведь с ним поссорились. И из-за вас, Маша.

– Из-за меня? – удивилась Маша.

– Из-за вас. Вообще получилась страшная путаница. Я ведь был около этого проклятого квершлага через несколько минут после взрыва. Но только откуда мне было знать, что вы там? Конечно, если бы я знал… Надеюсь, вы не сомневаетесь, Маша?

Маша с недоумением покачала головой. Синев пустился в подробный рассказ о том, как он подошел к квершлагу и возвратился назад. Маша поймала себя на том, что слушает его без особого интереса. Казалось, все должно было ее близко трогать, это была история о том, как она погибала, уже успела проститься с жизнью. Но слова его проносились, не волнуя, она словно знакомилась с чем-то, что имело к ней лишь далекое отношение – рассказ из книги о красочных переживаниях незнакомых героев. Она даже посочувствовала душевным терзаниям Синева, возмутилась, что о нем пустили такую грязную сплетню, будто он побоялся. Она говорила искренне, вежливо и равнодушно. А Синев отнес равнодушие к ее усталости. Он успокоился, просиял и стал прощаться.

– Меня предупредили, что долго с вами нельзя, – сказал он. – Ну, ничего, я еще приду. А в день вашей выписки достану билеты в театр. Отпразднуем ваше выздоровление вылазкой в культуру.

Она терпеливо качала головой.

– Хорошо, хорошо, Алеша. Я скажу вам, когда меня выпишут.

Он удалился, кланялся в дверях, махал рукой. А она, забыв о нем, задумалась над собой. Мысли ее были путанны и полны удивления. Она не понимала себя. Еще недавно, вчера, нет, сегодня утром она вспоминала этого человека с дружбой, лаской, почти привязанностью. Ничего этого больше не было – ни дружбы, ни привязанности. Он явился, и сразу стало ясно, что он чужд и безразличен ей. Что, собственно, случилось? Может быть, ее огорчает его недостойное поведение? Но ведь все естественно, он не знал, была ли она в квершлаге, был ли там кто-нибудь, кроме нее, – так он объясняет, она должна верить. Она верит, она во все верит, но только – не нужен он ей. И думать о нем больше не надо.

Сестра по лицу Маши мигом догадалась, что пригласила не того, кого следовало.

– Ладно, это поправимо, – сказала она быстро. – Там еще двое дожидаются. Приму этот грех на свою душу, если доктор станет ругаться. Теперь уже будет без оплошки, не сомневайся!

И как раньше чувство разочарования раскрыло самой Маше, что не Синева она ждала, так теперь бурно хлынувшая в лицо кровь подтвердила ей, что появился тот, кто был нужен. К ней осторожно и неуверенно приближался Камушкин. Он сказал, останавливаясь у кровати:

– Здравствуй, Маша!

– Здравствуйте, Павел, – ответила она. – Садитесь, пожалуйста.

Он садился так, словно стул был сделан из соломы и мог провалиться от неосторожного движения. Несколько времени он ничего не говорил, только глядел. Спохватившись, что нельзя так глупо молчать, он пробормотал:

– Свиделись, Маша.

– Свиделись, Павел! – отозвалась она, как эхо.

– Ну, как ты? Хорошо?

– Сейчас хорошо. Гораздо лучше.

– Ну, а это?.. Врачи… не обижают?

– Что вы! Ко мне очень хорошее отношение.

– Ну… А что говорят? Скоро выписываться?

– Недели через две, не раньше.

Похоже было, что он исчерпал все имеющиеся у него вопросы. Он замолчал, не отводя от нее глаз – Маша краснела под этим пристальным взглядом. Она попыталась пошутить:

– Что вы на меня так смотрите, Павел, словно не узнаете. Я очень изменилась, правда? И раньше красивой не была, сейчас совсем уродина.

Он с таким недоумением слушал ее, словно ожидал, чего угодно, только не такого странного вопроса.

– Да нет, нет! – сказал он поспешно. – Все в порядке, похудела, побледнела немножко – только. – Он справился с собой и улыбнулся: – Во всяком случае, лицо твое мне сейчас больше нравится, чем там на дороге, когда взялась меня прорабатывать.

Маша покраснела.

– Не вспоминайте, Павел, мне очень стыдно, что я так себя держала – бог знает чего наговорила.

– А ничего особенного, – возразил он великодушно. – Я много потом размышлял над твоими словами. В основном правильно – суть мою схватила точно, никуда не денусь.

– Не надо! – сказала она умоляюще. – Честное слово, не надо!

– Хорошо, не надо, – сказал он покорно.

Чтоб прервать установившееся снова молчание, Маша попросила:

– Расскажите, что у нас на шахте.

Камушкин оживился, описывая ликвидацию аварии, шахтерское собрание, речь Гриценко. Маша слушала, прикрыв глаза. Потом по щекам ее вдруг покатились слезы.

– Что с тобой, Маша? – с испугом спрашивал Камушкин, прервав свой рассказ. – Может, тебе трудно со мною? Так я уйду.

– Нет, нет, – сказала она поспешно. – Только не уходите!

– Да зачем ты плачешь? Болит что-нибудь?

– Нет, так, – сказала она, улыбаясь сквозь слезы. – Вспомнила, как мы ссорились. И как тогда… на дороге… И как вы спасли меня, собой жертвовали, а спасли. Боже, так страшно было, когда вас ударило вторым взрывом – просто не могу вспоминать. Чем мне вас отблагодарить за все?

– Вздор! – отмахнулся он. – Какие могут быть благодарности? Поступил, как всякий иной на моем месте. В конце концов, это я был виноват – привел тебя в этот проклятый квершлаг. Ругать меня надо, а не благодарить. Два человека погибли – никогда себе этого не прощу.

– Нет, нет, не говорите! – твердила она, волнуясь. – Другие не сумели бы так. Ведь я перед этим… обругала вас! Мне так теперь стыдно.

– Слушай, – сказал он серьезно и ласково. – Давай не вспоминать, что было. А единственная мне благодарность – не будем больше ссориться. Хорошо?

Он протянул ей руку, она схватила ее, прижалась к ней мокрой щекой. Камушкин гладил волосы Маши, что-то шептал ей, что-то доказывал – Маша, вдруг обессилев, слышала его голос, но не разбирала слов.