Текст книги "Балканская звезда графа Игнатьева"

Автор книги: Сергей Пинчук

Буквально через пять минут после ухода Де Вернина, Вейхарн засобирался. Ему не терпелось заглянуть в портфель. Он сидел как на иголках. В голове его роились тысячи абсурдных мыслей: а что, если Вернин обманул его и денег меньше? Как догнать его? И как предъявить свои требования? «Нет-нет», – успокаивал Юлиус себя, – месье Вернин всегда был пунктуален в плане расчётов». И всё же, не вытерпев, попросил официанта проводить его в уборную. Там, запёршись, при мутном свете газового рожка лихорадочно пересчитал все купюры. «Мой Бог! Пресвятая Дева Мария! Вся сумма!» – Юлиус был на седьмом небе от счастья. Расстегнув воротничок манишки, экзальтированно поцеловал маленький крестик с распятием, висевший на шее. Ему, добропорядочному и ревностному католику, даже не приходила в голову простая мысль, что он злоупотребляет доверием своих русских коллег. Поступает низко и подло. Выйдя из уборной, Вейхарн позволил себе заказать ещё одну рюмочку ликёра и выпил её за здоровье месье Де Вернина.

На улице было совсем пустынно. Ни одного прохожего. С неба крупными хлопьями неожиданно повалил снег. Юлиус в эйфории торопливо шёл домой. Мысли его были полностью поглощены будущим: в его голове роились радужные планы, как вместе с Лоттой наконец-то уедет из опостылевшего города в горы, поближе к чистому альпийскому воздуху, как купит там давно приглянувшийся ему кабачок, с хозяином которого предприимчивый венец уже составил купчую. Оставшуюся часть средств определённо надо положить в один из надёжных банков под процент. Денег на всё, в том числе и на безбедную Старость, должно хватить. Навстречу ему шёл какой-то человек, но Вейхарн не придал этому значения: мало ли припозднившихся гуляк в этот час?

Расстояние между ними стремительно сокращалось. Франтовато одетый господин шёл прямо на него, небрежно помахивая тросточкой со свинцовым набалдашником. Когда они сблизились вплотную, господин учтиво снял с головы котелок. «Разве мы знакомы?» – с удивлением подумал Вейхарн. В следующий момент стилет, встроенный в окончание трости, вонзился между его рёбрами, а господин вежливо приобнял свою жертву как будто это был его изрядно подвыпивший приятель, и посадил на ближайшую скамейку. Вейхарн конвульсивно дёрнулся, по его губам скатилась кровь, и застыл с остекленевшим взором. Господин, достав из своего кармана платок, вытер его лицо, затем, оглянувшись по сторонам и увидев, что поблизости никого нет, поднял упавшую шляпу и глубоко надел её на голову Юлиуса. Затем мужчина проворно обшарил карманы трупа. Из левого им был бережно извлечён конверт с купюрами. Убийца тщательно пересчитал их, следом вытащил из кармана сюртука дорогие серебряные часы на чёрном шнурке, а из жилетки тугое портмоне. Все эти предметы перекочевали в бездонные карманы его пальто. Франт издевательски поклонился трупу, прижав ладонь к своему сердцу, и спокойно пошёл дальше. Вскоре снег замёл его следы.

Утром полицейский, обходя свой участок, обнаружит уже окоченевшее тело Вейхарна. Через сутки в венских газетах в рубрике «происшествия» появится краткая информация, что «служащий российского посольства г-н Ю.В. трагически погиб во время нападения на него банды уличных грабителей».

ЦЕПЬ ЗАМКНУЛАСЬ

Когда полицейский обнаружил труп Вейхарна, Вернин выехал из своего отеля. Огромный вокзал Южной дороги – «Зюд Айзенбан» был почти пуст. Подойдя к кассе, Вернин увидел моложавого человека неопределённого возраста, одетого в пальто из тонкого сукна с бобровым воротником и щегольской норковой шапкой. Они приветливо поздоровались. Это был отпрыск древнего и знатного прусского рода князь Отто Гохберг. Изгнанный с позором из армии и презираемый в светском обществе как карточный шулер и мошенник, Отто стал одним из полезнейших агентов Штибера.

– Передайте любезному дядюшке, что его просьба выполнена. Остаток – 10 тысяч франков – я перешлю почтой в Берлин по указанному мне адресу. Другую половину, по договорённости со Штибером, за вычетом небольших накладных расходов, в том числе по устранению Вейхарна, Де Вернин положил себе в карман. Бельгиец передал пакет с шифрами Гохбергу и пожелал ему удачной дороги. У билетной кассы очереди почти не было. Кассир, выдав Гохбергу билет прямого сообщения до Бухареста, любезно предложил ему взять дополнительный билет для получения места в спальном вагоне. Гохберг отказался, так как на практике знал, что пассажиров спальных вагонов таможня и пограничники досматривают особенно тщательно. Предпочитая оставаться исключительно одному, ещё садясь в вагон, он сунул кондуктору какую-то монету и услышал в ответ: «danke, empfehle mich» («спасибо, премного благодарен»).

Надобно заметить, что все вагоны в Австрии в тот период состояли из отдельных купе с входом сбоку; для обогревания на пол купе ставились грелки; кондуктора на ходу поезда обходили вагоны по наружным приступкам и, когда нужно, открывали двери купе, обдавая пассажиров холодом. Обед подавался в купе в виде подноса с гнёздами, в которых стояла посуда с яствами и питьём. Заперев купе, Гохберг перочинным ножом поддел крышку сигарной коробки. Выложив сигары, Отто поместил на самое дно пакет с шифрами, а затем сверху рядами небрежно выложил почти 90 сигар. Коробка была размещена им на самом видном месте, специально открытой. После таких трудов великосветский мошенник и по совместительству шпион закурил сигару, любуясь своей работой. Проводник, проходя мимо купе, услышал, как оттуда доносится ария Фигаро из оперы Россини «Севильский цирюльник»...

Через сутки поезд прибыл на румынскую границу в Сучаву. Чернявый таможенник, заглянувший в купе, повертев в руках документы Гохберга, обратил внимание на коробку:

– А сигары у вас есть?

– Да, как вы видите, ещё остались, – вежливо улыбнулся Гохберг.

– Мы должны их конфисковать, так как ввоз в Румынию запрещён. Впрочем, если вы заплатите пошлину и штраф, то можете взять. Штраф – 20 франков.

Чертыхаясь и проклиная про себя эту продажную нацию дешёвых цыган, которые почему-то присвоили себе право именоваться потомками римских легионеров и говорят на ломаной латыни, Гохберг извлёк из бумажника несколько купюр. Только тогда инцидент с таможенником был исчерпан. Через несколько часов немец уже был в Бухаресте. Этот южный город встретил его холодом, резким ветром, снегом и метелью – Гохберг не пожалел, что взял по совету Штибера тёплое пальто и меховую шапку. Он остановился в гостинице «Отель Бульвар», чьим хозяином был также немец, Поль Зейдель. На первом этаже был ресторан, где по вечерам собирались постояльцы, а иногда депутаты румынского парламента для неофициального обсуждения вопросов. Вечером в нём Отто Гохберг встретился со своим земляком, корреспондентом Берлинского телеграфа бароном Краутом.

Ещё через сутки русский разведчик полковник генерального штаба Пётр Паренсов донёс начальнику штаба русской армии Непокойчицкому, что, по его сведениям, некто Краут, давно подозреваемый как немецкий агент и шпион, и Михайловский, его лакей, из поляков, были замечены на пристани в Журже. Как сообщал Паренсов, Михайловский передал еврею Эпштейну, живущему в Рущуке, известному турецкому агенту, пакет. С этим пакетом Эпштейн был тайно переправлен на правый берег Дуная. Казачьему разъезду не удалось своевременно обнаружить место переправы Эпштейна. Брошенная лодка позже была найдена в камышах в плавнях. Скорее всего, как полагал Паренсов, следы его следует искать по направлению Адрианополя и Галлиполи, куда отступает турецкая армия. Непокойчицкий был взбешён. По распоряжению Артура Адамовича Краут и Михайловский были арестованы и высланы в Сибирь.

Но было уже поздно – цепь замкнулась.

ПСЫ ВОЙНЫ ИЛИ ДЖИНГО

 
We don't want to fight but by Jingo if we do,
We've got the ships, we’ve got the men, we ve got the money, too.
We've fought the Bear before, and while we re Britons true,
The Russians shall not have Constantinople.
 

– Вы здесь, потому что пришли послушать меня, а не этих олухов из парламента! – популярный комик Гилберт Гастингс Макдермотт стоял на подмостках лондонского мюзик-холла один и гремел своим феноменальным голосом, перекрывавшим шум толпы: – Это потому что они всегда вам врут, а только я, «Великий Макдермотт», говорю вам правду! Вы здесь, потому что здесь я. Я люблю вас, лондонцы!

Разноцветное конфетти летело на сцену, публика ревела в восторге, гремели аплодисменты, слышались возгласы изумления и восхищения, дамские истеричные повизгивания.

Зимою 1878 года песенка «Псы войны», которую исполнял комик, стала самой популярной в Британии.

– Браво! Браво, Джи Эйч! – летело со всех сторон. Отвечая на бурю овации, «Великий Макдермотт», сняв свой цилиндр, галантно раскланялся и с последним поклоном бросил в тёмный зал гвоздику из своей петлицы. Затем артист сделал несколько уморительных жестов в сторону дирижёра:

– И ещё раз! Нотка: «пу-ум», а потом уже: «на-па-ру-рам, па-па-ру-рам»...

Наэлектризованный зал снова взорвался от хохота, бурно реагируя на незамысловатую шутку своего любимца. Сухощавый дирижёр во фраке, обернувшись к оркестру, размещённому на ступенчатых подставках, махнул своей палочкой. Вслед за первыми звуками мелодии, исполнявшейся на рояле в сопровождении корнета и ударных, в умеренном, но весьма энергичном темпе, хористы дружно заголосили о «псах войны», которые не страшатся «русского медведя». Макдермотт, встав впереди дирижёра, размахивал в такт мелодии руками, заводя публику, и, когда зазвучал бодрый и радостный припев, его дружно подхватили в зале:

 
Мы не хотим воевать, но, чёрт побери,
если уж нам придётся драться именем Джинго,
мы это сделаем, нам хватит людей и кораблей,
и денег, чтоб воевать. Мы и раньше боролись с медведем,
и пока мы ещё британцы, русским никогда не видать Константинополя!
 

Когда хор замолк, Макдермотт эксцентрично скрылся за кулисами, словно испугавшись сотен глаз. Затем под аплодисменты резво выскочил снова и, как цирковой жонглёр, высоко подбросил в воздух свой цилиндр. При этом комик подпрыгнул, сделав в воздухе ногами уморительное антраша, умудрившись ловко поймать свой головной убор на самом краю рампы. Вскинув руку с цилиндром вверх, Макдермотт истошно закричал: «Старая добрая Англия и Святой Георгий! Старая Англия! О, джинго-джинго-джинго!» Раздалось несколько пугающе неожиданных хлопков – сверху на зрителей опять полетело разноцветное конфетти.

Гром аплодисментов, крики «браво», «ой-ля-ля», с галёрки на сцену летели цветы и шляпы, дамы, расчувствовавшись, судорожно всхлипывали, утирая напудренные носики платочками. И всё это Англия! Добрая старая Англия! Великая империя, чьи границы простираются от заплёванного паба на Ист-Энде до устья Ганга, где солнце никогда не заходит! Империя морей и океанов!

«Взбудораженные, грязные, невежественные грубые подонки общества», – Уильям Гладстон, вождь либеральной оппозиции отбросил в сторону номер свежей газеты, в которой описывалось вчерашнее представление в мюзик-холле. Недавно беснующейся толпой «ура-патриотов» в его доме были выбиты почти все стёкла, а номер «Таймс» с очередной статьёй, где Гладстон резко критиковал курс правительства, был ритуально сожжён в громадном костре.

– Уильям, эти безумцы «джингоисты» – люди второго сорта: завсегдатаи скачек, пивных, второразрядных мюзик-холлов, черпающие своё вдохновение в пиве, – собеседник Гладстона попытался его успокоить. – Мы ещё возьмём свой реванш. За нами деньги Сити. На нас играет время.

Ровно три года назад Гладстон неожиданно проиграл выборы своему старому недругу «Диззи», Бенджамину Дизраэли. Это было тем более обиднее, что по количеству голосов Гладстон победил, набрав 52% против 44,3% у Дизраэли, но в палате общин большинство получили консерваторы, и желанное кресло премьер-министра буквально «уплыло» из-под носа. Конфликт на Балканах Гладстон также использовал в своих интересах, издав брошюру о турецких погромах в Болгарии. И вовсе не из особой любви к южным славянам или русским, как об этом сплетничали недоброжелатели, а для того, чтобы нанести ещё один удар по ненавистным оппонентам из кабинета Дизраэли. На руку Гладстону было и недовольство политикой правительства, зревшее в среде денежных «тузов» – банкиров и ростовщиков из лондонского Сити. Турки им изрядно задолжали, а платить по долгам кредиторам уже было нечем.

Что ж, пришло время нам проститься с Гладстоном и его компаньоном, жаждавшими политического реванша. Оставим их в шумной и многолюдной таверне на Бишопс-гейт, в самом центре делового Лондона, увлечённо обсуждающими планы по мирному свержению кабинета министров.

В тот хмурый декабрьский день 1877 года главного обитателя дома номер 10 на Даунинг-стрит, главного оппонента Гладстона, также не было на месте. Окна были плотно зашторены, и одинокая фигура полисмена-«бобби» в шлеме и плаще выглядела уныло. Уже почти два года новый премьер-министр Бенджамин Дизраэли, сэр Биконсфилд проживал в правительственном отеле в садах Уайтхолла, всего в нескольких минутах ходьбы от Даунинг-стрит и Вестминстерского дворца. Выбор подобного места был продиктован не только желанием Дизраэли, известного своим эгоцентричным поведением, «снова жить как джентльмен» на лоне природы, но и более прозрачными обстоятельствами: великий и ужасный «Диззи» медленно и верно угасал. Политик был настолько не здоров, что не мог ходить даже на короткие расстояния до Даунинг-сгрит, куда его отвозили исключительно на коляске. И хотя его тело было немощно – Дизраэли практически превратился в иссохшую египетскую мумию, – но в глазах время от времени вспыхивал неукротимый яростный огонь парламентского дебатера, драчуна, авантюриста и прожжённого циника.

Нежно-лиловая примула в петлице семидесятитрёхлетнего графа Биконсфилда задрожала всеми лепестками вместе с острыми плечами хозяина смокинга (именно франту Дизраэли принадлежит честь изобретения этой разновидности мужского костюма с атласными лацканами, чтобы пепел от сигар не оставлял никаких следов):

– Разница между бедой и катастрофой, мой милый друг, заключается в следующем: если бы Гладстон упал в Темзу, это было бы несчастьем, и если бы его кто-то спас, то я полагаю, было бы катастрофой!

Дизраэли хохотал искренне, почти по-детски, выпятив свою большую нижнюю губу. Его визави, бывший военный агент её величества в России Уэлсли, специально был отозван с турецкого театра военных действий, чтобы как очевидец событий обрисовать премьер-министру реальную ситуацию на Балканах. Из-под выгнутых ножек дубового викторианского стола на него смотрели остроносые старомодные ботинки Дизраэли с большими красными розетками.

– Поймите, милейший, – премьер-министр говорил снисходительно и ласково, как педагог в школе, – это война на ножах. Гладстон снова, как бульдог, рвётся на арену цирка. Заплатить за поделку 2000 фунтов – слишком большая сумма за бумагу, которая не стоит двух или трёх шиллингов!

Церемония встречи и сам внешний вид Дизраэли напоминали Уэлсли иллюстрации Тенниела к сценке чаепития Алисы на шляпе Болванщика. Та же бледная, как пергамент, кожа, обтягивающая скулы, словно отравленная клеем шляпных политических интриг, длинные коричневые и наманикюренные ногти, старомодная и вычурная одежда. Образ Дизраэли, вернее, карикатура на него в журнале «Панч» уже стала прототипом для другой иллюстрации книги – Человека в бумажном костюме, который ехал в поезде вместе с Алисой. Но именно Безумный Шляпник более всего, как казалось Уэлсли, был сейчас похож на премьера. Уэлсли провёл рукой по глазам, усилием воли пытаясь подавить в себе нежелательные ассоциации, чтобы сосредоточиться на общении с премьер-министром, который не отличался хорошим слухом.

– Можете ли вы поручиться, что русская армия не достигнет Адрианополя раньше чем через шесть недель, – глаза Дизраэли, острые и цепкие, казалось, были готовы проникнуть вглубь души Уэлсли.

– Милорд, по моим соображениям, это событие должно произойти в течение ближайшего месяца.

Лорд Биконсфилд был явно опечален этим ответом. Он поднялся с кресла и подошёл к мраморному камину. В задумчивости посмотрел на весёлые огоньки, перебегающие с одного полена на другое, затем резко повернулся к Уэлсли и произнёс с мрачным выражением:

– Если бы вы мне могли гарантировать шесть недель, то мне было бы ясно, что делать. Я напрасно поверил военному министру, уверявшему меня, что полковник Уэлсли не вполне знает того, о чём говорит. На вашей телеграмме о падении Плевны министр написал, что «Балканы никогда не могут быть перейдены зимою». Теперь я вижу, что это не так, и вынужден принести вам, мой друг, мои извинения. В жизни, как правило, преуспевает больше других тот, кто располагает лучшей информацией.

– Сэр, по слухам, царь направил на Балканы Игнатьева. Об этом мне говорили ещё в Плевне. Сейчас он, скорее всего, по дороге в ставку главнокомандующего. Наши агенты сопровождали его до Бухареста.

Услышав эту новость, Дизраэли разволновался не на шутку:

– Это всё равно, что запустить волка на псарню. Прибытие Игнатьева как удар грома. Ничего не могло бы быть более неподходящим и неуместным, чем его новый приезд в Турцию, особенно в такой решающий момент. Нам нужен в Стамбуле сильный и волевой игрок, способный спутать карты русским, – веско резюмировал Дизраэли. – Генри (Лэйярд, посол Англии в Турции) староват, нужен молодой и жадный до подобной охоты волк.

– Да, это так, милорд. Солсбери в своё время был просто ребёнком в руках Игнатьева.

– Оставьте его в покое. У него был период ошибочных иллюзий, когда он был больше русским, чем Игнатьев. Сейчас, слава Богу или Аллаху, Солсбери настроен антирусски самым категорическим образом. Я глубоко убеждён, что её величество обретёт в его лице наиболее эффективного, преданного и приятного министра. Кстати, а мадам Игнатьева? Как всегда, аккомпанирует своему супругу в поездке?

Уэлсли обратил внимание, что при упоминании имени госпожи Игнатьевой худощавое лицо Дизраэли оживилось, глаза утратили привычную насмешливость и стали почти мечтательными...

– Нет, милорд. Игнатьев, насколько нам известно, едет в Турцию один.

– Да? Это отчасти меняет дело. Скажу вам больше: опасная пара Игнатьевых стоит больше нескольких броненосцев. Я помню эту роскошную леди, с которой легко найти общий язык по любому вопросу, за исключением случаев, когда дело касается предложения что-нибудь выпить. Когда ей предлагали на выбор вино, херес или манзаниллу, она неизменно отвечала: «Да, что-нибудь», но никогда не пила... Светские львицы, прослышав, что русская леди превосходит их красотой и обходительностью, да ещё и позволяет себе зазнаваться по этому поводу, решили без боя не сдаваться. Представьте себе, милейший, эту сцену – Лондондерри сгибалась под тяжестью драгоценностей трёх объединившихся семейств. Но эта русская плутовка превзошла их одним – зато каким бриллиантовым колье! О, это был незабываемый вечер!

Расстояние от Вестминстера, где Дизраэли рассыпался афоризмами и остротами перед своим собеседником, до здания на площади Чатам-плэйс, где находилось русское посольство, около четырёх миль. И если английские политики веселились, то русский посол граф Пётр Андреевич Шувалов пребывал в дурном расположении духа. Настроение графа «Шу», как прозвали его лондонские снобы за светские манеры, остроумие и шарм, изрядно подпортили последние политические события. «Королева воистину лишилась рассудка, – ворчал про себя Шувалов. – Английской конституции недостаточно, чтобы пресечь влияние этой женщины, вбившей себе в голову о войне с нами». Чтобы избежать мелких и колких для его самолюбия неприятностей, он даже испросил у Санкт-Петербурга разрешение не посещать отдельные официальные рауты, на которых звучали небылицы в адрес России. Ладно бы чопорный английский истеблишмент – обыватели, весьма смутно представлявшие, где, собственно, находятся эти Балканы, уверовали в то, что «русский медведь» нацелился покуситься на английские интересы. Газеты «тори» с подачи Дизраэли и его союзников по кабинету убеждали англичан в том, что Россия угрожает торной дороге в Индию через Египет и нация должна объединиться как один человек на защиту Суэцкого канала, на защиту колоний, составлявших жемчужное ожерелье британской короны. Что говорить об обывателях, если сама королева Виктория патетически восклицала: «О! Если бы англичане были теперь как раньше! Но мы всё же отстоим свои права!» Общая антирусская истерия привела к тому, что к февралю 1878 года контроль над внешней политикой Великобритании полностью оказался под контролем триумвирата во главе с Биконсфилдом. Это стало последней победой неутомимого Дизраэли. «Я выдвигаюсь вперёд как человек войны во всех случаях и должен говорить подобно Марсу», – провозгласил он, отбросив дипломатическую шелуху. Однако планы сорвать куш чужими руками провалились. Австрийцы отказались мобилизовать свою армию на границе с Россией, а турецкий султан Абдул-Гамид, которого так стремилась защитить королева, помалкивал насчёт отправки британской эскадры в турецкие проливы, несмотря на все мольбы английского посла в Стамбуле.

– Как говорится в русской пословице: и на старуху бывает проруха! Так и получилось, – удовлетворённо хмыкнул Шувалов, узнав об этом. – Всё почему: спешка, давай-давай, вот у этого жида, старающегося всеми мерами вредить России, ничего не вышло. Посмотрим, как он запоёт, когда я лично сговорюсь с Гладстоном.

– Я бы искренне желал, чтобы они все – и ничтожные турки, и эти безумные русские утонули на дне Чёрного моря, – в то же самое время чертыхался Дизраэли.

– Пусть себе русские, турки и англичане препираются вволю, пусть дерутся, – спокойно думал Бисмарк, расхаживая взад и вперёд по кабинету. Его тяжёлые шаги гулко отдавались по паркету. – Решение дела будет зависеть от меня. Пусть ответственность за события падает на Англию и Россию, я же буду спокойно ожидать исхода борьбы в полной уверенности, что извлеку из неё всё, что будет возможно для Германии.

Бисмарк ногтем сковырнул с сигары пепел, улыбнувшись отзвуку своей старой мысли: вспомнил как по молодости лет, по наивности, мечтал уехать посланником в Константинополь, чтобы не посещать по служебным обязанностям опостылевший Берлин. Теперь он вершит судьбой Константинополя, да и не только Константинополя, из того же самого Берлина! Видно, планида у него такая. Услышать в истории поступь Бога, подпрыгнуть изо всех сил и вцепиться в фалды Его сюртука.

Чёрный сюртук, облекающий плотную фигуру рейхсканцлера.

Вот что следовало бы изобразить на гербе объединённой Германии.