Текст книги "Как я украл миллион. Исповедь раскаявшегося кардера."

Автор книги: Сергей Павлович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Глава 20
Мир острых углов, или Правила жизни в тюрьме

Это мир не ангелов, а острых углов, в нем люди говорят о моральных принципах, но действуют согласно принципам силы; мир, где мы всегда высоконравственны, а наши враги всегда безнравственны.

Сол Алински

Я находился в тюрьме уже три месяца. За это время я сменил две хаты, и ко мне периодически подсаживали «наседок», некоторые из них по непонятным причинам признавались мне в своей миссии и сообщали, что именно мусора хотят узнать. Эти признания всегда выглядели неожиданными, но нельзя ни на минуту забывать, что в тюрьме и у стен есть уши.

Наш быт отличался редким однообразием. Утром, после завтрака, мы шли на прогулку в тюремный дворик. Впрочем, назвать его двориком можно было лишь с натяжкой – самый большой из них не превышал размером гостиную в типовой советской квартире, а самый маленький был не больше лифта. Толстая металлическая решетка с наброшенной сверху сеткой, положенная на кирпичные перегородки, разделяла небо на равные квадратики, и это небо в клеточку, так же, как и силуэты охранников, застывшие наверху, создавали ощущение тоски и обреченности.

Время от времени мы смотрели телевизор. Когда он надоедал, играли в карты на интерес. Самыми популярными играми были «рамс», «тысяча», «дурак» и преферанс. Игральные карты за небольшую плату приносили менты, либо мы изготавливали их сами. За игру в карты можно было загреметь в ШИЗО (штрафной изолятор), но это никого не пугало. Официально были разрешены только шахматы, шашки, домино и нарды.

– Ты только посмотри на этот контингент, – сокрушался чеченец Валид, разглядывая обитателей нашей камеры. – Люди твоего возраста и младше не знают, кто такие Гитлер и Сталин, про Ленина говорят: «вроде был такой царь», не знают дату начала Великой Отечественной войны и кто написал «Евгения Онегина», зато без запинки перечислят двадцать марок «хорошего недорого» вина и видов десять наркотиков, которые они пробовали. Послушай, как они говорят: вместо брюк – «бруки», вместо коридор – «калидор», супинатор у них это «ступинатор». А еще «кардон», «квантуз», «интригант», «очки-халимоны» и, это вообще хит, – телефон «нокио». И ведь уверены, что так и надо. Или взять ту же религию – когда они были на воле, о Боге и не помышляли. А теперь у них руки по локоть в крови, но они на себя по пять икон и крестов вешают, целый иконостас прям. Глядя на то, как они веруют в Бога, так и хочется уверовать в черта. Так что не ищи себе друзей в тюрьме, 99 % из наших сокамерников – это волки в овечьей шкуре, лицемеры и приспособленцы. Спросишь любого бывалого арестанта, какое основное правило, помогающее выжить в тюрьме, и он ответит: «Не верь, не бойся, не проси». Все так, но я бы добавил к этому: «Не болтай, не мешай и не спеши». Пойми, это камерная система, и надо обладать железными нервами, чтобы быть приветливым каждый день с одним человеком. Нужно обязательно думать перед тем, как что-то сказать. Лучше помалкивать и казаться дураком, чем открыть рот и окончательно развеять сомнения. Говори мало и строго по делу, тогда каждое твое слово будет емким и к нему станут прислушиваться. Уметь слушать гораздо важнее, чем уметь говорить. Если бы это было не так, Аллах не дал бы нам два уха и один рот. Слишком много людей думают своим ртом вместо того, чтобы слушать и задавать вопросы. Не раскрывай никому своих планов, а то часто бывает, что расскажут в камере типа «в суде все решено, завтра пойду домой», а потом долго удивляются, почему это судью сменили… Не давай поспешных обещаний, вернейший способ сдержать слово – не давать его. Никого не оскорбляй и не унижай, даже тех, кто ниже тебя по статусу. Особенно осторожно выражай сарказм – минутное удовлетворение, полученное от едких слов, может быть перечеркнуто ценой, которую ты за них заплатишь. Говорить не думая – все равно что стрелять не целясь. Вырабатывай способность ко всему относиться отстраненно. Ни под каким видом не позволяй задевать себя. Я видел, как взрослые люди плачут, когда сокамерники, заметив, насколько те зависимы от писем из дома, писали им письма якобы от жены, где было сказано о необходимости расстаться. И сорокалетние мужики плакали, представляешь?

– Жестоко, конечно, – я представил себя на месте получателя такого «письма».

– А вдруг баба действительно такое напишет, и что – вешаться, что ли? – продолжал мой друг. – Слушай анекдот, вспомнил только что. Солдат получает письмо от любимой девушки. Та пишет, что встретила другого, и просит вернуть ее фотографию. Опечаленный солдат собирает все ненужные фотографии женщин у всего взвода и посылает их с запиской: «Дорогая, к сожалению, я не могу вспомнить, кто из них – ты. Пожалуйста, забери свою фотографию и верни остальные». Вот так нужно действовать. Стань скользким мячиком, который невозможно удержать: никому не показывай своих болевых точек и слабостей. Пресекай всякие попытки разговоров на интимные темы, а то за решеткой хватает умников, которые заводят невинный, на первый взгляд, разговор о том, кто как со своей женой, а потом загоняют тебя в «гарем». В России больше 40 % осужденных подвергались сексуальному насилию в местах заключения. В камере будь как можно незаметнее. Если не знаешь, как поступить в той или иной ситуации, лучше поинтересуйся у более опытных сидельцев. Если их нет в твоей хате, отпиши по централу – люди есть везде. Избегай конфликтных ситуаций, старайся уважать себя, окружающих и сложившийся в хате быт и порядок. Ни в коем случае не лезь в чужую игру на интерес – ни с советами, ни с поправками, ни даже если заметил, что один из игроков мухлюет. Не вступай в тюремные споры. Единственный способ победить в споре – не ввязываться в него. И последнее, Серега: никогда не бери чужие вещи, не спросив предварительно разрешения. В остальном разберешься сам, главное – ничего не бойся и будь самим собой.

* * *

Катя влипла в ужасно неприятную историю: оказалось, что Гриша – тот самый урод, что был со мной в ИВС и которого я просил позвонить Кате, втерся к ней в доверие и под видом того, что его родственник работает на Володарке и может передать мне мобильный телефон, «развел» ее на $3 тыс. Когда же спустя неделю я так и не вышел на связь и Катя потребовала у этого подлеца вернуть деньги и телефон, ублюдок подбросил в ее машину пять граммов «травы» и позвонил куда следует.

– Ну, как дела? – начал издалека невзрачный рыжий следователь Радненок, который как-то раз заменял Макаревича.

– Плохо, но привык. Чем обязан?

– Все молчишь?

– А то.

– А Катя твоя, оказывается, наркоманка…

– В смысле?! – я, как мог, постарался придать своему лицу удивленное выражение, хотя еще вчера узнал о случившемся от адвоката и был в курсе, что вопрос уже решается.

– Да-да, у нее обнаружили наркотики, – ехидничал Радненок. – А ведь мы бы могли ей помочь, но ты нам ничего не хочешь рассказать…

– Себе лучше помоги, – сквозь зубы процедил я и выдохнул в лицо следаку клуб густого сигаретного дыма. – Бог не фраер – он все видит!

Против Катерины завели уголовное дело по статье 328 УК РБ, предусматривавшей, между прочим, от двух до пяти лет лишения свободы, продержали ее пару дней в ИВС, и если бы не связи наших друзей и ее полная невиновность, дело могло закончиться очень плохо. Стоило огромного труда прекратить это дело и добиться возбуждения его в отношении того, кто подбросил ей наркотики.

Глава 21
Новый год

Расследование моего дела шло своим чередом. Катерина постоянно поддерживала меня, присылая порой по нескольку писем в день. Она же взяла на себя всю организацию для меня передач и всю работу с адвокатами. Следователь предоставил нам двухчасовое свидание, на котором от нее впервые прозвучало, что мы могли бы пожениться, но ни она, ни я не хотели делать этого, пока я нахожусь в СИЗО. Было решено дождаться мало-мальской определенности, а уже потом думать о бракосочетании.

Моя мать тем временем пыталась оформить развод со своим мужем-алкоголиком, но тот отчаянно сопротивлялся и не давал ей развода.

– А что за гусь этот Новиков? – спросил однажды Макаревич во время нашей очередной встречи.

– Какой Новиков?! – я не сразу сообразил, о ком идет речь.

– Да отчим твой.

– Аа-а, этот недоразвитый… А что такое?

– Да звонил мне как-то, примерно через неделю после твоего ареста. Сам меня нашел – я ж его знать не знаю. Представился и сказал, что может предоставить какие-то улики против тебя и все такое. Я отправил к нему опергруппу, те приехали к вам за город – неблизкий свет, а этот Новиков пьяный, еле языком ворочает. Сунул моим операм дискету какую-то «со следами твоих преступлений». Размагниченную, как позже в отделе выяснилось.

– Да мразь редкая. Матери моей всю жизнь испортил, теперь вот и мне пытается…

– Кто ищет, тот найдет, – непонятно к чему произнес Макаревич.

– Это ты о чем?

– Рано или поздно все свое находят. Это он тебя чекистам сдал…

– Что?! – я не поверил собственным ушам.

– Ну а как, ты думаешь, мы на тебя вышли? Батюк с Воропаевым проплати… Нет, лучше по-другому: ваше дело было приостановлено в связи с тем, что ты скрылся и был объявлен в розыск, и лежало в самом дальнем сейфе. Ты возвращаешься из Украины, уже полгода зависаешь в Минске, постоянно на виду – клубы-рестораны, и только через полгода тебя берут. Никогда не задумывался, почему так? А ведь мы практически сразу узнали о твоем возвращении в Беларусь.

Чем больше Макаревич рассказывал, тем отчетливее в моей голове складывался пасьянс из на первый взгляд незначительных, но неотвратимых событий, приведших в итоге к моему аресту.

– И не сидел бы ты сейчас здесь, если бы твой отчим не поехал в КГБ и не настучал, что ты, находясь во всевозможных розысках, преспокойно живешь в Минске и ни от кого не прячешься, – продолжил следователь.

Ага, это объясняет, почему при задержании вместе с мусорами присутствовал кагэбэшник, – положил я еще один пазл в общую картину.

– За что он с тобой так? – отвлек меня от размышлений больше риторический вопрос Макаревича.

За что… А действительно, ЗА ЧТО?! Я не находил логичного ответа на данный вопрос, но вслух сказал:

– Источник всех своих проблем и ссор с моей матерью Новиков видел не в своих бесконечных запоях и рукоприкладстве, а во мне. Типа я мать настраиваю против него. Шизофреник чертов. Он в армии в разведке служил. На Дальнем Востоке. Там и спился.

Ну и как объяснить, что не прошло и недели после моего разговора с Макаром, как мой несостоявшийся папаша сменил прописку на соседнюю в прямом смысле хату? Не имея за свои пятьдесят ни малейших проблем с законом, он сел за убийство. Ну, как я уже говорил, бог не фраер…

– Давай заберем его к себе в хату, – уговаривал я Фила. – Поговори с мусорами, я пять «листов» заплачу. А там посмотрим, что с ним делать.

Филонов записался на прием к оперативнику.

– Не получится, Серый, у нас забрать его, – сказал он мне через час. – Видно, опасаясь расплаты за свои грехи, твой отчим уже с порога написал заявление на имя начальника тюрьмы, где просил ни в коем случае не переводить его к тебе.

А жаль.

За убийство человека Новиков получил всего девять лет, из которых отсидел только четыре с половиной.

Менты, желая лишить меня малейшей возможности «сорваться», разбили дело на отдельные производства: эпизоды шопинга с Пашей и Степой – в одно, а все, что связано с продажей дампов, – в другое, что предполагало вынесение двух приговоров с последующим сложением сроков. Быть может, это имело и другую подоплеку, так как к моей маме приезжал Вова Боянков, который когда-то был моим подельником, но как-то подозрительно быстро стал всего лишь свидетелем, и предложил за взятку в $30–40 тыс. решить вопрос о прекращении моего второго дела. Мама, предупрежденная мной на случай возникновения подобных ситуаций и наученная горькой историей, произошедшей с Катей, записала все его предложения на диктофон и отклонила. Было это попыткой Баяна срубить денег по-быстрому либо же он действовал в сговоре с ментами из отдела «К», осталось за кадром.

В канун Нового года, 31 декабря, Андрей Филонов отозвал меня в сторонку с видом заговорщика.

– Курить будешь? – спросил он у меня.

– Спасибо, у меня есть, – я достал из кармана пачку красного Marlboro.

– Да не сигареты – травы покурим, сегодня зашла, – Фил разжал кулак и продемонстрировал несколько шишек. – Сканк, голландская, пробовал?

– Нет, блин, я в лесу родился. Слышь, откуда она?

– Достать в тюрьме любые наркотики не проблема, были бы деньги.

– Когда будем? – я понизил голос до шепота.

– Да хоть сейчас.

– Может, позже – вдруг меня еще на кабинеты дернут? – сам не знаю, отчего сопротивлялся я.

– Да не переживай ты, сейчас шесть вечера, кто к тебе придет? Адвокат ведь сегодня уже была…

– Ну ладно, – дал я себя уговорить.

Приготовления заняли около часа. Фил достал курительную трубку, специальный ершик и стал очищать ее от табачной смолы. Я взял наперсток – весь черный от нагара, пропитанный характерным запахом – видно, через него уже не раз курили, иголку и стал прочищать отверстия наперстка. Потом мы завесили большими полотенцами наш ходок – четверо нар в дальнем конце хаты, возле окна, где мы спали, собрались компанией – я, Батон, Фил, Славик-домушник, еще пару нормальных пацанов…

– Валид, ты с нами?

– Благодарю, парни, я не по этим делам. У меня еще сегодня молитва. Да и апельсины с водкой зашли, я лучше по алкоголю, – уверенно отказался чеченец.

– Ну как знаешь, захочешь – присоединяйся. Травы навалом, – сказал Дима Батон.

– Значит, так, пацаны, – начал Фил напутственную речь. – Трава убойная – прошу не «борщить». Многие до вас думали, что уже попробовали в этой жизни все, спросишь его: «Курил раньше?» А он: «Да с малых лет, меня уже даже не берет» – а потом два «напаса», пару вопросов, и он уже готов назвать номера всех своих счетов с миллионами или из хаты выламывается. В этом деле лучше недобрать, чем перебрать. Сделал затяжку – подожди две минуты, пропусти круг, почувствуй «приход». Все должны быть приблизительно в одинаковом эмоциональном состоянии, иначе не будем понимать прикол и друг друга. Если мало – позже догонимся.

– Братан, может, хватит? – остановил Фила Батон. – Здесь все курили, – он обвел рукой собравшихся, – причем, как я понимаю, – он пристально посмотрел на каждого в отдельности, – не маляры, а художники.

И понеслось. Затяжка – следующий – передохнем, пацаны. Ну что, всех вставило? Да-а, то, что надо. Хороша, чертовка! Анекдоты, веселые и не очень истории из жизни.

Поболтали, посмеялись. Вспомнили вольную жизнь. Повторили. Меня «накрыло» так, что я не то что встать со шконки, я слово «мама» с трудом выговаривал.

Стук в «кормушку».

– Мужики, кто там? – крикнул в дальний конец хаты Дима Батон.

– Павлович, – послышалось через несколько минут.

– Блин, Серый, тебя, – сказал Дима. – Иди на кабинеты.

– Вот черт! Как чувствовал, что не стоит курить.

– Ты, главное, не грузись, – советовал мне Фил. – Ничего страшного не произошло. Веди себя естественно. Если адвокат, так она и не чухнет.

– П-п-постараюсь.

– Удачи.

Я с трудом переоделся, взял с собой какие-то документы по делу, ручку, еще что-то.

– Ну что, готов? – послышалось из-за двери.

– Да погоди ты, старшой. Две минуты, – я оттягивал время.

– Серый, иди помой лицо холодной водой, – подошел ко мне Валид. – Попустит.

Вывели за дверь. Ноги ватные, идти не хотят, каждое движение дается с трудом. И рой мыслей в голове: кто бы это мог быть? Адвокат? Так ведь была уже. Следак? Маловероятно, 31-е число, вечер – он уже, поди, дома, оливье нарезает. Ладно, дойти бы до тех кабинетов для начала, а там разберемся. «Не волнуйся, Сережа, веди себя естественно», – всю дорогу повторял я про себя.

Тюрьма будто вымерла. В это время уже темно, на продолах включено только дежурное «ночное» освещение, а все арестанты, скорее всего, готовятся к встрече Нового года – нет-нет, да из-за дверей, к которым мы порой подходим слишком близко, раздается дружный смех. Четвертый этаж, третий, второй, первый, снова второй – все так медленно и длинно – наверное, на Голгофу путь был короче.

– Старшой, какой номер кабинета? – интересуюсь у контролера, надеясь получить подсказку: четная сторона была для адвокатов, нечетная – для следователей.

Молчит старшина. Как рыба об лед. Может, глухой? Сердце стучит так сильно, что, кажется, сейчас разобьется о внутреннюю сторону ребер. Заводят в «стакан» метр на метр, где обычно после ухода адвокатов и следователей ожидаешь, пока тебя отведут обратно в хату.

– Э-эй, старшой, да скажи ты номер кабинета, – бешено стучу я в дверь «стакана».

– Да погоди ты, сейчас вызовут, – раздался недовольный ответ.

Куда вызовут, кто вызовет? Опять рой гудящих пчел-мыслей. Так-так-так… Если адвокат, то сразу бы в кабинет отвели. Если следователь – та же картина. Значит, не они. Тогда кто?! И тут меня осеняет – «кум»! Что ж ему от меня надо? Видать, какая-то сука уже сдала, что мы траву курили… Да, точно, «кум». Что же он будет спрашивать?! В моей голове закружился водоворот возможных вопросов и ответов: если спросит это – отвечу так, а спросит то – отвечу по-другому. Ааа, мамочки, и чего ж так не везет? Зачем я курил?! Хоть бы не раскрутили, не хватало мне еще только «триста двадцать восьмой»… А вдруг это все в хате специально замутили? Писала же мне Катя: «В тюрьме никому верить нельзя», да и Валид же говорил… И как потом ей и маме в глаза смотреть?! Блин, ну вот зачем я курил?!

Лязг замка. – Павлович, на выход. – Куда? – Прямо по коридору.

В этой части тюрьмы я еще не был. Длинный коридор метров в десять и прямоугольники одинаково неприветливых, обитых черным дерматином дверей по обеим сторонам. Как в ОГПУ, или, как там, НКВД, – неизвестно, когда вернешься домой…

Иду осторожно, выверяю каждый шаг – попробуй угадай, за какой из дверей тебя ждут. Глаза в пол опустил, чтоб никто не «выкупил», что накуренный. Неожиданно третья справа дверь плавно открылась.

– Заходи.

Когда-то лакированный стол. Стул. Полумрак, верхнего освещения нет. И два мента – тучный капитан с лоснящейся мордой и сопливый лейтенантик лет двадцати трех.

– Присаживайся, – капитан показал мне на обшарпанный стул.

Лампа прямо в лицо. Настольная. Черт, ну ведь точно «выкупят», что накурен в хлам. Если бы не лампа, то еще ничего. А так…

– Как дела, Сергей? – начал капитан.

– Н-нормально, – стараюсь придать твердость голосу и справиться с волнением.

– Догадываешься, зачем позвал?

– Никоим образом (догадываюсь, конечно, ведь сдали ж. Нет, ну вот зачем я курил?..).

– Из прокуратуры запрос пришел, я должен тебя допросить, – начал приоткрывать завесу тайны капитан. – Взятку гаишникам давал?

– Какую взятку?!

– Да мне все равно, я ж не следователь. Я допрошу и отправлю твои ответы, а прокурор уже будет решать вопрос о возбуждении уголовного дела.

– Ну о’кей, я готов, спрашивайте.

– …числа сего года, когда тебя остановили на трассе Минск – Гомель, ты прошел в служебный автомобиль сотрудников ГАИ… Как они выглядели?.. Кто именно?..

Блин, пока он спрашивает, я уже начало вопроса забываю. Что-то трава не попускает. Убойная штука.

– Дайте я сам прочту, – пытаюсь выхватить у опера листы с вопросами.

– Эй, стой! – запротестовал кум. – Тебе нельзя это читать. Это я тебе должен их задавать.

– Ну давайте, только быстрее – Новый год скоро, я устал за день с этими следаками, адвокатами, а теперь еще и с прокурорами.

– Ну ладно, иди. Тебе сообщат из прокуратуры, если дело заведут. Может, и пронесет. Ничего особо криминального я здесь не увидел.

– Дай-то бог.

– В хате все нормально? – не отпускал «кум».

– Нормально. Хата хорошая, пацаны тоже. «И вообще, – подумал я про себя, – я люблю весь мир, только отпусти меня уже отсюда поскорей».

– Посотрудничать со мной не желаешь?

– В смысле?

– В прямом, – подключился к разговору молодой лейтенант, – рассказывать все, что происходит в камере.

– Не хочу.

– Ладно, иди, – наконец разрешил капитан.

Ух, пронесло. Завели обратно в хату.

– Ну что там? – поинтересовался Фил.

– Да у «кума» был, прокуратура поручила ему меня допросить. Экстрим, блин. Я уже все силы небесные вспомнил.

Ближе к отбою зашел корпусной Саша Рубин, который проводит утреннюю и вечернюю проверку – все ли на месте.

– Мужики, с Новым годом вас. Всем скорейшего освобождения.

– Спасибо. И вам желаем хорошо встретить, – нестройным хором ответили мы.

Простое человеческое внимание. Всего восемь слов, но не ожидаешь их в этих стенах, и оттого теплее вдвойне.

– Серый, пойдем дунем, – тащил меня за рукав Славик Белоскурский.

– Э-э-э, нет. Мне достаточно, – я наотрез отказался. – Я лучше с Валидом по апельсинам.

– Ну как хочешь.

Больше я не курил. Мы зажгли свечи. Откуда-то появилась хвойная лапка. Запах из детства. И каждый, вероятно, думал о том, что дома ждут, что дома очаг, семья, мандарины под елкой и шампанское на столах. Дети, жены, матери и близкие…

Новый год в тюрьме – в этом есть что-то противоестественное, неправильное. Для меня первый, для кого-то десятый, для иных – двадцатый. Сколько их еще будет?.. Грустно. На глазах слезы. И через расстояние чувствуешь тепло тех, кто ждет тебя дома…

В январе Валида Агаева перевели в другую хату. Причина? Он в открытую покровительствовал мне, что не могло понравиться Филу, который хотел извлечь из общения со мной определенную выгоду для себя. Валид не особо расстроился – со дня на день его должны были экстрадировать в Россию – и периодически писал мне «малявы» с другого корпуса.

Через пару недель его и Казбека действительно увезли в Москву, и они находились в фээсбэшном следственном изоляторе Лефортово. Я несколько раз звонил ему на мобильник, делился своими скудными новостями, а Валид рассказывал о себе.

– Убийство Хлебникова мне уже не шьют, – радостно кричал он в трубку. – Обвинили только в организации похищения с целью выкупа дагестанского бизнесмена Ахмед-Паши Алиева. Я его у чекистов перекупил, которым тот задолжал $300 тыс. Что? Да не потому, что я такой добрый, – просто из-за отсутствия Алиева могла сорваться одна очень крупная сделка, в которой я участвовал. Да все нормально, брат, вопрос и здесь решается, и, скорее всего, до суда дойдет только обвинение по статье 222 УК РФ (незаконное приобретение, передача, сбыт, хранение, перевозка или ношение оружия) – за то, что принес в квартиру одного земляка сумку с тремя пистолетами, двумя гранатами и патронами, – на мажорной ноте закончил Агаев.

Мне до сих пор неизвестно, кто убил Пола Хлебникова – были это Агаев с Дукузовым или кто-то еще. Впрочем, я и не хочу это знать. Но в чем я абсолютно убежден – так это в том, что, пока в России не прекратят убивать журналистов, ни Путин, ни тем более Медведев никогда не построят нормального государства.