Текст книги "Загогулина в портфеле президента"

Автор книги: Сергей Лагодский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

2.3. Переход к рыночным отношениям

После августовских событий 1991 г., которые привели к развалу СССР, правительство России начало форсированный переход к рынку. Для консультации в осуществлении реформ была приглашена группа иностранных советников во главе с Дж. Саксом (США). Правительство возлагало надежды на экономическую помощь Запада.

Конкурентный рынок мог утвердиться только на базе частной собственности, поэтому необходимо было приватизировать (передать в частную собственность) значительную часть предприятий, ограничить роль государства как хозяйствующего субъекта.

Важнейшей задачей реформ назывались финансовая стабилизация и ликвидация бюджетного дефицита.

Первым шагом реформ стала либерализация цен с января 1992 года на большинство товаров и продуктов. Цены возросли за 6 месяцев в 10–12 раз. Все сбережения населения моментально обесценились. Большинство населения тем самым оказалось за чертой бедности – не случайно реформа была определена в народе «грабительской».

Либерализация цен вызвала резкий рост тарифов на перевозку, цен на энергию, сырье и т. д. Началось сокращение спроса на многие товары и виды продукции. В сельском хозяйстве повышение цен на горючее, технику, стройматериалы вызвало рост цен на зерно и овощи, а подорожание кормов вело к сокращению поголовья скота, к падению производства мяса и молока. Отечественные сельхозпродукты стали дороже импортных, что вело к свертыванию всего агропромышленного комплекса.

Правительство видело выход в проведении «монетаристской» политики, согласно которой вмешательство государства в экономику должно быть минимальным. Экономику решено было лечить «шокотерапией» – нерентабельные предприятия обанкротятся, а те, которые выживут, перестроятся на выпуск дешевой и качественной продукции. Однако под угрозой банкротства к лету 1992 года оказались целые отрасли.

Не оправдались расчеты на значительную финансовую поддержку Запада. Вместо обещанных 24 млрд. долларов Россия получила всего 12,5 млрд. в форме кредитов на закупку продовольствия у тех же западных стран. В этих условиях Центральный банк России вынужден был предоставить предприятиям значительные кредиты. Это решение фактически похоронило план «шокотерапии». Начался рост инфляции.

В декабре 1992 года VII съезд народных депутатов России потребовал отставки правительства Е. Гайдара. Новым главой правительства был утвержден В. С. Черномырдин.

Следующим этапом реформ стала приватизация государственных предприятий. Концепция приватизации была разработана Госкомимуществом России во главе с А. Чубайсом. Согласно ей было проведено акционирование государственных предприятий, 51% акций распределялись между работниками предприятий, а остальные поступали в открытую продажу: каждому россиянину выдавался приватизационный чек (ваучер), стоимостью в 10 тысяч рублей (сумма была определена исходя из оценки имущества российских предприятий на 1 января 1992 г. в 1 трлн. 400 млрд. руб.) С 1 января 1993 г. на ваучер можно было приобрести акции любого предприятия. По всей стране создавались чековые инвестиционные фонды, задачей которых была аккумулирование средств населения и обеспечение инвестиций в производство. В социальном плане приватизации преследовалась цель: «создание класса собственников». Однако, вследствие инфляции, ваучеры полностью обесценились. Многочисленные инвестиционные фонды, собиравшие ваучеры у населения, один за другим объявляли себя банкротами. Фактически произошел бесплатный раздел бывшего государственного имущества между чиновниками, непосредственно осуществлявшими приватизацию, представителями бывшей партийной и хозяйственной номенклатуры. Приватизация все более принимала криминальный характер.

Этап ваучерной приватизации завершился в 1994 г. Удалось создать слой крупных частных собственников.

Второй этап приватизации начался в 1995 году. Цель его была в «создании эффективного собственника». От ваучерной приватизации перешли к денежной. К этому времени расслоение общества резко усилилось. К началу 1994 года доходы 10% наиболее обеспеченных в 11 раз превышали доходы такой же доли наименее обеспеченных. На этом этапе продажа акций предприятий осуществлялась по определенному графику на аукционах. Доходы от денежной приватизации оказались ниже, чем ожидалось. Государственные чиновники активно лоббировали интересы тех или иных банковских структур.

Процесс приватизации в стране проходил с крейсерской скоростью. В 1993 году было приватизировано 12,9 тыс. предприятий, в 1994 г. – 21,9 тыс., в 1995 г. – 10,2 тыс. и в 1996 г. – 4 тыс. предприятий. Для сравнения: в Англии на разгосударствление 12 предприятий понадобилось почти 10 лет, в ФРГ – в период с 1983 по 1990 гг. было приватизировано 676 предприятий.(13)

К началу 1996 года темпы спада производства снизились, но лишь за счет экспортно-ориентированных отраслей сырьевой и перерабатывающей промышленности. Новые собственники приватизированных предприятий резко сократили объемы вложений в долгосрочные программы развития производства. Часто основные фонды предприятий – здания, оборудование, станки – продавались или сдавались в аренду коммерческим структурам. Зарплата рабочим не выплачивалась месяцами, что вынуждало их продавать свои акции за бесценок. Шло вторичное перераспределение собственности в пользу крупных держателей акций, ваучерных фондов, крупных фирм. Инвестиций в развитие производства практически не было.

Одновременно с приватизацией промышленности шла малая приватизация, то есть продажа предприятий розничной торговли, сферы услуг, общественного питания и т. д.

Реформы затронули и аграрный сектор экономики. В 1991 г. началась аграрная реформа и в ее рамках – земельная реформа, под которой понималось устранение монополии государственной собственности, преобразование колхозов и совхозов в фермерские хозяйства и другие организационно-правовые формы.

В стране начали создаваться фермерские хозяйства. К 2000 г. их общее число составило 270 тыс., из которых только 70 тыс. работали прибыльно. Так, доля фермерских хозяйств в общем объеме производства сельхозпродукции к 2000 году была незначительной и составляла 4%.

Несмотря на это, с 1998 г. увеличилось производство на птицефабриках, начался рост поставок отечественных сыров, кисломолочных продуктов, колбасы. К 2000 году в центре внимания законодательной и исполнительной власти стал вопрос о разрешении возможности купли-продажи любых земель, включая и обрабатываемые сельхозугодья.

Приватизация не привела к росту производства. Однако удалось снизить темпы падения производства. За 1991–1999 гг. валовой внутренний продукт упал на 50%, промышленное производство на 51,5%, сельскохозяйственное производство на 40%. Государственный долг страны – внешний и внутренний – достиг 150 млрд. долларов, и расходы по его обслуживанию достигли в 1999 году 30% государственного бюджета. В то же время в стране за это время были созданы все виды рынков: товаров, услуг, труда, капиталов, кредитов и т. д. Государство больше не контролировало и не устанавливало цены на товары, не ограничивало размер заработной платы. С ростом цен ушли в прошлое хронические дефициты на потребительские товары, исчезли очереди в магазинах.

Экономическая реформа, предполагавшая быстрое преодоление кризиса и его последствий, в итоге зашла в тупик и была подменена стратегией выживания. Отражением ее стала частая сменяемость глав правительств, федеральных министров. За период с 1992–2000 гг. сменилось 6 премьеров: Е. Гайдар, В. Черномырдин, С. Степашин, С. Кириенко, Е. Примаков, В. Путин.

Разве что совсем витающему в облаках идеалисту было не очевидно, что рыночные реформы 1992–1999 годов в России прошли под известным черномырдинским девизом: «Хотели как лучше, а получилось как всегда». Шоковая терапия, обвальная приватизация, дефолты, обнищание народа – осмысление экономистами и политиками этого славного реформаторского опыта очень уж напоминало известный спор между Плехановым и Лениным после поражения революции 1905 года. Первый говорил: не надо было браться за оружие. Второй возражал: надо, но только решительнее и определеннее.

Вторая позиция, по историческому парадоксу занятая в конце века самыми ярыми антиленинцами – Ельциным, Гайдаром, Чубайсом, озвучена в нашей книжной продукции и в виртуально-электронных СМИ наиболее полно. Первой (не надо было браться), хотя она и полярно противоположна нынешней официальной парадигме, тоже уделялось немало внимания: за ней – весьма многочисленный (как и весьма разношерстный) «протестный электорат». Но есть еще и третья оценка: реформы стране были крайне необходимы, но требовали совсем иного «оружия», иного экономического инструментария.

Для главы «Учебника истории», публикуемого в «Новой газете», мы выбрали те страницы книги академика РАН Олега Богомолова «Моя летопись переходного времени» (она причудливо соединяет в себе и беспристрастную логику исследователя, и личную исповедь), которые посвящены самому зарождению рыночных реформ.

Конечно, сколько сейчас политиков и экономистов, имевших отношение к появлению на свет этого столь желанного, но оказавшегося таким трудным ребенка, столько могло быть и вариантов этой главы. У нас ведь сейчас целый СБР – союз бытописателей реформ. И сколько желчи вылили на членов этого союза въедливые сатирики. Но мы не случайно остановились на исповедальных отрывках из «летописи» – кто-то из коллег назвал ее «олегописью» – Олега Богомолова. Ведь он в те времена был и членом Консультативного совета при Борисе Ельцине, и одновременно очень неудобным для младореформаторов первой волны оппонентом, предсказавшим тупиковые ситуации, которые их ожидали.

Развод по-чёрному

«Утром 19 августа 1991 года, – пишет Олег Богомолов, – мне позвонили из газеты „Мегаполис экспресс“ с одним вопросом: „Что же будет дальше?“ Газета опубликовала ответ в рубрике „О чем говорят в Москве“. Он был краток: „… Скорее всего, эта политическая авантюра закончится провалом… Но она ускорит процесс развала страны, республики воспользуются ситуацией, чтобы застраховать себя от военного переворота и защитить свой суверенитет“.

Пережитые в августе 1991 года потрясения завершились благополучным возвращением Горбачева из Крыма, массовыми похоронами трех жертв трагических событий, роспуском КПСС и освобождением зданий ЦК на Старой площади, снятием памятника Ф. Дзержинскому на Лубянской площади. Наступила некоторая пауза, наполненная ожиданиями дальнейшей судьбы страны.

Основным содержанием собравшегося в первых числах сентября 1991 года внеочередного Съезда народных депутатов стала разработка процедуры „цивилизованного развода, по возможности без размена жилой площади“. Прибалтийские республики были уже отрезанным ломтем. Грузия и Молдавия находились на пороге отделения. Но все же большинство республик склонялось к необходимости сохранения в той или иной форме ряда общих государственных структур и поддерживало идею разработки соответствующего договора.

В качестве заместителя председателя редакционной комиссии съезда я участвовал в выработке текста соответствующего постановления. Удалось договориться относительно того, как могло бы быть сохранено государственное единство. Но неподалеку от помещения редакционной комиссии за отдельным столом напряженно трудились над каким-то текстом Руцкой и Шахрай. Скорее всего, они готовили второй, предельно краткий и лишенный конкретных деталей документ, который и был принят съездом. И хотя в его основе лежала идея сохранения общей государственности, твердой уверенности в том, что она будет реализована, заявление не оставляло.

После окончания съезда Ельцин отбыл на отдых в Сочи, и страна вновь оказалась в состоянии ожидания своей дальнейшей судьбы.

Уже началось растаскивание того, что лежало в основе экономического объединения, – собственности. Каждая республика объявляла своей собственностью все, что находилось на ее территории. Договориться о каких-то межреспубликанских формах собственности при такой ситуации было весьма трудно. Раздел собственности происходил не только между республиками, но и между областями, ведомствами и т. д. Делили, казалось бы, неделимое – единые технологические и производственные системы и комплексы. Каждая республика объявляла железнодорожные сооружения и пути, трубопроводы, линии электропередач на ее территории своими. И страсти здесь разгорались порою низменные: поскорее захватить, прибрать к рукам.

Беловежский сговор в декабре 1991 года поставил крест на возможности сохранения общего экономического пространства и конфедеративного устройства в пределах бывшего СССР, а „шоковая терапия“ перечеркнула возможности сравнительно скорой и безболезненной стабилизации экономики и ее перевода на здоровые рыночные основы. Был упущен шанс и на укрепление общеевропейской безопасности. США и НАТО заполнили геополитический вакуум в Центральной и Восточной Европе и провели новую разделительную линию на континенте. У ряда западных деятелей возник соблазн использовать крах коммунизма для того, чтобы утвердить безраздельное господство в Европе США и НАТО.

Принятия неотложных мер требовала экономика, развал которой представлял самую главную опасность для победившей в России демократии. Российский президент находился на отдыхе, и с ним не было связи даже у вице-президента, между тем медлить было нельзя. Об этом ставили вопрос члены Консультативного совета сначала при Председателе Верховного Совета РСФСР, а затем, после президентских выборов, – при Президенте Российской Федерации. Совет состоял из ученых, журналистов, писателей и политиков демократической ориентации, критически относившихся к дрейфу Горбачева вправо. В совет входили Г. А. Арбатов, О. Т. Богомолов, Ю. Ю. Болдырев, П. Г. Бунич, Д. А. Волкогонов, писатель Д. А. Гранин, А. М. Емельянов, Т. И. Заславская, М. А. Захаров, Ю. Ф. Карякин, Г. Х. Попов, Ю. А. Рыжов, А. А. Собчак, В. Т. Тихонов, С. Н. Федоров, Н. П. Шмелев, Е. В. Яковлев и другие.

Секретарем совета был назначен Г. Э. Бурбулис, который занял в дальнейшем также ключевую должность в правительстве – государственного секретаря. Доцент марксизма-ленинизма из Свердловска, Бурбулис вошел в межрегиональную депутатскую группу и запомнился мне своей манерой говорить настолько витиеватым, пересыпанным мудреными иностранными словечками языком, что смысл, если он присутствовал, уловить было необычайно трудно. Но часто мудреность принимают за ученость, что, видимо, и способствовало карьере Бурбулиса.

В разговоре с ним меня настораживали его бегающие глазки, ощущение, что у него есть что-то свое на уме, чем с собеседником не надо делиться. Так оно и было. Он не хотел привлекать Консультативный совет к выработке экономической политики, потому что имел другой замысел – подготовить к возвращению Ельцина план радикальной экономической реформы, который ему должна была составить группа молодых радикально настроенных экономистов во главе с Е. Т. Гайдаром. Их уже усадили за работу на подмосковной правительственной даче в Архангельском, и об этом мало кто знал.

Не берусь объяснить, почему Бурбулис остановил свой выбор на Гайдаре и рекомендованной последним группе малоизвестных экономистов из московских и ленинградских научных институтов. Смелость, решительность, быстрые и ощутимые результаты – вот что должно было понравиться Ельцину, а вместе с тем обеспечить славу и карьеру реформаторам. Этими мыслями и настроениями были охвачены радикальные либералы, находившиеся под гипнозом „шоковой терапии“ Бальцеровича в Польше и идей Джеффри Сакса из Гарвардского университета. Думаю, что импонировали далекому от экономической науки Бурбулису и такие новые словосочетания, то и дело слетавшие с языка либералов, как либерализация, макроэкономическая стабилизация, рестриктивная кредитно-денежная политика, „денежный навес“.

Как бы то ни было, периферийное для нашей страны, но превалирующее в США и на Западе либеральное направление экономической мысли внезапно обрело мощнейшую государственную поддержку и вскоре стало официальной идеологией. Его зарождение у нас Виталий Найшуль описывал примерно так: „В 1986–1987 годах возникла тусовка, которая объединяла людей из Ленинграда, Москвы и Новосибирска. Я состоял в этой тусовке. В ее составе были и Чубайс, и Гайдар, и те, кто потом не участвовал во власти… Лет десять назад мы встретились, и выяснилось, что все говорят на одном языке… В начале 90-х часть нашей тусовки пошла во власть. Они были сторонниками польского пути“.

Ленинградская часть „тусовки“, возглавлявшаяся Чубайсом, опубликовала в 1990 году в журнале „Век ХХ и мир“ фрагменты своей записки о концепции перехода к рыночной экономике в СССР. Судя по ним, записка представляла своего рода манифест либеральных радикал-реформаторов. В нем обосновывалась целесообразность „прыжка“ в рыночную экономику, не останавливаясь перед такими его побочными явлениями, как падение жизненного уровня населения, массовая безработица, социальная дифференциация, забастовки с экономическими и политическими требованиями. Недовольство и протесты предлагалось подавлять во имя достижения благородной цели построения современной рыночной экономики американского типа. Умонастроения этих людей, которые почему-то стали называть себя демократами, с предельной откровенностью выразил тот же В. Найшуль: „Одна из российских традиций – это традиция единомыслия. Меньшинство должно набрать в рот воды. Именно так с ним надо разговаривать. Я не вижу возможности организовать здесь жизнь не на авторитарных началах“.

Вернувшись из отпуска, Ельцин быстро проникся идеями радикальной рыночной реформы. Он уже был основательно заражен гайдаровскими планами, когда решил познакомить нас с ними на заседании Консультативного совета в конце октября или начале ноября 1991 года. Те намерения, которые Ельцин излагал и собирался в ближайшие дни обнародовать, вызывали многие недоуменные вопросы со стороны членов совета. Так, одновременное освобождение от государственного контроля цен и заработных плат – прямой путь к неуправляемой инфляции. Нужно ли идти на подобный риск? Подтягивание цен на топливо и сырье к мировому уровню обрекало практически всю промышленность на неконкурентоспособность, поскольку по энерго– и материалоемкости производства мы безнадежно отставали от Запада.

Выиграем ли мы от этого? Что станет с накоплениями населения в сберкассах, на руках и в облигациях в результате многократного повышения цен после их либерализации? В общей сложности, по оценкам экспертов, они составляли к тому времени на всей территории СССР около 400–500 млрд. руб. Я заметил, что даже Сталин, наверное, предпочел бы не конфисковать путем развязываемой инфляции эти сбережения, а заморозить их на ряд лет, конвертировать в облигации государственного займа или найти какое-то другое решение. Ельцин переспросил, о каких, собственно, миллиардах я говорю. Я попытался разъяснить, что речь идет об огромных потерях кровно заработанных населением денег. Президент на разъяснения никак не отреагировал.»

Членовоз для завлаба

ИЗ ДОСЬЕ:

«– Отпуская цены, правительство заверяло, что они вырастут всего в несколько раз, а цены скакнули в десятки раз. Нам что – опять лгали? Или мы опять получили министров-дилетантов, не способных просчитать последствия своих шагов?

– Правительство уже не раз само отвечало на ваш вопрос. Давайте заглянем в старые газеты, кое-что вспомним. Вот, например, „Комсомольская правда“ от 22 января этого года. По поводу слов одного высокого правительственного чиновника: „Реформа идет в соответствии с нашими планами“ – последовало замечание корреспондента: „Позволю себе усомниться в последнем. Помнится, рост цен прогнозировался в два-три раза, ну, в четыре раза“. И ответ: „Представляете, что творилось бы, объяви правительство, что цены вырастут в двадцать раз! Примерно такого скачка, который произошел, мы и ожидали“. Таким образом, ответственный правительственный чиновник предпочел скорее слукавить, чем назваться непрофессионалом… Если не можешь, то не говори вообще ничего. Не надо говорить неправду… Имя чиновника? Посмотрите газету.

Примечание. Я посмотрел. Это был Егор Гайдар».

(Беседа корреспондента «ЛГ» Г. Цитриняка с Г. Явлинским. «Литературная газета», 27 мая 1992 г.).

Предчувствуя огромный риск затеваемых реформ, Е. В. Яковлев решил устроить беседу умеренных экономистов-реформаторов с Е. Гайдаром в редакции «Московских новостей», чтобы несколько удержать последнего от либеральных крайностей и увлечения польским примером. На беседу пригласили меня и Н. П. Шмелева. От редакции присутствовал экономический обозреватель «МН» Гуревич, который и опубликовал выжимку из состоявшегося разговора, сильно смягчив, на мой взгляд, наше критическое отношение к предпринимаемой в России реформе.

Поскольку наш собеседник явно симпатизировал польской «шоковой терапии», я старался подчеркнуть значительные различия наших условий, в силу которых весьма вероятно, что этот метод в России не сработает. Было бы крайне самонадеянно ожидать, что в России удастся ограничить негативные последствия «шоковой терапии» теми же примерно рамками, как в Польше.

Но все мои доводы ничуть не смущали молодого Гайдара. «Сейчас ясно, – говорил он, – чем быстрее разморозим цены, тем меньше будет инфляционный удар». Мне это не было столь очевидно. Более вероятным казалось втягивание экономики в затяжную инфляционную спираль, разоряющую предприятия и доводящую до нищеты простых людей. «Не ясно, – возражал я, – что будет с доходами людей. Ну, с индексацией вроде бы собираются повременить. А с контролем за зарплатой? Сначала Ельцин сказал: не будет. Потом оговорился, что, мол, зарплата должна соответствовать производительности. Туманно. Если и цены отпустить, и заработки, то гиперинфляция неизбежна. А бороться с ней куда сложнее, чем не допустить».

«Есть еще одна опасность, – продолжал я урезонивать архитектора российской реформы, – угробить производство. Если допустим гиперинфляцию, никто не станет инвестировать деньги. А если будем замораживать доходы – урежем спрос. Тоже убьем стимул у производителя».

Чем настойчивее я предостерегал, тем снисходительнее становилась улыбка Е. Гайдара.

Не были услышаны и мои сомнения по поводу приватизации. «В этом пункте программы, – отмечал я, – тоже один туман. То, как она сейчас идет, – грабеж. Номенклатура хапает так, как не хапала в расцвет застоя. Мы просто обязаны сейчас что-то дать простым людям. С одной стороны, снимем гиперинфляцию, если что-то выбросим на рынок, а с другой – социальную напряженность, если что-то раздадим безвозмездно. Нельзя же все время только отбирать. Ведь тогда не один-два миллионера будет, которых сейчас как диковинку показывают по телевизору, а множество, но основная масса населения упадет ниже уровня нищеты, не знаю, чем это обернется». Из высказывания Е. Гайдара следовало, что он за быструю приватизацию, однако не имеет четкого представления, как ее проводить.

Из разговора с Гайдаром у нас со Шмелевым складывалось впечатление, что разработчик реформы достаточно безжалостно относится к предстоящим жертвам населения, он не придает им большого значения, поскольку якобы быстрый переход к современной высокоэффективной рыночной экономике все оправдывает. Мы так не думали. «Конечно, для большинства, – говорил Шмелев, – реформа будет ударом под дыхло. И меня очень беспокоит, все ли амортизаторы включены».

Участники беседы разошлись, оставшись при своем мнении. Разница была только в том, что наших советов никто не спрашивал, тогда как мнение Гайдара определяло судьбы экономики. Вскоре Гайдар был назначен заместителем премьера при Ельцине в качестве главы правительства, т. е. фактически стал исполняющим обязанности премьера.

В первый же день 1992 года после новогодних праздников германский журнал «Шпигель» попросил у меня интервью относительно перспектив начатого рыночного перехода в России и будущего содружества независимых государств. Потом газета «За рубежом» опубликовала его русский перевод под заголовком «Мы все ждем чуда, но его не будет». Предпринятая реформа была в нем названа очередным экспериментом над многострадальным народом.

Мои ответы, видимо, задели архитекторов реформ, потому что Б. Ельцин в одном из своих выступлений специально подчеркнул, что политика радикальной рыночной реформы не является экспериментом, а основывается на научных знаниях и международном опыте. К сожалению, я взял на себя в то время неблагоприятную роль Кассандры и вскоре был отнесен к антиреформаторам.

18 января 1992 года по инициативе председателя Гостелерадио Е. В. Яковлева в Доме журналистов на Никитском бульваре состоялась публичная дискуссия. Егор Владимирович считал, что правительство не должно вести себя, как религиозная секта, отгородившаяся от инаковерующих и не желающая вступать с ними в диалог. Поэтому он уговорил Гайдара и его сподвижников встретиться с рядом ведущих экономистов и журналистов, чтобы обсудить ход реформы и выслушать возможные критические замечания. Подходя в воскресный день утром к Домжуру, я несколько остолбенел, увидев, что маленький дворик буквально забит огромными черными лимузинами, которые в народе назывались «членовозами», поскольку в них до этого разъезжали члены политбюро. Вчерашние завлабы быстро обзавелись аксессуарами, демонстрирующими их принадлежность к сильным мира сего.»

Поменяли шило на мыло?

ИЗ ДОСЬЕ:

«Политика невмешательства государства, являющаяся частью „шоковой терапии“, не оправдала себя. Правительству следует заменить ее программой, при которой государство берет на себя основную роль в экономике, как это происходит в современных смешанных экономиках США, Швеции, Германии.

Серьезные правительственные меры должны быть приняты для предотвращения процесса криминализации экономики. Пользуясь невмешательством правительства, уголовные элементы заполняют вакуум. Прибегают к таким криминальным методам, как заключение контрактов под угрозой потери жизни или собственности, творят незаконное судопроизводство, контролируют с помощью мафиозных структур ряд важных секторов российской экономики, занимаются подкупом должностных лиц и т. п. Таким образом, произошел переход не к рыночной, а к криминализованной экономике».

(Обращение российских и американских ученых-экономистов к будущему президенту РФ накануне выборов 1996 года «Новая экономическая политика для России», подписанное академиками РАН Л. Абалкиным, О. Богомоловым, В. Макаровым, С. Шаталиным, Ю. Яременко, Д. Львовым, лауреатами Нобелевской премии К. Эрроу, Л. Клейном, В. Леонтьевым, Р. Солоу, Л. Тобином, профессорами М. Интрилигейтором, М. Поумером).

«Ход гайдаровской реформы обнаруживал все больший разрыв между обещаниями верхов и реальными результатами, – отмечал Олег Богомолов. – В апреле 1992 года работающий люд тратил почти всю свою зарплату лишь на продовольствие. И то не хватало. Жизненный уровень основной массы населения снизился более чем вдвое. И тем не менее правительство уверяло, что реформы идут успешно. В заслугу себе оно ставило отсутствие массовых протестов со стороны народа. Мол, народ все понимает и спокойно приносит жертвы во имя светлого будущего.

Что касается народа, говорил я тогда, то он реагирует по-своему. И хотя локальных забастовок достаточно, всероссийского забастовочного движения действительно нет. Недовольство людей проявлялось, пожалуй, самым худшим способом: они перестали добросовестно и напряженно работать, начинали присваивать чужое добро, обманывать государство и друг друга. Мы дошли до того, что военные стали торговать оружием, чиновники – государственным имуществом, привилегиями и т. п.

Размах криминальной деятельности в торговле, банковском деле поражает. О разгуле бандитизма и воровства личной собственности и говорить не приходилось. Моральная деградация общества представляла куда более опасную реакцию на „шоковую терапию“ и несправедливое ограбление людей, чем забастовки. Россия, как и после революции, столкнулась с крупной „утечкой мозгов“. „Что же нас поджидает в будущем?“ – спрашивал меня корреспондент „Курантов“. „При нынешней политике – только ухудшение“, – отвечал я. „Но Ельцин обещал, что к осени мы достигнем стабилизации?“ – „Я думаю, ему придется принести извинения“.

Для перехода к рынку нужны и либерализация цен, и либерализация внешней торговли, и приватизация, и реформа налоговой системы, и устранение бюджетного дефицита, и целый ряд других вещей. Но любой из компонентов рыночного перехода можно извратить, лишить экономической и социальной рациональности. Характерный пример – приватизация. Глава Госкомимущества Чубайс требовал выкупа государственной собственности, которую мы „неправильно“ считали своей, общенародной. По его мнению, недопустимо было бесплатно наделять этой собственностью граждан: что, по его выражению, с ветром принесено, то ветром и унесет. Но на что покупать? Либерализация цен и последовавшая за ней гиперинфляция лишили население практически всех накоплений, а текущих доходов едва хватало на пропитание. Чубайс разыграл блестящий спектакль с ваучерами, убив сразу двух зайцев – наделив задарма номенклатуру собственностью и превратив ее в социальную опору режима, а с другой стороны – продемонстрировав легковерным „демократизм и социальную ориентацию“ гайдаровских реформ.

Развязав в результате поспешной либерализации цен галопирующую инфляцию, российское правительство ничего не предприняло, чтобы смягчить ее губительные последствия для производства. Например, югославская или бразильская гиперинфляция сопровождались индексацией вкладов населения, оборотных средств предприятий. Поэтому экономика все-таки функционировала, и рынок был насыщен. Мы же выбрали сомнительный вариант. Огромная сумма взаимных неплатежей предприятий вызвала тромбоз всей системы денежного обращения. Кто мешал нам продумать возможные последствия намеченных шагов, хотя бы немного прислушаться к критическим голосам? Этот вопрос оставался без ответа.

К. Боровой – преуспевающий бизнесмен, увлекшийся политикой, назвал либерализацию цен проявлением величайшей социальной справедливости. Я тогда буквально взвился. „Помилуйте, господа, вы часто ссылаетесь на Эрхарда. А Эрхард, между прочим, провозгласил социально ориентированное рыночное хозяйство. Это совсем иной подход, нежели тот, который предполагает, что только рынок, свободная игра цен обеспечивают справедливость в доходах, в распределении благ. По законам дикого рынка выживает сильнейший. А в социально ориентированном рыночном хозяйстве государство вмешивается, чтобы защитить слабого, поддержать науку, образование, искусство“.