Текст книги "Маленький ныряльщик"

    Три стихии никогда не утомляют взора наблюдателя. Огонь, вода, и как другие работают. Посетителей в своей мастерской я мог застать решительно в любое время. Даже вернувшись из гимназии после занятий, нередко обнаруживал хорошо одетого господина или простецкого вида мужика, разглядывающего мою диковину. Случались и целые группы с дамами – женщины высоких сословий без сопровождения "не выходили", а любопытством мужчинам не уступали.

    Я подсказал Макару накрыть скатертями пару незадействованных верстаков и поставить самовар. Так постепенно в мастерской стало образовываться что-то вроде клуба. Желающим поучаствовать в творческом процессе подавались кожаные фартуки, а остальным – плюшки и сладости. Развешанные по стенам эскизы тоже собирали рядом с собой людей, любивших помолоть языком. Так что хозяева мои внакладе не оставались.

    Провинция. Развлечений мало. Напрягало ли это меня? Знаете, по-разному случалось. Иной раз кто-то от широкой души и распёртой мошны производил существенное пожертвование на развитие подводного плавания. Иной объяснял мне, отчего я непременно задохнусь, если осмелюсь погрузиться в пучину вод. Были и дельные советы и реальная помощь. И рассуждения, вот такого рода:

    – Так вы ныряющую лодку строите? А что ж... Изрядно. Читал о подобных экзерсисах у британцев, вот и у нас в России сподобился повидать. Только вы, голубчик мой, ежели на выгоды от коммерции расположены, сделали б её двухместной. Это, значит, чтоб барышню с собой на эдакий променад можно было взять. Впрочем, и одноместные такие лодки, я уверен, у многих людей из света вызовут живейший интерес. Конные-то прогулки нынче не особо в моде, а вот, положим, подводная прогулка, это будет интересно. Оно, опять же, и для моциону полезно – педали ваши очень притоку крови к икроножной мускулатуре способствуют.

    Однако наибольшей пользой ото всего, несомненно, являлась возросшая посещаемость трактира и повеселевший взгляд его хозяина.

    Как Вы понимаете, я продолжал пользоваться полным пансионом, изредка вспоминал песни для репертуара Вари и Игоря, или рецепты блюд моего времени. Шашлыки, беляши – они нынче не вошли ещё в широкий обиход, но, скажем, те же чебуреки с удовольствием поедали бурлаки – пища сытная и примерно сутки не портится. Посылал Макар полового с лотком и к пристани, и на берег, где тёплыми вечерами прогуливалась городская публика. Ну, да. Я подсказал. Меня юные хозяева иначе, как дядей Петей не звали и относились, как к родственнику. Случалось и совета спрашивали.

    Спокойной чередой прошли весенние месяцы, сделалось жарко, а там и занятия в гимназии завершились. Я подумал что, так или иначе, лодка моя и поплывёт и нырнёт, и даже вынырнет. Конечно, будут неполадки, но принципиальных ошибок в конструкцию я не заложил. Оставалось обкатать её, как следует, и продумать боевое применение. А вот тут-то без консультации со специалистом можно накосячить лишнего или так начудить... людей в военно-морской форме мне не встречалось ни разу, и никто из знакомых не поминал, чтобы водил дружбу с флотскими офицерами.

    Единственный человек, про которого я надёжно знаю, что он в этом времени есть – это как раз Степан Осипович Макаров. В будущем – адмирал. Так что направил я сразу два письма. Одно в Санкт-Петербург, а второе в Севастополь. В качестве адреса указал полное имя и то, что человек, которому нужно вручить послание – офицер флота. Я бы и звание указал, да не помню. Знаю только, что чин его пока пока невелик, и широкой известностью он не пользуется. А вот во флотской среде о нём могли слышать многие, поскольку что-то нужное он уже изобрёл и даже имеет печатную работу о живучести кораблей.

    Однако если кто помнит стишок, про заказное для Житкова, которое "это он, это он, Ленинградский почтальон" таки заставил побегать за адресатом вокруг всего света и, в конце концов, вручил, то поймёт мою надежду на успех. Да, были люди, способные подойти к своему делу творчески, с огоньком. На них и положился.

    В письмах же просил ответить мне, указав точный адрес, потому, что намереваюсь сообщить информацию, отправлять которую "на деревню дедушке" опасаюсь.

    ***

    Лодку на воду спустили в затоне, что левее по берегу от нашего переулка. Я попросил мужиков с пристани – их человек двадцать пришло: грузчики да бурлаки. Считай, на руках снесли. Ругались, правда, что хоть и маленькая посудинка, но тяжёлая. Так это она у меня ещё без балласта была и со снятыми палубными крышками.

    А что Вы хотели? Толщина бортов, почитай, семь сантиметров. Аналог фанеры, где вместо шпона – доски сороковки. Правда, не проклеенная, а прошитая медной проволокой. Да еще и усиленная каркасом из брусьев, особенно – мощными бимсами. А сколько железа в неё напихано?! И цистерны, и баллоны, и трубы.

    В воду моя лодка осела глубоко, примерно до середины бортов. В аккурат до рулей глубины. Поскольку расчётный объем составлял два с половиной кубометра, то вес получается тонна с четвертью – столько вытеснено воды. И, чтобы погрузить это, понадобится ещё около тонны балласта. По моим прикидкам где-то так и выходило.

    Забредя в воду, я попробовал, как обстоят дела с ходкостью. Да ничего так. Толкать посудину со скоростью пешехода легко. Правда, это при половине лобового сопротивления, но прилагаемое усилие кажется ничтожным. С килограмм, если по ощущениям. Это на ровном ходу, не при разгоне.

    Помощники как раз употребили внутрь плату за свою услугу и, благодушно закусывая, обменивались замечаниями в мой адрес. Когда я покачивал посудину с борта на борт, оценивая, не кувыркнётся ли, если в неё залезть, подошли поближе, даже поддержали, пока я устраивался. Хотя, и без них получилось бы приемлемо. А потом я поставил ноги на педали, взялся за рычаги, и стал кататься.

    Постепенно привык и к своему тесному месту и к реакции судна на руль. Приучился к малой высоте головы над водой, к оценке расстояний. Снова наловчился "ловить" ногами направление вращения винтов, переключаясь на задний ход. Кстати, неохотно лодка движется кормой вперёд, и управляется с трудом. Но как-то маневрирует. Во всяком случае, аккуратненько подойти к мосткам мне удалось. Корпус судна, даже небольшого, ведёт себя иначе, чем колёсный экипаж на твёрдой поверхности. Мне надо было привыкнуть к новым ощущениям и возможностям.

    Следующий день ушел на балансировку кораблика. Я измерял высоту надводного борта в носу и в корме, добавлял чугунных пластин железнодорожного происхождения и прикреплял их к дну, внося поправку на изменение положения корпуса в зависимости от наличия пилота. Естественно, добавка веса палубы тоже принималась в расчёт. Мне приходилось решать цепь головоломок, связанных с воображаемым заполнением балластных цистерн и прогнозом размера и знака получившейся при этом плавучести.

    ***

    Ну вот, корабль полностью собран. Смонтирован люк-колпак. Проверена герметичность... внешним осмотром и обливанием водой. Эхе-хе. Многое, выходит не по уму. Тем не менее – явных неполадок нет. И теперь – самое страшное. Накачка резервуаров сжатым воздухом. Ручным насосом.

    Ох и потрудиться мне пришлось! Кто подкачивал автомобильную камеру, поймет. С поправкой, конечно, на то, что и объём надо было заполнить больший, и конечное давление мне требовалось заметно выше, чем в колёсах. И, что обидно, помощники не рвутся помогать. Я уже блещу, понимаешь, потом, катящимся по обнажённому торсу, а они сидят за столиками и чаёк потягивают. Да, клуб "У подводной лодки" переехал из мастерской на берег реки под плакучую иву рядом с мостками причала.

    Хриплю от натуги, а господа чаёк гоняют и рассуждают о беспредельности возможностей человеческого разума.

    Уфф! На манометре уже три атмосферы. Пора брать другой насос с поршнем потоньше, а то уже тяжеловато идёт.

    Перекрываю кран – золотник золотником, но так надёжней. Рожковым ключом отпускаю соединение трубки и креплю другую. Пока перевожу дух, подмечаю, что стрелка указателя давления вниз не ползет. Значит герметичность хорошая.

    – Позвольте помочь вам, Пётр Семёнович, – рослый незнакомец в чёрном сюртуке с погонами. Бородатый. Первые признаки седины, намёк на залысины.

    Ух ты!

    – Извольте, Степан Осипович! С превеликим удовольствием, – отдаю рукоятку насоса и сторонюсь, давая возможность занять удобную позицию.

    Тут ведь тесновато. Палуба лодки узкая – один мерный шаг римского легионера, а место, где рядом со штуцером расположена упорная площадка – это вполне определённая точка. Принимаю сюртук – жарко ведь – и отхожу к столу промочить горло, а заодно глянуть, как работает человек-легенда.

    Силён, крепок, молод. Седина и начавшие проявляться залысины делают его старше на вид. Будущий непоседливый адмирал и сейчас энергичен. Хорошо идёт работа. Стрелка манометра подтверждает это. Понемногу, но всё время.

    Так, чередуясь, мы управились буквально за пару часов, ещё раз сменив насос. Пять атмосфер показалось мне достаточным.

    ***

    – Итак, Пётр Семёнович, вы убеждены, что ваше судно сумеет погрузиться под воду.

    – Ни секунды не сомневаюсь, Степан Осипович, – мы смотрим друг на друга и улыбаемся. Вероятно, незатронутый вопрос о всплытии пришел в головы к нам обоим и... мы к нему не вернулись.

    Забавно чувствуешь себя сидя за столом рядом с человеком, будущее которого тебе известно, вплоть до обстоятельств гибели. Я очень плохо знаю историю поступков правителей и интриг дипломатов. Даже войны интересовали меня в первую очередь, как примеры выдумки стратегов и тактиков, как случаи применения тех или иных технических решений или технологических достижений. И этот молодой мужчина, которому сейчас где-то около тридцати – один из тех, чьё имя мне встречалось не раз на страницах, посвящённых истории развития флота.

    Даже тот неоспоримый факт, что моя осведомлённость многократно превышает познания собеседника, ничего по-существу не меняет. Рядом со мной воин, учёный, изобретатель. Благоговею.

    Не торопясь допиваю последний глоток.

    – Благословите, Степан Осипович.

    – Э-э! А поговорить?

    – Господин, э-э... – не знаю я этих знаков различия.

    – Лейтенант.

    – Да. Лейтенант, – (сам-то я тоже лейтенант, но старший. Заочной службы. О времена, о нравы!) – что бы я вам ни поведал, это будет лишь звук. Давайте поглядим на то, что получилось. А то ведь прожектов разных, наверное, вам немало довелось изучить.

    Вижу согласный кивок и заинтересованность во взгляде.

    Я отставляю чашечку и шествую к своему порождению. Степан Осипович следует по пятам. Наблюдает моё "свёртывание" при проникновении внутрь, прилаживание фонаря и загубника, и отвязывает верёвки. Хотите сказать: "Отдаёт швартовы?". Ваша воля. А я, что вижу, то пою. Моя педаль дави.

    Катаюсь, делая неторопливые развороты. Кораблик здорово "присел" и не столь охотно разгоняется. Зато скорее тормозит. Вот и я притормаживаю, дав реверс винтами, как раз перед краем мостков, с которых за моими эволюциями следит будущий адмирал. До сего момента всё было штатно. В пределах расчётного диапазона параметров.

    Начинаю заполнение балластных цистерн. Впервые, кстати.

    Открыты нижние клапаны. Креномер, дифференомер, и указатель глубины показывают нули. Субъективные ощущения – ничего не меняется. Близкая поверхность водной глади остаётся там же, где и была раньше.

    Минута, две, три, достаточно. Осматриваю берег. Бурлаки и грузчики потрясают вожжами и машут мне продольно. "Не робей, барин, вытащим" – это я догадываюсь. Тут действительно неглубоко. По шею будет.

    Начинаю стравливать воздух из тех же цистерн. Медленно, по чуть-чуть. Стараясь сохранять горизонтальное положение.

    "Со смертью играю, смел и дерзок мой трюк"

    "Нет, страха нет. Страх вьюгой сдуло"

    Смеётесь? Да все продумано и рассчитано. Я просто минимизирую положительную плавучесть.

    Первый раз в жизни.

    Терпеть не могу адреналин! Спокойно. Дифференомер обнулён. Вода перекатилась через палубу и лижет переднее и боковые стёкла. Достаточно. Перекрываю все краны.

    Минута, вторая, третья. Положение стабильно. Под стык обруча фонаря вода не сочится. Глубиномер даёт минимальное отрицательное показание между нулём и половиной метра. Ну не обижаться же на городского часовщика, доработавшего серийный манометр по моим объяснениям!

    Ещё три минуты выдержки и наблюдений за приборами, попыток пощупать руками не течёт ли где. Шевелю рычаг откачной помпы и слышу сухой свист – нет воды у днища. Манометры обоих баллонов замерли. Ничего не травит. Беру в рот загубник – пора переходить на дыхание запасённым воздухом. Надуваю мех. Всё нормально.

    Спаси и сохрани. Пронеси, Господи!

    Осмотр берега. Ориентиры. Педали. Ход.

    Километр в час. Рулями глубины держу горизонт. Минута, две, три. Циркуляция вправо, доворот влево. Курс прежний, но в обратном направлении. Мимо мостков с Макаровым.

    Два километра в час. Держу горизонталь. Фонарь то всплывает, то заглубляется. Ход ровный, ритм держится легко. Господин лейтенант посматривает на часы, а они у него издалека заметные. Что-то черкает в блокноте, зыркая в мою сторону выпуклым морским глазом. В добрый путь. Прохожу на постоянной скорости. Циркуляция влево, доворот вправо. Три километра в час.

    Четыре.

    Пять.

    Шесть.

    Семь... шибче не могу. С трудом выдерживаю трёхминутную "дорожку".

    Разворот. Теперь – жму изо всех сил. Семь с копейками.

    Понял. Спешить на пяти. Ехать – на трёх.

    Мостки. Продул цистерны, чтобы всплыть, как следует. Причалил. Меня привязали и подождали, пока я разберусь со струбцинами колпака. Поддержали под локоток, когда я выбирался из люка.

    Чаю.

    ***

    – Петр Семёнович! Вы о минах Уайтхеда слышали?

    Киваю.

    – И как они вам?

    Жду, когда угомонится сердце и успокоится дыхание. Понимаете, нет ничего проще, чем назвать отстоем то, лучше чего ты не раз видал. Самонаводящиеся, идущие десятки километров торпеды, обычные в наше время. Догоняющие кого угодно. Но делать их я не умею. Вы думаете, мой долг открыть этому человеку глаза на истинное положение вещей?

    – Пока ничего лучшего не придумано.

    – А о работах Александровского вам слыхивать не доводилось?

    Отрицательно кручу головой. Сам-то, наверное, читал о чём-то, но разве память всё удержит?!

    И вообще, мне не до разговоров. Я отдыхаю и готовлюсь к первому погружению.

    ***

    Я снова в лодке. Фонарь герметизирован. Плавучесть минимальная – принял воду в цистерны так, чтобы одна только рубка-колпак оставалась над поверхностью. И пошёл на трёх километрах в час.

    Рули на погружение. Нырнул. Глубина два метра. Светло, но вода мутная. Нос в трёх метрах впереди еле-еле угадывается, остальное же – как в дымке. Надо мной серебрится поверхность воды, по которой пробегают солнечные блики. Всё внимание сосредоточено на приборах. Компас, глубиномер, указатель дифферента. Тренируюсь удерживать лодку в горизонтальном положении. Это требует постоянного внимания и согласованной работы двумя рычагами одной рукой. Стараюсь действовать плавно, и это получается.

    Мой кораблик сейчас ведет себя как самолёт. Только вместо земного притяжения на него действует выталкивающая сила, а вместо крыльев работают рули глубины, загоняющие его под воду.

    Двадцать минут "полёта". Пройден километр. Разворот и еще двадцать минут хода. Добавляю ещё пять в расчёте на снос течением и прекращаю вращение винтов. Сближение с поверхностью идет медленно, но фонарь показывается над водой. Продуваю цистерны, чтобы всплыть как следует.

    Всё идёт нормально. Палуба уже сухая, а мостки моей пристани совсем даже недалеко. Домой. Как-то я нынче утомлён уж очень. А на берегу ликует клуб любителей подводного плавания. Едва зрители увидели показавшуюся над водой рубку, как тут же рекой полилось вино. Не иначе – шампанское. Я неспешно маневрирую, по-прежнему подпуская воздух в дыхательный мех из баллона. Пока не открыт колпак, дышать в тесном пространстве решительно нечем.

    К причалу не подхожу. Задними рулями глубины притапливаю корму а передними приподнимаю нос и со всех двух километров в час вылетаю на берег. Грузчики с бурлаками подхватывают и вытаскивают судно ещё дальше, как мы и договаривались. Ругаются, что тяжело, и что ухватиться решительно не за что, отчего безвозбранно получают по чарке. Уфф! Ноги подгибаются.

    ***

    – Что же, Петр Семёнович! Действительно, после показа целый ряд вопросов, возникших у меня поначалу, отпал. Вы ступайте отдыхать, голубчик! На вас просто лица нет, – Степан Осипович уже всё понял.

    На его глазах потаённое судно продержалось под водой сорок минут и прошло за это время как минимум более километра. Точнее сказать он не может. По моим прикидкам – два.

    Увы, скорость я оцениваю тоже манометром, подключенным к трубке Пито. Мне, постоянно и длительно занимавшемуся измерениями, нетрудно оценить точность приборов, которыми приходится пользоваться. С такими погрешностями их смело отнесли бы к классу индикаторов. И расположены они неудобно, да только никуда их не перенесёшь в той тесноте. Знаете, где расположен мех, из которого я дышу? У меня на пузе. Зато клапан его наполнения отпускать удобно: как только почую, что он расширился до упора в подволок и стал меня стеснять – пора. Ну да хватит о грустном. Впереди – яичница и сон.

    ***

    Теплое солнечное утро обещает знойный день. Но сейчас, пока ещё прохладно, я тороплюсь к своему детищу. Красота! Из люка торчат ноги в ботинках и чёрных флотских штанах.

    – Степан Осипович! Вам помочь?

    – Будьте любезны левую ногу потяните за коленку.

    Пришлось повозиться. Лейтенант Макаров то и дело за что-то цеплялся или застревал, потому что в обратном направлении его позвоночник выгибаться не хотел. Каким-то неведомым образом он прополз на брюхе туда, куда ничего кроме ног поместиться не могло, а перевернуться на спину не получалось – плечо не проходило. Наконец выбрался, помятый и исцарапанный.

    – Право, в гробу просторней, чем в этом вашем... ныряльщике. Уж очень он мал.

    – Маленький ныряльщик. Хорошее имя. Будете крестным отцом?

    – Признаться, милостивый государь, порождение вашего гения мне совершенно не нравится. Если бы не вчерашний показ, я бы не стал тратить времени на знакомство со столь убогим сооружением. Тем не менее, возражать против фактов невозможно. Объясните, сделайте милость, как же оно всё-таки плавает?

    – Извольте. Начну с самого начала. В моём распоряжении имелся только мышечный ресурс одного человека. Сорок Ватт.

    – Предпочитаете французские меры?

    – Да. Проще масштабируются. Итак, при скорости один метр в секунду, что для вас привычней выражается понятием двухузлового хода, человек способен преодолевать сопротивление в сорок ньютонов или четыре килограмма или десять фунтов. Это немного, если сравнивать с мощностью современных паровых машин. С точки же зрения конструкции судна, чтобы оно хоть как-то могло перемещаться, прежде всего, необходимо позаботиться о минимизации его сечения. Вот этой цели всё и подчинено. Отсюда и теснота. Кроме того, уменьшению сопротивления служат и острые обводы, и гладкое покрытие, хорошо скользящее относительно воды.

    – Понятно. Ну а что касается остальных элементов конструкции. Дайте, пожалуйста, пояснений, Пётр Семёнович, – Макаров указал на рули глубины.

    – Любой предмет в воде может или плавать, или тонуть. Иными словами, он либо расположится у поверхности, либо достигнет дна. Уравновесить его так, чтобы он оказался посередине – чрезвычайно трудоёмко. Иными словами, удержать его на заданной глубине можно только прикладывая усилия.

    Разумеется, для этого можно применить разные способы. Принимать и откачивать воду из балластной ёмкости, что первым приходит в голову, или использовать напор набегающего потока, меняя угол крыльев-плавников, для чего обязательно требуется движение. Второй вариант мне показался удобней, потому что не требует расхода сжатого воздуха. Вы ведь помните, скольких трудов нам стоило его закачать вчера. С другой стороны, если требуется подождать, скажем, скрадывая неприятеля, лодка может и у кромки воды это сделать. Или тихонько кружить на самом малом ходу.

    Как вы понимаете, я оставлял ничтожную положительную плавучесть, чтобы, случись что, обязательно всплыть самоходом.

    Хорошо разговаривать с таким собеседником. Он наверняка разобрался с моими чертежами – помню, как просил Варюнделя отнести гостю альбом и папку. Детали ему известны и понятны. А, судя по некоторой задумчивости во взгляде, он уже мысленно сгибает корпус из котельного железа. Ну да, развёртку я в общем виде рисовал и в папке этот рисунок есть. За счёт выигрыша в толщине материала, стороны поперечного сечения уменьшаются ещё почти на десять сантиметров каждая.

    – А скажите, Петр Семёнович. Кроме мускульной силы вы ничем другим привести лодку в движение не думали, – будущий беспокойный адмирал и сейчас весьма настойчив.

    – Двигатель, работающий от электричества, был бы очень хорош, но достаточно ёмкого источника тока для него ещё не изобрели. Для машин же использующих тепло от сгорания топлива, требуется брать с собой запас окислителя. Думаю, чистый кислород в столитровом баллоне под давлением атмосфер в семьдесят, обеспечил бы работу машины, развивающей приличную мощность, в течение весьма длительного времени. Я не имею ввиду плавание, поход или рейд, но для вылазки в порт или прохода на место стоянки неприятельского флота этого может оказаться достаточно.

    Знаете, Степан Осипович, задача эта нетривиальная и, признаюсь, мне и в голову не пришло задуматься о её решении. К войне применить иной двигатель я не в силах, поэтому ограничился пределами возможного.

    – Знаете, а я ведь полагал, что вы новостями не интересуетесь. Тоже почуяли запах пороха, доносящийся с Балкан, – надо же, как я проговорился о своей осведомлённости. Но, видно, для флотского офицера моё предположение очевидно.

    Потом мы крепко посидели над чертежами, переводя их в металл. Знаете, сотрудничать с прекрасным инженером, знающим современные технологии – одно удовольствие. Мы не меняли ничего принципиально, но конструкции кранов и клапанов, приборы и люк-рубка, даже порядок сборки – всё это не было забыто. Вопросы балансировки и остойчивости тоже постоянно принимались во внимание.

    В результате кораблик похудел и, словно сыпью, покрылся полукруглыми шляпками заклёпок. Вскоре Макаров уехал, не сказав мне ничего определённого.

    Кому скучно про технику – прошу прощения. Но про людей я не умею интересно излагать, потому что ничего в этой жизни не понимаю. Это мне жена доходчиво объяснила за три десятка лет счастливой совместной жизни. Она у меня умница и никогда ничего не делает неправильно.

    Так вот, когда гость мой уехал, я спокойно продолжил заниматься своей затеей. Лодкой. Если кто-то думает, что вот как она построена, так пускай и остаётся, то это не совсем верно, потому что на самом деле вся эта лоханка состоит из одних сплошных несовершенств.

    Начал я с шага винтов. Ну, это наклон лопастей. Мерный километр засёк по береговым ориентирам и проходил его раз за разом при ритме работы педалями качок в секунду, имитируя спокойную ходьбу, и засекая время преодоления заданного расстояния. С разными винтами, естественно. Переставлял, вырезая всякие варианты, и пробовал. Усилие, создаваемое ногами, оценивал, естественно, органолептически. Субъективно, то есть. Кто в теме, знает, что на любую скорость вращения вала и скорость движения судна есть оптимальный угол поворота лопастей винта, когда тратится меньше всего энергии. Вот я и нащупывал такой для экономичного хода, который желал вывести к значению три целых и шесть десятых километра в час или один метр в секунду. Дотянул до три и восемь – видимо натренировались ноги и вот так оно и получилось.