Текст книги "Повести и рассказы"

Автор книги: Сергей Абрамов

Соавторы: Александр Абрамов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 89 страниц) [доступный отрывок для чтения: 36 страниц]

– Стукнулись?

Вопрос был праздным. Александр Павлович, не отвечая, приступил к делу:

– Вы в Загорск?

– Ну.

– Там, на въезде, пост ГАИ есть, знаете?.. Скажите им, чтобы прислали инспектора. И поскорее, если можно.

– Есть, потороплю… – «Брат-частник» умчался торопить милицию, а Александр Павлович спросил «волгаря»:

– Ты хоть понимал, что в аварию лезешь, умелец?

– Сам умелец, – огрызнулся «волгарь». – Дистанцию не держишь. Видел, что я на обгон пошел…

– Кто ж на обгон на повороте идет?

– Тебя не спросили!

На этом «волгарь» счел разговор законченным, сел к себе в машину, демонстративно хлопнув дверцей. И Александр Павлович тоже к себе сел.

«Вот невезуха, – думал он. – Славненько покатались… Да, Лера с Наташей ждать станут, – он посмотрел на часы: назначенные им полчаса пролетели, как не было, – ну да ладно, подождут, пойдут навстречу, здесь уже недалеко, полдороги до них я проехал».

Видимо, «брат-частник» встретил инспектора ГАИ задолго до Загорска: его желтый с синей надписью на коляске мотоцикл подъехал к месту аварии минут через пятнадцать. Все это время Александр Павлович и мордастый шофер сидели по своим авто и дипломатические отношения не возобновляли.

Инспектор – лейтенант милиции – остановился на обочине: как раз между «Волгой» и «Жигулями», заглушил двигатель, снял белый шлем, кинул его в коляску. Однако с мотоцикла не слезал, выдерживал характер. Впрочем, повреждения на обеих машинах ему были отлично видны. Александр Павлович и «волгарь» характеры, напротив, не выдерживали, мигом к инспектору подались.

– Товарищ лейтенант, – первым начал Александр Павлович, – он же на двойной обгон пошел, а навстречу – автобус, так этот тип полез передо мной, я в него и вмазал…

– На какой на двойной, – заорал «волгарь», – ты только «мигалку» включил, а я уж по встречной шпарил, ты что, сам не видел автобуса, притормозить не мог, водило липовое?..

– А вот хамить не надо, – спокойно сказал инспектор, по-прежнему не слезая с мотоцикла. – Попрошу документы.

Александр Павлович протянул ему техпаспорт на машину, залитые в целлофан международные права. Шофер «Волги» свои бумаги вытащил. Инспектор долго и внимательно все изучал, особенно пристально путевой лист на «Волгу» рассматривал. Наконец резюмировал:

– Оба виноваты, братцы. Один – что на обгон на слепом повороте пошел. Другой – что дистанцию не держал. Акт я составлю, права ваши, извините, реквизирую, а завтра вы к нам в ГАИ заедете. Ежели решите полюбовно расстаться – все назад получите… У вас машина застрахована? – спросил он Александра Павловича.

Тот кивнул, расстроенный: не хотел права отдавать, не хотел завтра черт-те куда ехать, время терять.

– Вот и ладушки… На ремонт тратиться не придется.

– А нервы? – не удержался Александр Павлович.

– Нервы – это не по нашей части, – сказал инспектор, – это вы к доктору… – и принялся за акт.

…Минут через тридцать-сорок инспектор укатил. Следом за ним уехал донельзя злой «волгарь»: у того, оказывается, с путевым листом что-то не в порядке было, куда-то не туда, голубчик, несся. А Александр Павлович, вконец умученный, сел на обочинку, прямо на мокрую траву, почувствовал, как мгновенно намокли джинсы, но вставать не стал: намокли – высохнут, покой дороже. А покоя Александру Павловичу хотелось сейчас больше всего, хотелось просто сидеть и смотреть в лес, и чтобы никто его не трогал, никуда не торопил, попусту не дергал, и даже о Валерии с Наташей он в тот момент забыл – совсем из головы вылетело.

Устал он.

От ожидания премьеры. От того, что ничего еще не готово, аттракцион не репетировался, ассистенты невесть где шляются. От каждодневного напряжения, когда любая встреча с Валерией как непростая служба, которую сам себе и придумал: никто его не заставлял глупые эксперименты ставить, «портсигар» мастерить. От какого-то полувранья устал, когда сам толком не ведаешь, как относишься к женщине: безразлична она тебе или нет? Да нет, наверно, в том-то и дело, не совсем безразлична, от чего и тяжко.

А тут еще Наташа…

Он докурил сигарету, швырнул окурок в траву, встал. И сразу увидел две красные фигурки, бегущие к нему по обочине.

– Саша! Саша! – донеслось до него.

Чисто машинально полез в карман: «портсигар» работал. Для кого, интересно?.. Прижал кнопку – выключил.

Валерия первой добежала до него, с ходу обхватила Александра Павловича, тесно прижавшись к нему сырой курткой: по лесу, видать, бродили, а деревья насквозь дождем пропитались.

– Саша, что с тобой, Саша?! Ты цел? – подняла испуганное лицо.

Он впервые видел Валерию такой: тушь с ресниц под глазами размазана, волосы «поплыли» из-под капюшона, приклеились ко лбу, лицо мокрое – то ли от слез, то ли от дождя. И Наташа не лучше: у этой-то глаза явно заплаканные, красные – под цвет куртки.

– Я цел, – сказал Александр Павлович. – А вот вы-то что в такой панике? Медведя встретили?

– Медведя… Дурак! – Валерия не выбирала выражений, не стеснялась Наташи. – Мы тебя ждали-ждали, отчаялись уже, Наташка волнуется: где ты? Не случилось ли что?.. Я тоже нервничать стала… А тут две тетки мимо, говорят: там авария, все вдребезги, два трупа… Мы и побежали… – И тут она, не стесняясь, в голос, заплакала, уткнулась лицом в толстый пиджак Александра Павловича, будто снимала с себя накопленное за этот час напряжение, разряжалась.

Выходит, и у нее оно было – напряжение?..

И Наташа рядом носом хлюпала.

Для полноты картины заплакать оставалось и Александру Павловичу. Для проезжающих мимо умилительное зрелище: безутешная семья рыдает над разбитым семейным счастьем марки «ВАЗ-21011»… Поэтому Александр Павлович плакать не стал, да и забыл он давным-давно, как это делается, хотя, по правде говоря, в горле что-то предательски пощипывало. Впрочем, сие можно было и на нервы списать…

– Ну, ладно, ладно, – он старался быть строгим, – прекратите немедленно! Нагородили тут: «вдребезги», «трупы»! Тетки, видите ли, сказали…

– Да-а, тебя же нету-у, – тянула Валерия. Наташа плакать перестала, стояла рядом, держась за полу пиджака Александра Павловича: чтобы он, не ровен час, опять не исчез, – страховалась, значит.

– Все, кончили! – Александр Павлович уже начинал всерьез сердиться. – Устроили рев… Подумаешь, авария! Крыло заменить – и все. День работы на станции… Вот что, дамы: я обедать хочу. По машинам…

Двигатель работал вполне исправно. Александр Павлович развернулся в сторону Москвы и, уже не слишком торопясь, повел своего покалеченного «жигуленка».

– В ресторацию? – спросил. Хотя, честно, не до ресторанов ему было. Представлял: сколько придется возиться, пока страховку получишь, пока найдешь крыло, фару, решетку, бампер – ну просто оторопь брала.

– Никаких ресторанов, – твердо сказала Валерия. – Едем домой. У меня есть курица, я ее в духовке изжарю, на пару. А Наташка сделает салат… Как, Наташка?

– Сделаю…

Валерия осторожно, но крепко прикрыла своей ладонью руку Александра Павловича, лежащую на рычаге коробки передач. Сидела, молчала. Так и ехали – молчком.

И, лишь подъезжая к проспекту Мира, Александр Павлович с некоторым замешательством вспомнил: а «портсигар»-то он выключил…

6

Александр Павлович уехал от Валерии поздно: за полночь. Собирался спать, думал: денек завтра – врагу не пожелаешь! С утра надо поймать Олега, великого автомобильного мастера, договориться с ним о ремонте: может, самому ничего доставать не придется, может, все у Олега и отыщется; он – мужик запасливый, рачительный. Потом – «пилить» в Загорск за правами; унижаться в ГАИ, уверять, что правила дорожного движения для Александра Павловича как Библия для верующего, что всю оставшуюся жизнь он посвятит соблюдению дистанции.

Целый день – как отдай!

А когда подготовкой к премьере заниматься?

Плюнул на позднее время, позвонил своему заведующему постановочной частью, по сути – главному администратору иллюзионного хозяйства.

– Валентин? Это я. Разбудил?.. Ничего, и так много дрыхнешь… Слушай меня внимательно: завтра все распакуй – до винтика, всех моих бездельников собери, накачай их как следует – пусть дрожат. Особенно девицы. Отъелись небось за отпуск, ни в один ящик не влезут… Договорись с Грантом: в двадцать два ноль-ноль мы полностью прогоняем аттракцион, пусть манеж даст. Понял?.. А я только к вечеру подъеду… Да нет, ничего: просто тюкнул машину, права забрали, отправлюсь их выцыганивать… К черту… Ладно, спи…

Свет погасил, лег, изготовился ко сну.

На улице гулял ветер, яростно раскачивал жестяной фонарь на столбе у дома и по потолку, над Александром Павловичем бегали светлые полосы, мешали спать. А скорее не они спать мешали, а прожитый день, до краев набитый событиями – одно другого любопытней.

Врачи считают: все болезни обостряются по ночам. А совесть? Ну-у, если она больная…

Какая же совесть у Александра Павловича? Пустой вопрос! У Александра Павловича совесть крепче гранитной глыбы, ни одного изъяна, ни единой трещинки. А что ж тогда не спится?..

Смотрел в потолок, думал: «Валерия „сломалась“, это ясно… Пусть сама она об этом не ведает, пусть оскорбится, если ей намекнуть, но ведь расклеилась, растаяла и еще, как сие для нее ни грустно, обабилась. Слово вроде обидное, а по сути – ничего плохого. Скорее наоборот. Конечно, только в данном случае… – Александр Павлович терпеть не мог буквально „обабившихся“ женщин, сутками не вылезающих из засаленных халатов, с торчащими из-под косынок бигудями, с облупленным маникюром: вдосталь повидал он таких по цирковым гостиницам. – С Валерией случай – лечебный. Она „обабилась“ ровно настолько, чтобы перестать быть мужиком в юбке. Этакой „железной леди“… Ну что, намекнуть ей о том?.. А зачем? Что тебе это даст? И так ситуация критическая, хоть беги… „Портсигар“, скажешь, виноват? Ох, сам себе не ври, не успокаивай себя… А впрочем, ладно: пусть – „портсигар“, не все ли равно? Главное, что эксперимент затянулся, пора подбивать бабки, как говорится. А результат, повторим, положительный… Опять положительный!.. Если честно разобраться, дорогой Александр Павлович: что в тебе женщины находят? Все твои женщины. Сколько их у тебя было, не считая жены?.. Поставь себя на их место. Поставил?.. И что? То-то и оно, ничего особенного, понять их трудно. Ну, здоровый, сильный, лицом не мордоворот, фактурный – это „киношный“ термин… А внутри?.. А внутри – пусто. То есть, конечно, не пусто, внутри внутренний, как и положено, мир, вполне богатый – чего зря скромничать. Но кого ты внутрь пускаешь, а, Сашенька? Никого не пускаешь, боишься, что поломают в твоем хрупком организме, в твоем внутреннем мире какую-нибудь важную детальку, а с запчастями нынче худо… Вежливый, воспитанный, слова грубого от тебя не услышишь, цветы умеешь дарить, комплименты разбрасывать, светскую беседу поддерживать, чувства юмора не лишен… Все? Все. Значит, ничего. Дупель-пусто, „доминошно“ выражаясь. Одна форма, содержания на первый взгляд – ноль. До него не докопаться, сам никому не даешь… А собственно, чего это ты разбичевался? Форма и есть форма. Кто сейчас голым в обществе появляется? Нет таких. Все в какой-то форме. Какую выбрали. Или какая досталась. Носят, не снимая, потеют, пыжатся, шеи воротничками натирают, но оголиться – ни-ни! И лишь дома, наедине с собой, даже супружницу порой не беспокоя, – снимают формочку, вешают на плечики в шкаф до утра: чтоб – упаси боже! – не помялась. Вот тогда настоящими и становятся… Посмотреть бы разок на них – настоящих: не станет ли жутко?.. А если на тебя, на настоящего, одним глазком глянуть?.. Ни в коем случае! Тоскливый занудный эгоист, эгоист, эгоцентрист – что там еще есть на „эго“? Одна форма тебя и спасает, а она у тебя на все случаи жизни одна… Спасает? А не губит ли?.. Ты же не умеешь носить ее круглосуточно. Ты же из нее нет-нет да выглядываешь. Вон вчера: Лера с Наташей изволновались, чуть с ума не сошли, а ты о них вспомнил?.. Даже когда в машину сели, в Москву отправились – о чем думал? О неравнодушных к тебе женщинах? Об их ранимых, как оказалось, душах? Черта лысого! О крыле ты думал. О бампере и о фаре. О том, не ушел ли твой Олег в отпуск… А вот то, что женщины неравнодушные, что души у них ранимые, – это тебя напугало. Напугало, старый хрен?.. Ужас как! Поэтому и отбой бьешь…

Поначалу задело тебя, что Валерия оказалась большим мужиком, чем ты сам? Что ты ей был нужен для того же, для чего и она тебе?.. Задело. Засуетился ты, «портсигар» сочинил… И зря. Устраивал тебя баланс, а дисбаланса ты не хотел… Не хотел, а получил. Сам дурак… А тут еще Наташа! Черт тебя дернул взять ее в цирк, расчувствовался, сказку ей показал, аппарат старика Бема из нафталина вытряхнул… Наташа не Валерия, с ней как со всеми нельзя, и ты это знаешь прекрасно. Знаешь? Как не знать, потому и мучает это тебя. Мама смешно говорит: мулиет. И странная штука: «мулиет», потому что Наташа – единственная женщина (так это, так, возраст ни при чем!), перед которой ты другую форму надеть захотел. Более того: надел. Са-авсем иную, доселе не надеванную, непривычную. Вон даже Грант, похоже, малость удивился… А ведь нравится тебе эта форма, а, Саша? Нравится и в старую влезать неохота, верно? По крайней мере с Наташей… Она, повторим, – единственная женщина, с которой ты должен быть честным. До конца! А конец-то – вот он, рукой достать можно…»

На том и заснул.

А на следующий день все задуманное преотлично исполнил: и Олег на месте оказался, и права в ГАИ забрал, и страховку успел оформить – ну, просто «одним махом семерых убивахам». Отогнал машину Олегу в гараж, к двадцати двум ноль-ноль на таксомоторе в цирк прибыл. А там уже полный кворум. И ассистентки вроде не потолстели, и аппаратура в целости. Короче – порядок. Прогнали аттракцион одним духом: за исключением мелочей все прошло аккуратно – ровненько.

Грант сказал:

– Чисто для первого раза, поздравляю. Трюк с мячами из чемодана раньше делал?

– Еще в Калинине пустил. Как трючок?

– Первый сорт! Сколько ты их выкидываешь? Двенадцать?

– Молодец, считать умеешь.

– Будь человеком, скажи: как они у тебя надутыми выскакивают? Мячи-то не простые – футбольные, настоящие, сам трогал…

– Грант, родной, ты же не со вчерашнего дня в цирке. Откуда столько любопытства?

– Прости, Саша, ничто человеческое даже шпрехшталмейстерам не чуждо. Не скажешь?

– Не скажу.

– И правильно. Это я от взрослости. А цирк – ты, Саша, знаешь, – взрослости не приемлет. И мне и Наташе от тебя одно требуется – чудо. А у тебя этого добра – полны закрома.

– Полны, говоришь? – усмехнулся Александр Павлович. – Если бы… – Вот и не согласился он с Грантом, да ведь они разные вещи в виду имели: Грант – одно, Александр Павлович – совсем другое. Он похлопал в ладоши: – Закончили репетицию. Все – по местам, укрыть, как от врага. Завтра – в то же время, без опозданий…

И домой ушел, Валерии звонить не стал.

А утром во двор вышел – к Олегу собрался, посмотреть, как ремонт «Жигуля» идет, – а на лавочке перед подъездом Наташа сидит.

– Вот тебе и раз, – только и сказал. – Ты что здесь делаешь?

– Вас жду, – Наташа вежливо встала, портфель на скамейке оставила.

Была она в школьной форме, в коричневом платьице со стоечкой, в легком черном фартучке. Поверх платья, поверх кружевного крахмального белого воротничка, подшитого к стоечке, – пионерский галстук; узел вывязан ровно-ровно.

– А школа?

– Я не пошла.

– Ну, мать, ты даешь… – Александр Павлович, действительно несколько потрясенный, с размаху плюхнулся на скамью, и Наташа тоже позволила себе сесть – на самый краешек, вполоборота к собеседнику, как ее мама учила. – Почему не пошла?

– Мне надо с вами поговорить.

– Ты давно здесь сидишь?

– Не очень. Какая разница?

– А почему не поднялась?

Наташа не ответила, только плечами пожала: мол, не поднялась – и все тут, интересоваться бестактно.

У Александра Павловича опять противно заныло в животе: то ли предчувствовал он, о чем разговор пойдет, то ли просто разволновался, увидев Наташу.

– А школа, значит, побоку? Нехорошо… – это он по инерции: слышал, что в подобных случаях полагается говорить детям. А вообще-то ему до школьных занятий Наташи дела не было. Он, равнодушный, даже не спросил ни разу, как она учится. – Кстати, как ты учишься?

– В смысле? – не поняла Наташа. Она явно собиралась беседовать о чем-то ином, обсуждение школьных проблем не входило в ее планы.

– В смысле успеваемости.

– На «хорошо» и «отлично», – сухо сказала она. – Мы что, мои оценки будем обсуждать?

Ноющая боль отпустила, и Александр Павлович неожиданно ощутил даже некую приязнь: вот же милая девочка, отыскала его адрес, приехала, ждала невесть сколько, в школу не пошла. И наверняка Валерии – ни слова.

– Что же мы будем обсуждать? – спросил он, обнимая Натащу за плечи, но девочка вдруг напряглась, даже отодвинулась, и Александр Павлович немедленно убрал руку.

– А вы не догадываетесь?

– А я не догадываюсь.

– Я пришла поговорить о маме.

– А что с мамой? – Александр Павлович прекрасно знал, что с мамой, но ведь должен же он был что-то спрашивать…

– Вы прекрасно знаете – что с мамой, – Наташа будто подслушала его мысли.

– Понятия не имею!

– Она – другая, я вам уже говорила. И виноваты в этом вы!

Прямое обвинение Александру Павловичу не понравилось.

– Знаешь, подруга, я за собой вины не чувствую. Никакой.

– Извините, я оговорилась. Не виноваты, а… – Помялась, слово подбирая: – Ну после того, как вы к нам в дом пришли, она другой стала.

Все верно. Именно после того: слепой бы не заметил.

– Какой – другой? Ты можешь говорить внятно? – Александр Павлович решил: с Наташей необходимо быть честным.

Это он, помнится, еще позавчера ночью решил, когда уснуть не мог. А пока тянул время, занудствовал по своему обычаю: стать честным с женщиной – на такой шаг мужество требуется, а его у Александра Павловича не в избытке, подкопить надо. И то ли «подкопил» он, то ли надумал сразу – в омут головой, но вдруг сказал: – Ладно, не отвечай. Я знаю, что ты имеешь в виду, прекрасно знаю… Но вот интересно: чем тебе не нравится такая мама?

Наташа отвернулась. Смотрела, как малыши толкались в песочнице, кто-то у кого-то ведерко отнимал, выл в голос: еще сопли не высохли, а уже делят имущество, сами себе проблемы создают. С детства и далее – со всеми остановками…

Наташа сказала не оборачиваясь:

– Мне нравится. Мне очень нравится. Я только боюсь.

– Чего ты боишься?

– Что вы уйдете – и она станет прежней.

Ах, умная девочка Наташа, взрослая мудрая девочка!.. И все же не могла она понять то, что мог понять Александр Павлович. Или иначе: хотел поверить, что понял.

– А с чего ты взяла, что я уйду? – спросил и сам себя одернул: ты же хотел быть честным. Так будь! – Нет, подожди. Наташа! Ты умная девочка… – Он встал и заходил туда-сюда вдоль скамейки. Наташа по-прежнему на него не смотрела: вроде бы разглядывала малышей. Она не хныкала, ничего не просила, и от ее каменного молчания Александру Павловичу было еще труднее.

– Поверь, мама уже не станет прежней, не сможет, она нашла в себе себя, – он говорил с Наташей как со взрослой, уверенный, что ей все ясно. – Это главное: найти в себе себя, а мама очень долго не хотела ничего искать, ее вполне устраивало все, что происходит. А теперь, ты права, она изменилась. Может быть, чуть-чуть, всего самую малость, но ведь надо сделать только первый шаг… – Странно, но он говорил не о Валерии. Вернее, не только о Валерии – вообще о женщинах. И плевать ему было на то, что слушательнице десять лет от роду. Главное: она слушала. И, похоже, верила, как он и просил. – Самое трудное – сделать первый шаг, но после уже невозможно остановиться: это как снежный ком. Но страшно другое: никто не хочет делать первого шага. Никто! Все кругом говорят: надо, надо, иначе беда, а от разговоров – ни на шаг, прости за каламбур. А Валерия сделала… И это не кто-нибудь, а твоя мама! Ты же знаешь, как она ценит свою разлюбезную независимость, как она трясется над ней. И тебя тому же учит… Ты другая… К счастью…

– Вы уйдете… – упрямо повторила Наташа.

– Ну при чем здесь я? – почти кричал Александр Павлович. – Я – ничто, никто, я для нее – трамплин, рогатка, катапульта: называй как хочешь. С меня только началось. Понимаешь: на-ча-лось! А дальше я не нужен! Ну, был бы другой, не я – все равно началось бы…

– Другой не мог. Никто не мог. А вы смогли…

И тогда Александр Павлович – кто, кто его за руку дернул?! – решился. Выхватил из кармана «портсигар», нажал кнопку: тускло зажглось круглое выпуклое окошко на серебряном, с чернью, антикварном боку приборчика.

– Смотри, Наташа…

– Что это?

– Помнишь то чудо в цирке?

– Когда зал ожил?

– Да-да! Там был прибор «короля магов». А этот – мой. И я его сделал для того, чтобы мама стала другой. Сам сделал!

Наташа протянула руку к «портсигару», осторожно взяла его. Нелепо, не к месту, но Александр Павлович вспомнил цитатку: «берет как бомбу, берет как ежа, как бритву обоюдоострую…» К случаю цитатка подходила…

– Фонарик?

– Он только похож на фонарик. Но когда я включал его, мама становилась такой, как я хотел… – он добавил: – Как ты хотела.

– И это – все?! – В Наташином голосе был ужас.

– Все! Все! – Александр Павлович испытывал странное, болезненное облегчение: выговорился, ничего не скрыл. Нет больше проблемы!..

– Включить… – Наташа как завороженная смотрела на желтый глазок «портсигара».

– Да! Забери его. Насовсем. Держи у себя. Никому не показывай. Он твой. Только твой. Захочешь – включишь.

– А по какому принципу он работает?

Как ни был взволнован, а все ж отметил: мамина дочка, четких объяснений требует. А в цирке-то не требовала, на веру приняла…

– Какая тебе разница? Работает и работает. Ты как мама… Не открывай, не надо: другого я сделать не смогу. Знаешь: это было у меня как наитие. Чудо, если хочешь… Вдруг осознал: требуется чудо, – он невольно повторил слова Гранта, – и я его сотворил.

– А если сломается?

– Он никогда не сломается, не беспокойся…

Александр Павлович наклонился и легко-легко, чуть прикоснувшись губами, поцеловал Наташу в щеку. Щека была теплой и все же мокрой: и не хотела, а, видно, поплакала девочка, только незаметно, Александр Павлович ничего не углядел.

– Прощай! – И он, не оглядываясь, боясь, что Наташа окликнет его, побежал через двор, выскочил из ворот на улицу, увидел зеленый огонек: – Такси! – хлопнул дверцей: – На Войковскую, к плотине…

Закрыл глаза. Сердце стучало как бешеное: вот-вот выскочит. И никогда, никогда еще не было ему так больно и скверно. Никогда в жизни он не мучился так оттого, что всего-навсего – ну пустяк же, привычное дело! – обманул женщину.