Текст книги "Колода без туза"

Автор книги: Сергей Александров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 8 страниц)

Исполнительный швейцар принялся что есть сил накручивать ручку громоздкого настенного телефона.

– У-у-сех пер-р-ревешает!.. – с новой силой взвыл буян.

Швейцар, приложив к уху мембрану, испуганно объявил милиционеру:

– Так что – глухота! Спортился!

Блюститель порядка в сердцах чертыхнулся и стал выталкивать скандалиста на улицу. Тот энергично сопротивлялся, все норовя ударить милиционера ногой, но тот был настороже.

Столпившиеся на тротуаре прохожие с любопытством наблюдали, как из распахнутых швейцаром дверей ресторана «Версаль» багровый от натуги милиционер вытаскивал упирающегося купчика в суконной поддевке и лаковых сапогах «бутылками».

– Последние деньки доживаешь, сволочь краснопузая! – цепляясь за дверной косяк, истошно орал хулиган милиционеру.

Прохожие ежились, опасливо переглядывались, прятали глаза. Из переулка шагом выехала как бы случайно оказавшаяся здесь пролетка без седока. На козлах степенно возвышался возница, доставивший Овчинникова в лес. Обрадованный швейцар, суетливо размахивая руками, кинулся к экипажу. Извозчик остановился у ресторана. Милиционер вбил буяна в пролетку и, облапив его железной хваткой, пристроился на сиденье рядом.

– В ЧК гони! – возбужденно приказал он извозчику.

Тот равнодушно стегнул лошадь. Без интереса смотрел вслед отъезжавшей пролетке один из зевак – остроносый мещеряковский связник. Когда пролетка свернула за угол, он неторопливо направился прочь. Его ждали на заимке.

Наутро Маслаков с маузером в руке вывел из здания ЧК сильно потускневшего за ночь «купчика», передал тонкую папку с пришпиленными к ней фотографиями анфас и в профиль ждавшему у крыльца красноармейцу и строго сказал ему, указав на арестанта:

– Сдашь Важину под расписку.

Красноармеец кивнул, сунул формуляр за борт шинели и передернул затвор карабина. Маслаков вложил пистолет в футляр и вернулся в здание.

– Руки назад! – приказал конвоир «купчику». – Пошли!

Вчерашний буян покорно сложил за спину руки и, опустив голову, понуро двинулся серединой улицы. Красноармеец – карабин наперевес – следом. На углу переминался с ноги на ногу озябший продавец воздушных шаров в засаленном овчинном полушубке и рваном собачьем треухе – все тот же Остроносый, наблюдавший накануне вечером скандал возле ресторана. Связник скользнул по «купчику» безразличным взглядом. Конвойные смотрел в спину арестованному и не видел, как тот, чуть приподняв на миг голову, едва приметно мигнул Остроносому. Связной равнодушно отвел взгляд. Через два часа Мещеряков будет знать, что «купчику» удалось провести чекистов. Они схватили приманку. Операция против красных началась.

В решетчатое окно тюремной канцелярии светило неяркое октябрьское солнце. Чирикали воробьи на железном скате крыши.

– Протрезвел бандюга – едва со страху не помер, все вывалил как на духу, – с энтузиазмом рассказывал Важину и Овчинникову Камчатов. – Его, понимаешь, в город в разведку послали, а он – на тебе! – сорвался. Нервы, видать, отказали. Тоже ведь непросто в подполье крысой жить… Порученец он мещеряковский, так что сведения точные: они этой ночью мост под Шмаковкой рвать станут, по которому эшелон пойдет. Тут мы их и прищучим!

– Дознались-таки про эшелон, – хмуро проговорил Овчинников, демонстрируя начальнику ЧК искреннее огорчение.

– А я что говорил? – сказал Камчатов. – Как в воду смотрел!

– Повезло нам с этим порученцем! – радостно воскликнул Важин.

– Значит, так: действовать будем наверняка, – решительно произнес начальник ЧК. – Подключаем к Баранову весь взвод охраны.

– Рискованно, – усомнился Овчинников. Хотя капитан и уступил Камчатову в прошлый раз, сейчас он на всякий случай продолжал правдоподобно изображать ретивого служаку, в котором все инстинктивно восстает против непорядка на вверенном ему объекте. – Очень даже рискованно, товарищ Камчатов.

– Да ты что! – возбужденно парировал Важин, в свою очередь, отлично сыгравший взрыв боевого энтузиазма. – Такой шанс, можно сказать, один раз в жизни выпадает!

Овчинников хмуро молчал, имитируя колебания.

– В самом деле, не упускать же Мещерякова, – уверенно, как о решенном, сказал ему Камчатов и велел: – Как только стемнеет – строй во дворе людей. Пулеметы не забудь. С Барановым соединишься за городом. Вокруг Шмаковки тайга, укроетесь и есаула дождетесь. Гляди, Алексей, живым его взять!

– У меня сегодня вечером премьера в клубе, – сказал Овчинников.

– Не до премьеры, раз такое дело заворачивается, – отмахнулся Камчатов.

– Сами видите, у Мещерякова кругом в городе люди, – парировал Овчинников. – И в клубе наверняка кто-нибудь есть. Не явлюсь на спектакль – сразу неладное почуют.

– Есаул к началу представления давно у моста засядет, эшелон ждать, – возразил Камчатов.

– От клуба до Шмаковки рукой подать, – не уступал Овчинников. – Сбегать, предупредить – долго разве? А сорвется операция – будем потом локти кусать.

– Гм… – Камчатов заколебался, неуверенно посмотрел на Овчинникова.

– Товарищ Камчатов, да пускай помощник взвод поведет, так и так у Шмаковки Баранов командовать будет, – бодро проговорил Важин. – Дело верное, без Дроздова управятся. А то правда как бы не каяться после.

Овчинников скользнул по Важину благодарным взглядом.

– Ишь, спелись, – усмехнулся Камчатов, но решил: – Ладно, ваша взяла. И правда – береженого бог бережет. Дуй, Леха, в клуб. Обойдутся.

Овчинников с облегчением кивнул.

– Думаю, товарищ Камчатов, не разбежится контра за ночь? – вздохнул Важин.

– Не боись, переспит без охраны, – широко улыбнулся ему Камчатов и встал с места. – Жди к рассвету пополнения. Будет трибуналу работка.

Он нахлобучил картуз и решительно вышел из канцелярии.

– Проглотил крючок… – Важин с усмешкой наблюдал в окно, как Камчатов бодро шагает по двору к вахте. – Ишь, радостный, будто светится, и про Овчинникова не вспомнил. – Он повернулся к Овчинникову и весело подмигнул ему.

– Спасибо, что помогли его уломать, – сказал тот.

– Не за что. – Важин сразу погрустнел. – Зря остаетесь, господин капитан, ой зря.

Овчинников отрицательно покачал головой.

– В клубе я участвую только в первом акте, – задумчиво сказал он. – А вообще-то мой спектакль не скоро кончится. – И добавил после паузы: – Во всяком случае, я на это надеюсь…

В окно шляпной мастерской светило солнце. У стола с деревянными болванами и разноцветными фетровыми колпаками, устало подперев подбородок, сидела Нина. В дверях, собираясь уходить, стоял улыбающийся Важин.

– Волнуетесь перед спектаклем, красавица моя? – спросил он.

– Меньше, чем в первый раз, – бесцветным голосом сказала Нина. – Оказывается, ко всему можно привыкнуть.

– К сожалению, не смогу присутствовать, дела, – развел руками Важин. – Ну, ни пуха вам…

– К черту, – вяло отозвалась Нина.

Звякнув дверным колокольцем, Важин вышел из мастерской. Позади осталась броская вывеска: «Шляпы. Парижские моды». Важин оглянулся. Сквозь витрину была видна грустно сидящая в прежней позе Нина. Важин вздохнул и неторопливо двинулся по улице. Опередив его, у тротуара притормозила пролетка с извозчиком, увозившим Овчинникова от гостиницы в лес, а «купчика» – от ресторана в ЧК. Поравнявшись с возницей, Важин скосил глаза и, не поворачивая головы, тихо произнес:

– Передашь: все идет, как сговорились.

Извозчик стегнул лошадь. На опушке леса его ждал Остроносый. А на заимке в ожидании связника вышагивал по горнице Мещеряков. Глаза есаула светились холодным огнем. Он начал крупную игру и чувствовал себя на коне.

В лесу густела тьма. Шумели сосны. Где-то далеко в чаще монотонно куковала кукушка. Мещеряков в горнице раскладывал пасьянс. Кадыров лежал на лавке, подложив под голову руки, напевая тягучую мелодию родных степей. Привычно верещал в подполье сверчок. Ввалился усталый Остроносый в облепленных грязью сапогах, прямо с порога торопливо доложил:

– Важин передал: «Все идет, как сговорились».

Есаул кивнул, не отрываясь от карт. Связник вышел из избы. Кадыров сладко прищурился и улыбнулся, не раскрывая рта.

– Так и не уговорил Овчинникова с нами уйти, – оставляя пасьянс, с сожалением сказал Мещеряков. – Лихой малый. И умен, как дьявол. Сколько всякого народу в рай отправил, а его – жаль. Право слово – жаль. Уж очень бы он нам на той стороне сгодился.

– И мне жаль, – вздохнул Кадыров. – Храбрец. Джигит. – Он помолчал и с сожалением добавил: – А оставлять нельзя. Мертвый – вернее.

За окном было черным-черно. Шелестел по стеклам бесконечный унылый дождь. Уютно потрескивали в «буржуйке» сухие березовые чурки, наполняя кабинет Камчатова теплом.

– Тут, Важин, иркутская ЧК Синельникова зачем-то срочно требует, – говорил по телефону Камчатов. – Ну, помнишь, штабс-капитана, что с Плюсниным сидит… Во-во, того самого. Готовь документы – и на этап. Как раз к семнадцати тридцати успеешь, в красноярском вагон арестантский есть. Смотри, лично проследи…

В тюремной канцелярии Важин, выслушав длинное напутствие Камчатова, в сердцах швырнул на рычаг телефонную трубку и сокрушенно сказал Овчинникову:

– Городили, городили, и… на тебе! Без Синельникова вся затея ни к чему. – Он растерянно посмотрел на часы, пожаловался: – И времени в обрез. Мещерякова никак не предупредишь.

– Мне есаул голову снимет, – хмуро сказал Овчинников.

– Разве ж вы виноваты? – вздохнул Важин.

– Ему докажешь! – зло произнес Овчинников.

– И то правда, – уныло согласился Важин.

В комнате воцарилось гнетущее молчание, густо насыщенное ощущением безысходности. Важин потерянно смотрел в пространство. Овчинников устало привалился спиной к стене и, прикрыв набрякшими от усталости веками глаза, о чем-то сосредоточенно размышлял. Измученное лицо его было непроницаемым. Внезапно он встрепенулся, выпрямился, открыл глаза и решительно посмотрел на часы:

– Выход один: украсть Синельникова перед отправкой.

– А сумеете? – испуганно усомнился Важин.

– Жить захочешь – сумеешь, – мрачно произнес Овчинников, надевая шинель. – Свезу его в лес к есаулу. А там – дело его. Пусть, если хочет, остальных освобождает. Ч-черт!.. – спохватившись, он досадливо поморщился. – Теперь мне так и так за кордон, уходить придется. Пропади он пропадом, этот Синельников!

– А я как же? – забеспокоился Важин. – Вдруг Мещеряков не захочет других выручать?

– С него станется! – зло бросил Овчинников, застегиваясь.

Перепуганный Важин суетливо вскочил на ноги, стал в беспорядке хватать со стола какие-то бумаги, распихивать их по карманам:

– Нашли дурака! Я здесь один не останусь!

– Прекратите! – брезгливо процедил Овчинников. – На вас гадко смотреть.

– Вам хорошо говорить, – не прерывая своего занятия, огрызнулся Важин. – Уйдете, а меня красные к стенке!

– Да не уйдем мы без вас, – успокоил Овчинников.

Начальник тюрьмы перестал хватать документы, поднял на Овчинникова недоверчивый взгляд.

– Вот что, – подумав немного, решил Овчинников, – если в условленное время есаул здесь не появится – бегите в лес. Ждем вас на заимке. Договорились?

Важин успокоенно кивнул и с благодарностью посмотрел на Овчинникова. Этот человек вызывал у него восхищение.

– Нельзя так трусить, вы офицер, а не баба, – укоризненно сказал Овчинников и, надев шинель и буденовку, вышел из канцелярии. Нужно было действовать быстро.

Безлунный вечер был темен хоть глаз коли. Надоедливо сыпал мелкий дождь. Где-то жутковато подвывала собака. На сторожевой вышке хохлился иззябший часовой. На тюремном дворе, дымя цигарками, вполголоса переговаривались о чем-то красноармейцы взвода охраны. В углу двора стояла запряженная бричка, укрытая брезентом. Овчинников неторопливо подошел, хозяйственно поправил брезент, ласково потрепал по холке коня.

– Строй людей, помкомвзвода, – приказал худому востроглазому пареньку в ладной шинельке. – Оружие проверь, чтобы на ходу не звенело.

– Есть! – вытянулся помкомзвода и, бросив наземь окурок, направился к красноармейцам.

Овчинников пересек двор и постучался в тюремный корпус. Открылся «глазок», грохнул засов, отворилась железная дверь. На пороге стоял рыжий Распутин с пухлой растрепанной книжкой в руке.

– Боязно без охраны оставаться? – улыбнулся ему Овчинников.

– Ненадолго можно, товарищ командир. – Распутин в ответ тоже улыбнулся. – Зато к утру с добычей будем.

– Дай-то бог, – Овчинников кивнул пареньку и стал подниматься по окованным железом каменным ступеням.

Через несколько минут он уже быстро шел по тюремному коридору второго этажа. За поворотом, позванивая ключами, степенно прохаживался вдоль камер круглолицый надзиратель, с которым когда-то беседовал Кузнецов. Овчинников жестом позвал надзирателя с собой. У камеры с номером 77 они остановились. Овчинников кивнул. Надзиратель заглянул в «глазок», отпер замки, распахнул дверь. Плюснин и Синельников поднялись с нар. Овчинников поманил надзирателя, склонился к его уху и вдруг резко рубанул сбоку по шее ребром ладони. Тот без стона повалился на пол. Плюснин и Синельников изумленно наблюдали за происходящим. Овчинников втащил бесчувственное тело в камеру, быстро снял с пояса надзирателя ключи, спокойно сказал штабс-капитану:

– Простите, что без предисловий, господин Синельников. Время не терпит. И не пугайтесь моей формы. Я – капитан Овчинников. Для них я – краском Дроздов. Быстро переодевайтесь. – Он кивнул на неподвижно лежащего надзирателя. – Я доставлю вас к есаулу Мещерякову по его приказу.

Синельников продолжал обалдело смотреть на Овчинникова.

– Овчинников? – хрипло спросил Плюснин. – Простите, вы не…

– Да, Плюснин, в Белецке вы пришли на мою должность, – перебил его Овчинников и нетерпеливо повернулся к Синельникову: – Господи, да торопитесь же, вас должны отправить на этап, тогда конец!

– Где встретиться довелось, – потрясенный Плюснин не в силах был оторвать от Овчинникова глаз.

Синельников, очнувшись, стал лихорадочно сдирать одежду с неподвижного тела надзирателя.

– А я? – придя в себя от неожиданности, спросил Плюснин Овчинникова.

– О вас приказа не было.

– Меня расстреляют, – хрипло произнес Плюснин.

Овчинников равнодушно пожал плечами.

– Выведите меня из тюрьмы, господин капитан! – порывисто проговорил Плюснин. – Я всегда молился на вас!

– Не могу нарушать приказа Мещерякова, – сухо отчеканил Овчинников и, деловито глянув на часы, обернулся к Синельникову: – Пожалуйста, живее.

– Сейчас, сейчас, – бормотал тот, судорожно натягивая сапоги.

Лицо Плюснина погасло и сразу стало жестоким.

– Значит, раскрытый я ему не нужен. – Он отрешенно глядел в пространство. – Ну, ничего… Меня поставят к стенке, но и его в Маньчжурии шлепнут!

– Придержите язык! – угрожающе бросил Синельников.

Плюснин резко повернулся к нему, порывисто произнес:

– До сих пор я молчал, но теперь ваш секрет…

– Заткнитесь, вы, дерьмо! – рявкнул Синельников.

– Вспомните о присяге, ротмистр, – сурово сказал Овчинников.

– Красным на съедение оставил? – Плюснин уже никого не слушал, он закусил удила. – Я скажу Камчатову все! Он успеет раньше…

Плюснин не смог договорить. За спиной Овчинникова Синельников схватил тяжелую металлическую крышку параши и с неожиданной для своего грузного тела стремительностью прыгнул на сокамерника. Прежде чем Овчинников успел заслонить собой ротмистра, тот встретил Синельникова страшным ударом ноги в пах и, ловко подхватив выпавшую из рук нападавшего крышку, что было сил рубанул ее острым ребром по черепу штабс-капитана. Синельников, обливаясь кровью, рухнул на цементный пол и, коротко дернувшись, затих. Плюснин, застыв в смятении, смотрел на него. Овчинников упал на колени, ненадолго приник ухом к груди убитого, рывком поднялся и, бледный от ярости, пошел на Плюснина.

– Я защищался, господин капитан!.. – лепетал тот в страхе, пятясь. – Вы ведь видели…

– Из-за вас Мещеряков меня расстреляет! – с ненавистью сказал Овчинников и нанес Плюснину короткий удар в подбородок.

Ротмистр, выронив крышку, шмякнулся затылком о стену и сполз на пол. В его глазах метался слепой ужас. Овчинников сгреб крышку с пола и ринулся на Плюснина, но внезапно, остановленный какой-то новой мыслью, решительно отшвырнул ее в угол:

– Ну, нет, Плюснин! Я не стану отвечать за вас! Сами расскажете, как прикончили его! Переодевайтесь! Живо!

Во взгляде ротмистра блеснула сумасшедшая надежда. С опаской косясь на неподвижно стоящего у двери Овчинникова, он на четвереньках подполз к мертвому Синельникову и стал дрожащими руками неловко стаскивать с него форму надзирателя.

– Быстрее! – зло приказал Овчинников. – Пока я не передумал!

Четверть часа спустя Плюснин в красноармейской шинели и надвинутой низко на глаза буденовке уже шел с Овчинниковым по коридору второго этажа тюрьмы. Они завернули за угол. У распахнутых дверей на лестницу неподвижно лежал второй надзиратель. Овчинников взял его ключи, вышел с Плюсниным на лестничную площадку, запер за собой дверь. Стали спускаться по лестнице на первый этаж. Распутин сидел на табурете у выходных дверей и, старательно шевеля пухлыми детскими губами, читал толстую растрепанную книжку, которую прежде держал в руках. Услышав сверху шаги, он поднялся, отложил книгу обложкой кверху. Овчинников машинально отметил, что это русско-французский словарь петербургского издания 1918 года, и так же машинально удивился неожиданному чтению Распутина. А тот уже снизу вверх с сомнением вглядывался в полускрытое суконным шлемом лицо беглеца.

– Вроде я тебя, парень, не признаю, – сказал и с возрастающей тревогой посмотрел на Овчинникова: – Товарищ командир, это кто такой с вами?

Вместо ответа Овчинников коротким отработанным ударом ребра ладони в сонную артерию свалил Распутина на пол. Забрав его ключи, он вместе с Плюсниным вышел во двор, запер снаружи дверь тюремного корпуса. Надежно скрытые кромешной осенней тьмой и густой пеленой усилившегося дождя, Овчинников и Плюснин прошли в угол двора. Овчинников молча кивнул беглецу на бричку. Ротмистр живо забрался под брезент и затих. А Овчинников пересек двор, подошел к выстроенному в две шеренги взводу охраны.

– Смирно! – скомандовал помкомвзвода. – Равнение на середину!

Строй застыл. Все взгляды были в ожидании обращены на Овчинникова. Овчинников обвел главами сосредоточенные лица бойцов, сказал горячо:

– Товарищи! Сегодня наконец мы навсегда покончим с подлой бандой Мещерякова, мешающего строить новую жизнь. Приказываю: во что бы то ни стало взять его живым!

Затаившийся под тяжелым мокрым брезентом Плюснин слушал глуховатый от волнения голос Овчинникова и радостно думал том, что не напрасно столько лет заочно поклонялся этому ни знающему жалости и страха человеку, который, оказавшись теперь еще и большим артистом, сумел не только проникнуть под ненавистной личиной в логово красных, но и безукоризненно командовать ими. Впрочем, искреннее восхищение Овчинниковым вовсе не мешало неподвижно лежащему в укрытии Плюснину изо всех сил ломать голову над тем, как же теперь, чудом оказавшись с помощью Овчинникова на свободе, оседлать сумасшедшую удачу, парализовать ослепительным призраком внезапно свалившегося богатства ум и волю этого фанатически преданного белой идее человека, заставить его, презрев ради дела долг и честь, стать своим сообщником против Мещерякова, чтобы оставить того в дураках и подвести под пулю, а уж там избавиться от самого Овчинникова, и в финале, обманув и умертвив обоих, от души посмеяться над судьбой, загнавшей его так недавно на самое дно могилы, и выйти из неравного поединка с ней торжествующим победителем – единственным победителем. То, что спасенный Плюснин размышлял именно таким образом, было для него совершенно закономерно. Если бы он вдруг стал мыслить иначе, он просто перестал бы быть самим собой – по профессии и по призванию жандармом, для которого предавать так же естественно, как дышать. Потому и замышлял Плюснин виртуозное двойное предательство, затаясь под мокрым тяжелым брезентом и слушая глуховатый от сдерживаемого волнения голос Овчинникова. Изощренный мозг ротмистра работал быстро и точно, словно хорошо отлаженный механизм, мгновенно оценивая и отбрасывая все новые и новые комбинации, пока не выплыла единственно возможная, хотя и крайне рискованная. Впрочем, в положении Плюснина выбирать не приходилось.

– В колонну по четыре – становись! – послышалась команда и почти сразу вслед за ней – другая: – Шагом марш!

Взвод двинулся к воротам. Четверо красноармейцев первой шеренги – по двое с каждого конца – с трудом вытянули из массивных скоб длинное, тяжело окованное железом бревно-засов. Створки ворот бесшумно распахнулись. Строй вышел из тюремного двора. Следом выехал на бричке Овчинников. Беззвучно сошлись за его спиной половины ворот, глухо загремело водворенное надзирателями на место бревно-засов.

– Пойдете к Кривой балке в распоряжение Баранова, – приказал Овчинников помощнику. – Я догоню.

– Есть! – молодцевато козырнул помкомвзвода и приказал строю: – Прямо – шагом марш!

Взвод скрылся за густой пеленой дождя. Триста семьдесят семь белогвардейцев, способных на все, остались почти без охраны. Овчинников оглянулся на темную безмолвную громаду тюрьмы, словно прощаясь с ней, и тронул с места коня. Лошадь затрусила к опушке близкого леса.

Прошло около часа. Дождь лил не переставая. Тревожно шумели под ветром сосны. Овчинников, нахлестывая коня, гнал бричку темной таежной дорогой. Рядом с ним сидел Плюснин со скрученными за спиной руками.

– Господин капитан, ничего не потеряно, – умоляюще говорил Плюснин. – Синельников объяснил мне, где список!

– Какой список? – злобно огрызнулся Овчинников, не поворачивая головы. – Вы что несете? Совсем ошалели от радости.

– Список агентуры! – с жаром выдохнул Плюснин.

Овчинников неприязненно покосился на него, хмуро спросил:

– А вы, часом, не того?.. – Он выразительно повертел пальцем у виска.

– Неужели есаул ничего вам не сказал?.. – опешил Плюснин. – Вам, Овчинникову?.. Какая сволочь!.. – Ротмистр едва не плакал от досады, видя, что его не воспринимают всерьез. – Выслушайте меня, господин капитан! Отступая, мы в каждом городе проинструктировали прежнюю жандармскую агентуру… – с лихорадочной поспешностью заговорил беглец. – Испытанные люди… Ненавидят красных… Операцией руководил Синельников, он – полковник жандармерии… Ему одному известны клички, пароли, адреса… Под Воскресенском мы оказались в окружении… Выбрались… А Синельников попал в плен… Единственный список агентов успел спрятать в лесу… В тюрьме назвался штабс-капитаном… Его агентура – главный козырь в будущей борьбе с красными в этих краях… Мещеряков специально оставлен командованием, чтобы любой ценой добыть список… Он послал в тюрьму меня… Послал узнать у Синельникова, где список, и вернуться… Так бы и вышло, если бы меня не раскрыли…

– Чушь! – бесцеремонно перебил Овчинников. – Специально посылать вас, когда в тюрьме есть Важин?.. Чушь собачья!

– Но Важину Синельников ничего не хотел говорить! – уже в полном отчаянии воскликнул Плюснин. – Не хотел – и все, понимаете?.. Он его в первый раз видел! А я работал у полковника, мне он верил!..

– Послушайте, Плюснин, зачем вы рассказываете все это? – Овчинников устало зевнул. – Даже если это и правда – мне-то она к чему? – Он недоуменно передернул плечами и хлестнул коня.

– Как это к чему?.. Да мы с вами… Мы можем. – Плюснин глядел на Овчинникова с опаской и никак не мог решиться договорить. – Ну зачем нам Мещеряков, господин капитан?.. – Он сглотнул ком и, едва дыша от страха, хрипло выпалил наконец: – Мы продадим список в Маньчжурии японцам!.. – Сказал и сжался в комок.

– Что?! – Овчинников резко остановил коня и рывком повернулся к Плюснину. На его лице была написана такая ярость, что ротмистр инстинктивно качнулся назад и втянул голову в плечи, ожидая удара. – Вы, русский офицер, посмели мне?!. – Он рванул из кобуры браунинг.

– Что вы делаете! – заблажил, побелев, Плюснин. – Я – ваше спасение!

Овчинников, опомнившись, зверем зыркнул на ротмистра и сунул пистолет в кобуру.

– Пес с вами, – сказал он хмуро. – Пусть вас шлепнет есаул.

– Он шлепнет вас! Вас, а не меня! – завизжал Плюснин. – Я скажу, что Синельникова убили вы! Вы! Он не хотел с вами идти! Есаул поверит мне! Мне, не вам! Я ему нужен! Я знаю, где список! А вы не нужны! Не нужны! Вам – конец! Мещеряков – ваша смерть! Вы не доживете до утра!

Не на шутку озадаченный неожиданным поворотом событий Овчинников, с опаской глядя на Плюснина, хмуро спросил:

– Почему же вы предлагаете мне сделку?

– Вы спасли меня, а он – бросил на съедение комиссарам! – с жаром объяснил Плюснин, которого реакция Овчинникова несколько обнадежила. – Он – подлец! Я не хочу отдавать ему список! Пусть его в Харбине выведут в расход! А нам японская резидентура миллионы уплатит! Миллионы! Золотом!

– Готовая агентурная сеть в Сибири… – Взгляд Овчинникова смягчился, стал задумчивым. – Конечно, о таком любая разведка мечтает. А как же мы? Наша будущая война с красными?.. Согласен, есаул – последняя мразь, но цель-то святая.

Лошадь всхрапнула и переступила с ноги на ногу. Овчинников сошел с брички и стал подтягивать подпругу.

– Нет никакой цели! Нет! Все это для дураков! – с яростью выкрикнул Плюснин и спрыгнул на землю вслед за Овчинниковым. – И агентура не спасет! Из России нас вышвырнули навсегда! Возврата не будет! Неужели вы не понимаете?!

Овчинников, подтянув подпругу, разогнулся. Он уже смотрел на ротмистра с явным сомнением.

– Каждый думает о себе! – хрипло я страстно уговаривал его Плюснин. – Мещеряков потому охотится за списком, что спасает свою шкуру. Плевать ему на Россию и на нашу борьбу! Перестаньте наконец сомневаться, вы, идеалист! Дайте отплатить вам за спасение! Миллионы за благородство – такое раз в жизни выпадает!

– Я-то считал, что благородство награждается лишь в дурных пьесах, – нерешительно усмехнулся Овчинников. – Никогда не думал стать миллионером, да еще так внезапно.

– Вы им станете, едва мы окажемся за кордоном, – проникновенно произнес ротмистр. – Слово белого офицера. К рассвету мы будем в Маньчжурии. Грязь, кровь, тиф, блевотина – все останется здесь, у большевиков, будь они прокляты. Продадим списки – и в Париж, в Нью-Йорк, куда угодно. С миллионами весь мир наш! Забудем Россию, как страшный сон…

– Все равно никаких богатств не хватит, чтобы выкупить свое прошлое, – задумчиво проговорил Овчинников. Помолчал, пытливо глядя на Плюснина: – Впрочем, в вашем неожиданном предложении, кажется, действительно есть некоторый резон…

Он снова замолчал, уйдя в себя. Бледный Плюснин затаил дыхание. Ждал. Наконец Овчинников забрался в бричку, решительно указал ротмистру место рядом с собой:

– Садитесь. Говорите, куда ехать.

Плюснин, просияв, прыгнул в бричку. Счастье продолжало улыбаться ему. Он осуществил первую часть замысла и теперь был уверен, что сумеет привести в исполнение вторую его половину. Осталось совсем немного. Жизнь была прекрасна, несмотря ни на что.

– Пока прямо, дальше я покажу, – сказал ротмистр.

Овчинников хлестнул коня, и тот резво взял с места.

В то время, когда бричка катила через лес к обещанному Плюсниным кладу, у дорожной развилки с облезлым указателем «Шмаковка – 3 В» угрюмо мокли под дождем двенадцать кавалеристов Баранова. Постепенно в темноте возник и стал расти ритмичный звук множества тяжелых шагов.

– Идут, наконец-то, – тихо сказал кто-то.

Из-за поворота появился ступающий по лужам взвод тюремной охраны.

– Прибыли, товарищ Баранов, – бодро доложил помкомвзвода темнолицему кряжистому командиру с маузером в деревянной колодке у пояса. – В ваше распоряжение. Дроздов сказал – догонит.

– Ладно, топайте за нами, – приказал Баранов.

Конники рысцой затрусили по дороге. Следом грузно затопал усталый взвод.

– Пока к месту допилишь, как раз до костей вымокнешь, – проворчал помкомвзвода. – Хоть бы есаул проклятый быстрей явился.

– Амба есаулу, не сорвется о крючка, – сказал Баранов сурово. – Все, отпрыгался Мещеряков.

Из придорожной канавы, раскидав валежник, осторожно выбрался насквозь промокший и продрогший Остроносый. Связник постоял, поглядел вслед ушедшему ва поворот отряду и, ухмыльнувшись, скрылся в темной лесной чаще.

Тем временем бричка Овчинникова, дробно застучав колесами по обнаженным корням деревьев, бойко свернула с проселка в лес и, попетляв между могучими стволами, остановилась у полуразрушенного хутора. Дождь не ослабевал. Глухо шумел в соснах ночной ветер. Овчинников спрыгнул с брички, обмотал вожжи вокруг дерева, развязал руки Плюснину, достал из-под брезента фонарь «летучая мышь».

– Все верно, вон сарай, – осмотревшись, сказал Плюснин.

Дверь сарая едва держалась на одной петле. Они вошли в темный, густо пахнувший гнилью проем. Овчинников чиркнул фитильной зажигалкой, осторожно зажег фонарь. Тусклый огонек озарил густую паутину, запустение, тлен. Висели кое-где на замшелых стенах полуистлевшие потники, хомуты, валялась на сыром земляном полу поржавелая железная утварь.

– Кажется, сюда, – Плюснин прошел в угол. – В нижнем бревне должна быть щель.

Овчинников посветил. Плюснин нагнулся, присмотрелся внимательно, запустил палец в расщелину бревна, пошарил в ней и севшим от волнения голосом произнес:

– Есть!

Овчинников с огнем подошел поближе к Плюснину. Тот напрасно пытался выковырять что-то из трещины. Овчинников огляделся кругом. Взгляд его остановился на валявшейся возле стены старой лопате.

– Лопату возьмите, – сказал он Плюснину. – Вон, в углу.

Плюснин поднял с земли лопату, ее острием расширил щель в бревне и вытащил оттуда плоский серебряный портсигар. Внезапно две огромные летучие мыши, едва не задев Овчинникова, сорвались с потолка над их головами, с глухим шумом и писком пронеслись через сарай и замерли на противоположной стене. Плюснин дернулся, посерел, вытер рукавом шинели пот со лба.

– Дайте сюда, – ровно сказал Овчинников и протянул руку за портсигаром. – А вы, оказывается, пугливы, господин жандармский ротмистр. Вот бы не подумал. – Он усмехнулся. – Ну, давайте, давайте…

Плюснин метнул на спутника взгляд, в котором сверкнула жгучая ненависть, красноречиво предупреждавшая об опасности. Однако Овчинников, видимо, не заметил в темноте выражения глаз ротмистра. А, возможно, ему в этот момент было на до душевных переливов Плюснина. Во всяком случае, он спокойно взял у ротмистра портсигар и передал ему фонарь:

– Светите.

Плюснин придвинулся, поднял фонарь над головой. Овчинников поднес портсигар ближе к глазам. На крышке было затейливо выгравировано:

«Полковнику Отдельного Его Императорского Величества корпуса жандармов Иннокентию Павловичу Синельникову в день славного пятидесятилетия за многолетнюю беспорочную службу на благо отечества. Город Иркутск. 23 октября 1907 года».

Овчинников поднял взгляд на ротмистра: