Текст книги "Колода без туза"

Автор книги: Сергей Александров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 8 страниц)

 
…Царствуй на страх врагам,
Царь православный!.. —
 

отрешенно глядя в пространство, хрипло пел Овчинников. На его изможденном, странно просветлевшем лице неистовой первозданной верой сияли пронзительные ярко-синие глаза фанатика.

Есаул с трудом отвел взгляд от этих властно притягивающих бездонных глаз, тихо сказал офицерам:

– Отставить…

И медленно опустил руку, все еще поднятую для команды. Офицеры медленно опустили карабины. Толстый хорунжий с изрытым оспой лицом, в суеверном страхе глядя на Овчинникова, истово перекрестился. Овчинников в изнеможении замолчал. Его качало от страшной слабости, и он боком бессильно привалился к сосне. Мещеряков тяжело вздохнул и тихо, грустно проговорил:

– Простите, господин Овчинников, за гнусный спектакль. Простите ради святого дела, которому мы оба верно служим…

Есаул зашел за спину Овчинникову, осторожно развязал ему руки, бережно обнял за плечи. Поддерживаемый Мещеряковым Овчинников, теряя сознание, грузно сполз по стволу дерева на землю. Есаул сделал знак офицерам. Те живо забросили карабины за плечи, по трое с каждой стороны подхватили Овчинникова на руки и тихонько понесли обратно на заимку.

– Еще повоюем, Шериф, – улыбнулся Мещеряков овчарке и потрепал ее по холке.

Пес вильнул хвостом и потерся о его голенище.

Прошел час. В окна горницы сочился серый рассвет. Керосиновая лампа была погашена. За столом с остатками завтрака сидели друг против друга Мещеряков и Овчинников, оба с иссиня-черными подглазьями и изжеванными бессонницей лицами. У ног есаула дремал Шериф. На Овчинникове была прежняя форма красного командира.

– А я бы не смог притворяться врагом, – сказал Мещеряков. – Открытая сеча – это по мне.

– Каждому свое, – пожал плечами Овчинников. – Я не выбирал своей судьбы.

– Скажите, вам не страшно заиграться? – спросил Мещеряков. – Вдруг личина врастет в мясо намертво и станет вашей сутью? Когда долго думаешь и действуешь как враг, такое может случиться.

– Со мной не случится, – сказал Овчинников. – Чем больше я прячу ненависть и любовь, тем они сильнее.

– Это поразительно, – покачал головой есаул. – Подумать только, один человек живет одновременно двумя жизнями: своей и той, что определена ему легендой. И нельзя сегодня жить жизнью одного, а завтра другого. Два человека в тебе каждую минуту, а ты должен быть един в двух лицах. Не понимаю, как вам это удается.

– У меня нет другого выхода, – сказал Овчинников.

– Ну, дай вам бог удачи и нам с вами, – перешел к делу Мещеряков. – Вы должны устроить побег из тюрьмы моему человеку. Для этого вы мне и понадобились, капитан.

– Побег? – удивился Овчинников. – А Важин?

– Власть Важина только внутри тюрьмы, – объяснил Мещеряков. – Он не выведет арестанта за ворота. А вы внешняя охрана, вы сможете.

– Как? – продолжал недоумевать Овчинников.

– Со сменным караулом, – сказал Мещеряков. – Важин обманет надзирателей, оденет его красноармейцем и выведет во двор, а вы проведете через вахту как своего новобранца.

– Разве Важин не сможет провести его через вахту как надзирателя? – спросил Овчинников.

– Надзиратели – старослужащие, вахтеры знают их в лицо, – сказал есаул.

– Кто должен бежать? – спросил Овчинников.

– Синельников из семьдесят седьмой камеры, – сказал Мещеряков. – Вот видите, я вам совершенно доверяю.

– У меня наилучшая рекомендация: заочная высшая мера, – усмехнулся Овчинников и спросил: – Ваш человек в камере один?

– В камере двое. Но бежать должен один Синельников, – сказал Мещеряков. – Второй мне не нужен.

– Синельников, Синельников… – задумчиво произнес Овчинников, пытаясь вспомнить. – Где я слышал эту фамилию?.. Ну, конечно! Камчатов при мне называл ее Важину! Он штабс-капитан?

Мещеряков кивнул.

– Все верно, – с удовлетворением сказал Овчинников. – Синельников сидит с каким-то Плюсниным. А тот выдает себя за Куницына. Камчатов очень радовался, что раскрыл Плюснина.

– У вас хорошая память, капитан, – сказал есаул. – Важин докладывал об этом разговоре. Кстати, вам, возможно, будет любопытно узнать: Плюснин работал после вас в белецкой контрразведке.

– Он там работал вместе с Кадыровым? – невозмутимо поинтересовался Овчинников.

– Нельзя быть таким злопамятным. – Мещеряков улыбнулся. – Плюснин действительно работал в Белецке. Он мне и рассказал о дверях без замков. Кадыров разыграл пентюха и вынудил вас сказать нам о своей выдумке. Было ясно, что именно так вы попытаетесь уличить его во лжи. Если, разумеется, вы – это вы. Как видите, прием сработал безотказно.

– Какого же черта вы потом не угомонились? – грубо спросил Овчинников. – Мало вам?

– Мало, господин капитан, – спокойно кивнул Мещеряков. – Эту историю вы ведь могли и услышать. Услышал же ее Плюснин. Что знает кум, знает кумова жена, а за ней вся деревня. Ваша реакция на Кадырова была условием необходимым, но не достаточным. И убедила меня не сказанная вами правда, а поведение во время расстрела. Такого не придумаешь и не сыграешь. Это изнутри, от сути.

«В нелогичности его не упрекнешь», – подумал Овчинников.

– Что до дверей без запоров, которые вы изобрели, так их давно нужно было ввести по всей Российской империи, – недобро ухмыльнулся есаул. – Политическая охрана в любой час дня и ночи без предупреждения и стука входит к любому жителю державы, подпавшему под подозрение, и решительно требует немедленных доказательств политической благонадежности. В случае их отсутствия его тут же превентивно отправляют на каторгу. Просто, как все гениальное. Только выжившие из ума либералы могут молоть чушь о презумпции невиновности. Экие скоты. Полиции, видите ли, следует доказать вину арестованного. Как бы ни так. Это подследственный пусть докажет свою невиновность. Доказал – что ж, твое счастье. Иди, гуляй пока. Ну а не сумел – тут уж не взыщи, милейший: бубновый туз на спину – и айда по Владимирке, куда Макар телят не гонял. Додумайся мы до этого вовремя, никакой революции в России бы не произошло.

Овчинников смотрел на Мещерякова с почтительным изумлением. Самое удивительное заключалось в том, что тот говорил совершенно серьезно. Во взгляде его светилась тоска по несбывшемуся.

– Ну, знаете, такого бы мне в голову не пришло… – проговорил Овчинников.

– А жаль, – отрубил есаул. – Однако вернемся к Плюснину.

– Так, значит, это его попросить остаться в камере? – с сомнением спросил Овчинников. – Контрразведчики, видите ли, народ серьезный, могут возникнуть осложнения.

– Ну, в случае осложнений… – Мещеряков усмехнулся и полоснул себя ребром ладони по горлу. – Спишут на бежавшего.

Овчинников успокоенно кивнул.

– Это нужно быстро, – предупредил Мещеряков.

Овчинников кивнул.

– Будете готовы – дайте знать Важину, – сказал есаул.

Овчинников снова кивнул и с сомнением произнес:

– В тюрьме сидят заслуженные боевые генералы. Зачем вам какой-то штабс-капитанишка? Стараться – так уж не зря.

Мещеряков странно усмехнулся, взглянул на часы, встал из-за стола. Повелительно сказал:

– Вам пора. Мало ли где вы провели ночь, а в тюрьму на поверку опаздывать ни к чему.

– Вы правы, – Овчинников встал, одернул френч.

– До опушки вас довезут, – сказал Мещеряков. – Еще раз простите за экзамен. Как голова?

– Болит немного. – Овчинников надел шинель и буденовку. – Не беда, пройдет. Дело – прежде всего. На вашем месте я бы устроил проверку похлеще.

В середине того же дня Овчинников стоял на тюремной караульной вышке рядом с часовым и смотрел вниз. Прогулочные дворы, разделенные глухими дощатыми заборами, напоминали сверху ломти торта, нарезанного от середины к краям. В одном из отсеков, заложив руки за спину и сумрачно глядя в землю, одиноко прогуливался седоголовый генерал, поступивший в тюрьму вместе с Плюсниным. В другом загончике, жестикулируя, ожесточенно спорили на ходу подтянутый полковник и худой штатский с сухим породистым лицом. В третьем о чем-то деловито рассуждали Синельников и Плюснин.

Овчинников спустился с вышки, вошел в помещение вахты – бревенчатой избушки в тюремной стене рядом с дубовыми воротами. Перегородка с застекленным смотровым окном отделяла охрану в дежурке от ведущего со двора на улицу прохода, закрытого обитой металлом дверью. Эту дверь надежно запирал пронизывающий перегородку тяжелый засов, задвигавшийся из дежурки.

– Смена идет, товарищ командир, – предупредил Овчинникова вахтер.

Овчинников внимательно наблюдал, как оставляли тюрьму сменившиеся надзиратели: зоркий взгляд дежурного в оконце на лицо выходящего; гром отодвинутого дежурным засова; выходящий, толкнув дверь, оказывается снаружи; тугая пружина возвращает дверь на место; гремит задвинутый из дежурки засов. Затем появлялся следующий сменившийся надзиратель, и все повторялось снова в том же порядке. Что ж, подумал Овчинников, Мещеряков прав. Покинуть тюрьму под видом уходящего на волю надзирателя невозможно. Дежурный действительно помнит каждого из них в лицо. Здесь и мышь не проскочит. Придется придумать что-нибудь другое…

Овчинников вышел во двор. Его взгляд поочередно остановился на могучих тесовых воротах, намертво схваченных толстенными железными скобами и перегороженных изнутри окованным металлом длинным бревном, на высоченных каменных стенах, на вышках с часовыми, на забранных мощными прутьями решеток окнах камер. Ох и непросто будет вытащить отсюда узника незаметно…

– Товарищ командир! – раздалось за спиной Овчинникова.

Выведенный из раздумья Овчинников обернулся. Перед ним стоял озабоченный Распутин.

– Я, товарищ командир, насчет могилы товарища Ямщикова… – волнуясь и смущаясь, произнес рыжий паренек. – Воевали вместе… Памятник бы установить…

– А я при чем? – удивился Овчинников. – Я твоего Ямщикова в глаза не видел.

– Так вы ж заместо его присланы! – в отчаянии воскликнул Распутин. – Важин – «не положено», Камчатов – «не положено», к кому же теперь?..

– Не до памятников, – сурово сказал Овчинников. – Другие, брат, заботы. Так что извини.

Он кивнул расстроенному Распутину, пересек двор, вошел в помещение тюремной канцелярии, где из угла в угол нервно расхаживал хмурый начальник ЧК.

– Не раздевать же мне теперь каждого из-за шрама этого, товарищ Камчатов, – виновато говорил ему Важин. – А в бане еще не все помылись, каждая камера отдельно, как полагается по изоляции, очередь…

– Очередь! – огрызнулся Камчатов. – Сутками мой!

– Да, может быть, Овчинников давно в Харбине папиросами вразнос торгует, – вступился за Важина Овчинников.

– Защитничек! – взвился Камчатов. – Нет, чтоб помочь! А если здесь он?!

– Как я помогу? – удивился Овчинников.

– Как, как!.. – яростно передразнил окончательно вышедший из себя Камчатов. – Сам в бане спины три, а чтоб контру эту отыскать!

Важин озабоченно почесал в затылке и искоса метнул осторожный взгляд на Овчинникова. Тот невозмутимо глядел в окно. В комнате повисло тяжелое молчание.

– Ладно, не серчай, – тихо сказал Камчатов Овчинникову и виновато тронул его за рукав. – Третью ночь не сплю, сорвался.

Овчинников вздохнул и кивнул.

– Ты вот что, Алексей, – уже спокойно сказал ему Камчатов, – выделишь в ночь на пятницу из своего взвода десять человек с двумя пулеметами для охраны железнодорожного моста под Шмаковкой.

– А чего его охранять? – удивился Важин. – В кои веки товарный с дровами проползет.

– Эшелон из Читы на фронт проследует, – озабоченно объяснил Камчатов. – Войска, пушки. Под Владивосток. Для последнего удара.

– Понятно, – сразу посерьезнел Важин.

– Все равно нельзя полвзвода с тюрьмы снимать, – хмуро парировал Овчинников. – Мы здесь тоже не в куклы играем. Что случись – кто ответит?

– Придется снять, – Камчатов развел руками. – Случай-то, сам видишь, экстренный. Не приведи господь, Мещеряков про эшелон проведает. Представляешь?..

Овчинников недовольно кивнул подчиняясь. Он продемонстрировал Камчатову свою лояльность и теперь был спокоен.

– Да ты, Леха, не переживай, на одну ночь можно, – решил до конца прояснить ситуацию Камчатов. – Ну, бывайте.

Он нахлобучил картуз и вышел из канцелярии. Важин недобро наблюдал в окно, как начальник ЧК размашисто шагал по двору к вахте.

– Мне срочно нужен Мещеряков, – сказал Овчинников.

Важин удивленно повернул голову:

– Вас ведь предупредили: все, что необходимо, можете передать через меня. Если насчет эшелона – я сообщу сам.

– Я должен говорить с Мещеряковым, это очень серьезно, – настаивал Овчинников. – А у вас свои дела: искать в бане Овчинникова. Не так ли? – Он улыбнулся.

– Хорошо, этой ночью, – кивнул Важин и уважительно покачал головой. – И нервы же у вас, господин капитан.

Через полчаса Важин появился в центре города. Низко летели рваные тучи. По аллее пустынного сквера злой ветер гнал жухлый осенний лист. Важин присел на край мокрой скамьи, откинулся на ее спинку, закурил. Неприметно огляделся вокруг: никого… Он погасил спичку, бросил ее в стоящую рядом урну и быстрым движением засунул маленький бумажный шарик в тайник – щель под сиденьем скамьи. Выждал немного, швырнул в урну недокуренную папиросу. И, подняв от ветра воротник шинели, неспешно зашагал прочь.

В это самое время в нескольких кварталах от сквера, в здании Воскресенской ЧК, конвойный распахнул дверь в кабинет Камчатова, ввел Плюснина и вышел в коридор. Начальник ЧК кивнул арестованному и вежливо указал ему на стул у своего стола.

– Наконец-то, – Плюснин сел, с облегчением вздохнул.

– Ну вот, – приветливо произнес Камчатов. – Теперь мы знаем о вас почти все, гражданин… Плюснин.

Плюснин застыл. Мертвенно побледнел.

– Остался один вопрос, – будто невзначай сказал Камчатов. – К кому и зачем послал вас в тюрьму Мещеряков?

Плюснин молчал. Его лицо напоминало гипсовую маску.

– Мещеряков загнал вас в капкан, – сказал Камчатов. – Неужели вы будете хранить его тайну?

– Я не стану вам помогать, все равно меня расстреляют, – мертвым голосом произнес Плюснин. – Моих грехов на сто «вышек» хватит. – Он поднялся с места. – Так что не трудитесь вызывать.

– Как знаете, – равнодушно пожал плечами начальник ЧК. Плюснин церемонно поклонился и решительно двинулся к двери, в проеме которой его уже ждал конвойный.

Между тем события в центре города шли своим чередом. Опускался вечер. Начинал накрапывать дождь. Все так же пустынно и неуютно было в сквере. Остроносый мещеряковский связник опустился на край скользкой мокрой скамьи, где прежде сидел Важин. Закурил. На ощупь, не поворачивая головы, неприметно вытащил из щели бумажный шарик, оставленный недавно начальником тюрьмы. Сунул его в карман и неторопливо направился к выходу из сквера. Путь Остроносому предстоял долгий – в лес, к есаулу.

Пока связник месил сапогами грязь проселка, Овчинников, сняв буденовку и распахнув шинель, сидел на ветхом венском стуле и с интересом наблюдал, как за столом Нина, ловко насадив на круглого деревянного болвана колпак из розового фетра, тщательно закрепляет его портновскими булавками. За окном шляпной мастерской густели промозглые осенние сумерки, но здесь, внутри, кафельная печь источала блаженное тепло. Треснула в углу рассохшаяся половица.

– Приятно, должно быть, делать женщин красивыми, – мечтательно проговорил Овчинников.

Нина вогнала в дерево последнюю булавку, подняла на Овчинникова обиженный взгляд:

– Вы что, Алексей, издеваетесь? Бредить Комиссаржевской, а стать провинциальной модисткой?.. – Она тяжело вздохнула.

– Все может неожиданно измениться, – задумчиво проговорил Овчинников. – У вас в самом деле поразительный дар перевоплощения. Вот увидите, в конце концов судьба вознаградит вас за него.

– Вашими бы устами… – Нина взглянула на часы, спохватилась: – Мы опаздываем на репетицию!

Она энергично поднялась из-за стола. Овчинников быстро встал, подал ей пальто.

– Знаете, Нина, с каждым днем я все больше вхожу в роль. – Он смущенно улыбнулся. – Никогда не думал, что можно так глубоко вжиться в чужой образ. Жду не дождусь премьеры. Очень хочу испытать себя на публике. Прямо дух захватывает.

– Вот видите, – Нина взяла зонт, покровительственно усмехнулась. – А упирались. Кто знает, вдруг из вас еще получится великий артист?

– Я очень бы этого хотел, – серьезно сказал Овчинников.

Нина погасила в мастерской свет и вместе с Овчинниковым вышла в холодную сырую тьму улицы.

Во влажной мгле осенней ночи смутно мерцал сквозь дремучую чащобу тусклый светлячок оконца лесной заимки. Возница, сидевший в передней части телеги, хлестнул лошадь и обернулся к продрогшему Овчинникову:

– Вот и приехали. Сейчас согреетесь.

Овчинников ничего не ответил, лишь плотнее запахнул шинель.

Лошадь бойко затрусила к близкому дому.

Там, в горнице на заимке, чадящая керосиновая лампа освещала странный натюрморт: самовар, бутылку водки, неоконченный пасьянс и початый пирог с тремя воткнутыми в него зажженными свечами. Мещеряков плеснул Кадырову и себе водки, обернулся к застывшему у стола Шерифу. Ошейник пса густо украшали боевые царские ордена на ярких муаровых лентах: Святой Анны четвертой степени с мечами и бантом и надписью «За храбрость», Святого Станислава третьей степени с мечами и бантом, Святой Анны третьей степени с мечами и бантом, Святой Анны второй степени с мечами, Святого Станислава второй степени с мечами. Среди орденов висела светло-бронзовая медаль в память трехсотлетия царствования дома Романовых. Есаул серьезно сказал овчарке:

– За твою собачью жизнь, друг!

– За нашу, – поправил, невесело усмехнувшись, Кадыров, – собачью…

– Пошляк ты, Кадыров, – поморщился Мещеряков. – Ничего святого.

Выпили. С улицы донесся сопровождаемый лошадиным фырканьем скрип подъехавшей телеги.

– Вот и он, – сказал Мещеряков.

Пес, звеня регалиями, кинулся к дверям.

– Шериф, назад! – приказал хозяин.

Собака послушно вернулась на место возле хозяина. На крыльце, потом в сенях раздались гулкие шаги. Дверь отворилась. Вошел Овчинников.

– Добрый вечер, господа, – сказал он, потирая озябшие руки.

Мещеряков кивнул, поднялся, жестом пригласил гостя к столу. Овчинников сбросил шинель и шлем на лавку, подошел.

– У нас праздник, – сказал есаул. – Шерифу три года.

Он налил водки в пустую кружку, придвинул ее Овчинникову.

– Я не предупрежден, – сказал тот. – Неловко без подарка.

– Ничего, – успокоил Мещеряков и притянул к себе пса.

Забренчали на ошейнике награды. Во взгляде Овчинникова отразилось изумление.

– Я подарил ему сегодня все, что заслужил за три войны, – отвечая на немой вопрос, серьезно сказал есаул.

– Это не лучшая из шуток, – поморщился гость.

– Ну, о ваших-то шуточках я наслышан, – усмехнулся Мещеряков. – Одни расстрелы под Моцарта чего стоят. А я не шучу. Шериф единственный, кто не предаст.

На этот раз есаул не кривил душой и не рисовался. Он говорил чистую правду. Шериф в самом деле был единственным живым существом, которому он беззаветно верил и которое по-настоящему любил. Родители Мещерякова умерли от тифа, братьев и сестер не было, мужской дружбы он не признавал, женщин глубоко презирал. Впрочем, презирал и ненавидел он не только женщин, а всех без исключения людей. Да и вообще есаул считал, что человек – трагическая ошибка природы. Никогда не появлялось на земле создания более гнусного. Любое живое существо, кроме человека, ведет себя естественно: добывает пропитание и заботится о безопасности – своей и своих детенышей. Ни один хищник, даже самый коварный и свирепый, не убивает, когда сыт. И только человек, словно в насмешку названный венцом творения, постоянно губит себе подобных из жадности, зависти, властолюбия. Лишь человек бессмысленно уничтожает природу и животных, уродует и разоряет все вокруг, неся с собой смерть и запустение. Вот почему классическую формулу «все живое разумно» Мещеряков считал совершенно неверной в отношении человека. Поскольку существование этого гнусного создания приносит только вред, человек неизбежно вымрет, исчезнет с лица земли, как исчезли некогда игуанодон и птеродактиль, и его исчезновение станет высшим торжеством правды. Так какое же ощущение, кроме омерзения и ненависти, мог вызвать человек у есаула? И вправе ли сравниться то жалкое, фальшивое, неверное, что принято называть человечьей преданностью, с безоглядной воинствующей преданностью Шерифа, готового в любой момент без колебаний отдать за хозяина жизнь?..

Мещеряков поднял свою кружку и выжидательно посмотрел на Овчинникова.

– Что ж… – Овчинников тоже поднял кружку. – Тогда за верность, первую из добродетелей!

– Великолепный тост, – сказал есаул.

Овчинников выпил до дна, поставил кружку и, помолчав, сказал:

– Я ничего не принес Шерифу. Но у меня подарок для вас.

Мещеряков тоже выпил до дна и спокойно сказал:

– Если вы об эшелоне – я знаю. Мы вырежем охрану и взорвем состав на мосту. Там глубоко, и течение сильное. Никто не спасется.

– Я о другом, – сказал Овчинников. – Вывести из тюрьмы одного Синельникова невозможно…

Он сделал паузу, выжидательно глядя на Мещерякова. Лицо того словно окаменело.

– …но можно освободить сразу всех заключенных Воскресенской тюрьмы и одновременно уничтожить всех красных в городе, – невозмутимо продолжил Овчинников. – Тогда и Синельников – ваш!..

Лишь теперь Овчинников сел на скамью, откинулся на спинку. Мещеряков, не сводя с него настороженного взгляда, уселся напротив. Кадыров, по обыкновению недоверчиво глядя на Овчинникова, устроился рядом с есаулом.

– Осечки быть не может, я продумал все, – спокойно проговорил Овчинников. – Сейчас я изложу свой план. Возникнут сомнения, не стесняйтесь.

Мещеряков, не сводя с Овчинникова глаз, смешал карты неоконченного пасьянса и стал тасовать колоду.

– Итак, ваш человек, напившись в городе, кричит обидные для власти слова, – начал Овчинников. – Его забирают в ЧК для проверки. Протрезвев, он якобы со страху выбалтывает, что служит у вас порученцем, что вам известно об эшелоне и что в ночь на пятницу ваш отряд взорвет его вместе с мостом. Камчатов не удивится вашей осведомленности. Важину и мне он говорил, что в городе у вас есть уши. А такого верного случая расправиться наконец с вами красные не упустят.

– Баранов с двенадцатью саблями не рискнет напасть, – сказал есаул. – Мы вырубим их в четверть часа.

– Все верно, – Овчинников кивнул, усмехнулся. – Именно поэтому у красных один выход: на одну ночь придать Баранову весь мой взвод охраны.

– Не считайте их полными идиотами, – поморщился Мещеряков. – Обнажить тюрьму с государственными преступниками?.. – Он отрицательно покачал головой.

– Камчатов так вас боится, что уже приказал мне снять с тюрьмы десять человек, – сделав ударение на слове «уже», спокойно сказал Овчинников. – Это на всякий случай, для страховки. Так неужели они не снимут остальных, зная о вашем нападении точно?

– Ночь без стражи? – Есаул уже колебался.

– Попытайтесь встать на их место и вы увидите, что риск минимальный, – сказал Овчинников. – Октябрь, смеркается рано, светает поздно. Взвод уйдет вечером в темноте и к рассвету вернется. Никто этого не заметит. Но даже этот минимальный риск тысячу раз оправдан: покончить с вами внезапным ударом. Камчатов только об этом и мечтает. Ведь в открытом бою у него никаких шансов.

– Гм… Ну, предположим. – Есаул стал раскладывать новый пасьянс. – Предположим, взвод уйдет. Дальше что?

– Дальше – кроме Важина, в тюрьме останутся лишь шестеро надзирателей, по двое на этаж, и четверо часовых на вышках, – сказал Овчинников.

– Все равно одному Важину с ними не справиться, а штурмом тюрьмы не взять. – Мещеряков говорил, не поднимая головы от карт. – Численное превосходство хорошо в поле.

– Штурма не будет, существует военная хитрость, – сказал Овчинников. – Пока красные ждут у Шмаковки, вы в темноте подойдете к тюрьме. Часть ваших людей оденется красноармейцами и изобразит конвой. Другие спрячут оружие под шинелями и сыграют пленных. Важин без хлопот впустит отряд во двор. Останется перебить часовых и надзирателей и раздать освобожденным офицерам оружие из тюремного цейхгауза. Его там воз. Любого. Сам видел.

Мещеряков продолжал молча раскладывать карты. Потом, не поднимая глаз от пасьянса, кивнул:

– Пожалуй.

Лицо Кадырова было совершенно бесстрастным. Он смотрел на Овчинникова, не отрываясь и не произнося ни звука.

– И вот на красных у Шмаковки навалится уже четыреста пятьдесят человек с трофейными пулеметами, – спокойно продолжал Овчинников. – Дел – на десять минут. После этого ничего не помешает взорвать мост с эшелоном. Вот и все. В отличие от вашего пасьянса мой не может не сойтись.

– И мой сошелся. – Мещеряков смешал карты и поднял глава на Овчинникова. – К удаче. – Он улыбнулся. – Как вы додумались?

– Я закончил академию генштаба и шесть лет воевал – сначала с немцами, потом с красными, – сухо объяснил Овчинников. – Когда Камчатов сказал об эшелоне, я понял: вот она, удача!

Кадыров передернул плечами и, кивнув на Овчинникова, со злой усмешкой сказал Мещерякову:

– Он так рассчитал за красных, будто с ними советовался.

Есаул расхохотался.

– Просто, как все гениальное, – весело сказал Овчинникову. – Дети природы дьявольски проницательны: инстинкт вернее формальной логики.

Овчинников, не глянув на Кадырова, брезгливо поморщился:

– Предпочитаю все же формальную логику. Она для белых и для красных одна. Разумеется, ваше дитя природы о ней не слыхало. – Последовал пренебрежительный кивок в сторону Кадырова. – Жаль, что вы с ним играете на равных.

– Полно, господин Овчинников, неужели вы обнесены чувством юмора? – примирительно сказал Мещеряков.

– У нас не партия в покер, я не расположен шутить, – зло парировал Овчинников. – Надоели дурацкие ловушки. Думал, что после фальшивого расстрела вы угомонились. Вижу, что ошибся.

Мещеряков усмехнулся. Потом, уже серьезно, негромко произнес:

– Знаете, капитан, для меня наша встреча – большая удача.

– Для меня также, – успокоившись, сказал Овчинников. – Но, пожалуйста, держите своего подручного на короткой сворке.

Кадыров побледнел. Есаул сделал ему знак сидеть смирно. Помолчали. Потом Овчинников спросил Мещерякова:

– Как вы поступите, когда освободите тюрьму, уничтожите красных и взорвете мост? Если, конечно, это не секрет.

– От вас нет секретов, – почти торжественно произнес Мещеряков. – Я немедленно уйду с отрядом в Маньчжурию. В России больше делать нечего. Вмешиваться в нашу агонию под Владивостоком бессмысленно. Разумнее укрыться за кордоном. Собрать силы для новой схватки. Как сделал в восемнадцатом году адмирал Колчак. Потом мы, как он, снова перейдем границу Маньчжурии. Надеюсь, в остальном мы будем счастливее адмирала. И уж тогда – о, тогда на каждом столбе от Читы до Москвы будет болтаться по коммунисту!..

Ноздри Кадырова плотоядно дрогнули. Лицо Мещерякова от волнения побледнело.

– Сад, где на деревьях развешаны красные? – недоверчиво осведомился Овчинников. – А вы уверены, что вас поддержит народ? Одними солдатами войны не выиграть.

– В каждом городе есть наши люди, – сказал есаул. – У красных они вне подозрений. Эти люди – ножи в спину революции. Они наша надежда, а не народ. Народ – быдло. Лишь бы нажраться. Ему все равно, кто правит: царь в короне или комиссар в картузе. Историю делают одиночки, а не стадо.

– Красивые слова, – скептически поморщился Овчинников. – Всем надо оставаться здесь, а не уходить за границу. Оставаться и драться до конца.

– Так вы и намерены поступить? – осторожно спросил есаул.

– Разве вам не нужен еще один агент в их тылу? – вопросом ответил Овчинников.

– Нужен, – кивнул есаул. – Очень нужен. Да еще такой, как вы. Хороший агент в тылу врага стоит армии. Но наши люди надежно законспирированы. А вы слишком на виду, слишком рискуете. – Мещеряков покачал головой и с явной симпатией сказал: – Уходите с нами, капитан. Здесь вы пропадете. Ни за грош пропадете. Именно умение проигрывать отличает профессионала от любителя.

– Моя война не окончена, – сказал Овчинников. – Красные ценят военспецов. Командир взвода – первая ступенька. Поднимусь выше, а там посмотрим!

– Думаете, массовый побег из тюрьмы пройдет для вас бесследно? – с сомнением спросил есаул.

– Я в этом уверен, – ровно произнес Овчинников. – У моста меня ведь не будет. В четверг вечером в клубе премьера любительского спектакля с моим участием. Вы расстреливаете засаду из пулеметов, а я стою у рампы на коленях перед Ниной Петровной и палю себе в висок из незаряженного браунинга. Лучшего алиби не бывает.

– Что ж, вам виднее, капитан… – Есаул глядел на Овчинникова с грустью и словно бы уже издалека, с другого берега. – Очень жаль, что вы не уйдете с нами. Бог свидетель, я сделал все возможное, чтобы вас убедить.

– У каждого своя дорога, – твердо сказал Овчинников и встал из-за стола. – Спасибо за угощение. Рад, что план вам подошел.

Он надел шинель и буденовку. Уже в дверях обернулся и с улыбкой произнес:

– Подарок Шерифу – за мной.

Разговор этот происходил поздней ночью. А на следующий вечер Мещеряков стал претворять в жизнь так понравившийся ему план капитана Овчинникова.

В ресторанном зале сновали между столиками расторопные официанты, вовсю веселились раскормленные нэпманы и их стройные подруги. На эстраде чернявый малый в соломенном канотье, отбивая чечетку под аккомпанемент смело декольтированной пианистки с пышным бюстом, сипло пел:

 
Эх, Алла, Алла, кого ты обнимала
В горжетке, что тебе я подарил?
Иль я тебя не холил, иль я тебя неволил,
Иль я тебя, родная, не любил?..
 

Внезапно за столиком у окна словно граната взорвалась: подгулявший купчик с размаху швырнул о пол хрустальный фужер.

– Пей, гуляй, душа на полянку! – орал он. – Однова живем!

В зале наступила настороженная тишина. К скандалисту поспешил хозяин, толстяк в мятом смокинге. С опаской наклонился над купчиком:

– Прошу вас, потише…

– Сгинь! – ощерился гость. – За свои кровные гуляю!

И стал швырять на пол другие фужеры. Стекло брызнуло под ноги перепуганному ресторатору. Подбежал усатый милиционер:

– Перестаньте хулиганить, гражданин!

– И ты, гнида, туды же? – Пьяный повернул к блюстителю порядка белые от ненависти глаза и, схватив со стола тяжелую нераскупоренную бутылку с шампанским, бросился на милиционера. После короткой борьбы тот исхитрился завернуть хулигану руку за спину. Бутылка покатилась под стол. Милиционер потащил купчика к выходу.

– Недолго вам, иудам, править! – истошно орал скандалист. – Всех Мещеряков перевешает!.. Пер-р-ревешает!.. У-у-сех!..

У выхода он с размаху лягнул уставленный яствами стол. Стол опрокинулся. Зазвенела разбитая посуда, расползлись по полу салаты и заливные, вскочили с мест люди.

В вестибюле ресторана милиционер, крепко держа купчика, строго приказал бородатому галунастому швейцару:

– В ЧК звони. По их части карась.