Текст книги "Колода без туза"

Автор книги: Сергей Александров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 8 страниц)

Важин подошел к подоконнику, по-хозяйски погасил примус, снял с него кофейник с давно закипевшим кофе, разлил кофе в чашки. Одну чашку, словно закрепляя новые отношения, протянул Овчинникову. Тот взял, кивком поблагодарил. Важин утвердил в растопыренных коротких пальцах блюдце, налил в него кофе и стал шумно прихлебывать. Наблюдавший за ним с откровенным отвращением Овчинников презрительно усмехнулся:

– Еще одно потрясение: кофе лакают с блюдца.

Важин от неожиданности поперхнулся:

– Разве нельзя?

– Можно. – Овчинников поморщился и небрежно махнул рукой. – Вам, Важин, все можно… Когда я встречусь с главным?

– Сегодня вечером. – Важин допил кофе, отставил блюдце. – Слушайте внимательно и запоминайте…

Горели свечи на трюмо в гримуборной. Шумела за окнами осенняя непогода. Овчинников наблюдал, как Алмазов, стоя на коленях, с «театральным» подвыванием взывал к Нине:

– Любовь бывает только одна! Жизнь без вас лишена для меня смысла! – Он сделал вид, будто выхватывает пистолет. – Прощайте!

Нина кинулась к Алмазову:

– Сейчас же перестаньте! Что за глупая шутка!

Но Алмазов уже приставил к виску согнутый указательный палец правой руки, крикнул «бом!» и грузно повалился к ногам Нины. Неподвижная Нина скорбно стояла над ним. Алмазов попытался встать, но схватился за поясницу, застонал.

– Радикулит проклятый, – пробормотал он смущенно.

Нина и Овчинников кинулись к Алмазову и, бережно подхватив его под руки, помогли подняться. Алмазов перевел дух, спросил Овчинникова:

– Сможете?

– Попытаюсь, – скромно ответил Овчинников, опустился перед Ниной на колени и, старательно копируя Алмазова, с тем же завыванием произнес: – Любовь бывает только одна! Жизнь без вас лишена для меня смысла!

– Прощайте, – подсказал Алмазов.

– Что? – не понял Овчинников.

– Ну, «прощайте» он еще говорит, – объяснил Алмазов.

– Хорошо, прощайте, – равнодушно согласился Овчинников и встал с коленей. – Только падать я пока не буду. Извините.

– Падайте, не падайте… – Алмазов махнул рукой и вздохнул.

– Моцарта вы играете лучше, – Нина рассмеялась.

– Ладно, сойдет, – великодушно объявил Алмазов. – Главное – спектакль спасен. А текст – еще пара репетиций, и все будет в ажуре. Благодарю вас. Свободны.

Руководитель драмкружка кивнул на прощанье Овчинникову, поцеловал руку Нине. Овчинников подал ей пальто, надел шинель и буденовку, распахнул перед женщиной дверь гримуборной.

Нина и Овчинников спустились по лестнице в вестибюль и вышли из теплого клуба в промозглую уличную мглу.

– Брр… – поежилась женщина и взяла спутника под руку. – Прямо жить не хочется в такую погоду.

Проводив Нину, Овчинников направился в тюрьму. Ему предстояло выяснить у Важина, получил ли тот подтверждение относительно вечерней встречи с главным. Овчинников вошел в канцелярию в тот момент, когда на стене залился жалобной трелью телефон. Начальник тюрьмы взял трубку.

– Важин, – произнес он в микрофон и после паузы зачастил: – Не беспокойтесь, товарищ Камчатов, непременно всех осмотрим, обязательно найдем, если он здесь! Бывайте здоровы.

Важин повесил трубку и с ухмылкой сказал Овчинникову:

– Ишь, неугомонный, вынь да положь ему Овчинникова.

Овчинников, не принимая игривого тона Важина, сухо спросил:

– Как вечером? Ничего не изменилось?

– Все как условились. – Важин сразу стал серьезным. – Идите отдыхайте, господин капитан. Боюсь, спать вам этой ночью не придется.

Через два часа Овчинников неторопливо спустился по скрипучей гостиничной лестнице в полутемный вестибюль. За высокой стойкой в свете тусклой керосиновой лампы уютно чаевничал старичок портье с мохнатой бородавкой на вислом сизом носу. Овчинников кивнул старичку, положил на стойку ключ от номера. Портье широко зевнул и повесил ключ на доску позади себя. Внезапно вестибюль ярко осветился: зажглась под потолком пыльная хрустальная люстра.

– Выходит, товарищи не только рушить умеют, – удивленно сказал портье. – И чинить вроде обучились.

– Обучились, обучились, – строго проговорил Овчинников. – Чем ехидничать, лучше бы люстру вон протерли.

Портье с опаской посмотрел на Овчинникова и стал искать под конторкой тряпку. Неожиданно Овчинников широко улыбнулся старику, заговорщически подмигнул, чем привел портье в полное замешательство, и вышел на улицу. Было сыро, холодно, темно. Овчинников глянул на часы, в задумчивости остановился у края тротуара. За его спиной два электрических фонаря освещали облезлую вывеску «Отель «Версаль». Подкатила пролетка. Извозчик выжидательно смотрел на Овчинникова. Тот, продолжая о чем-то размышлять, машинально достал папиросу, трижды стукнул ее мундштуком о крышку портсигара. Извозчик по-прежнему пристально наблюдал. Овчинников задумчиво сунул папиросу в рот, но тут же опомнился, глухо чертыхнулся и с отвращением швырнул ее в лужу.

– Не жаль добра? – негромко спросил извозчик и оглянулся.

– Курить никак не брошу, – тихо пожаловался Овчинников.

Извозчик глазами указал ему место позади себя. Овчинников решительно уселся в пролетку. Лошадь резво взяла с места: путь предстоял долгий.

В начале ночи, когда из-за облаков уже вышла хилая луна, извозчик остановил пролетку у поворота лесной дороги. Обернулся к Овчинникову. Кивком головы указал ему на крестьянскую телегу у разбитого молнией дерева, и седок молча пересел из пролетки в телегу. Возница – остроносый мещеряковский связник – завязал ему глаза полотенцем, взял вожжи. Телега со скрипом тронулась по лесной дороге. Спряталась за тучи луна.

Они ехали по темному лесу не меньше часа. Потом далеко впереди сквозь дремучую чащобу замерцал во влажной ночной мгле тусклый светлячок: оконце глухой лесной заимки.

Там, на заимке, ясно теплилась в красном углу горницы неугасимая лампада перед богатым серебряным киотом. Уютно верещал в подполье бессонный сверчок. Висели на бревенчатых, мхом конопаченных стенах вязки лука, пучки целебных трав, красный текинский ковер со старинной казачьей шашкой в серебряных чернёных ножнах, колючая кабанья шкура. На полу, уперев мертвый черный зрак в проем входных дверей, стоял новенький английский пулемет. У стола, выхваченные из мрака светом керосиновой лампы, сидели Мещеряков и Кадыров. Есаул методично чистил шомпольным ершом разобранный маузер. У ног его, преданно глядя на хозяина, лежал Шериф. Корнет напряженно вслушивался в доносящиеся снаружи звуки – тревожный шум осеннего ветра в кронах сосен и жалобный плач выпи на болоте. Внезапно в ночи гулко заухал филин. Уши овчарки мгновенно встали торчком.

– «Кричит сова, предвестница несчастья, кому-то вечный сон суля»… – продекламировал есаул, глядя задумчиво на огонь лампы, и после паузы, тяжело вздохнув, добавил: – Был, Кадыров, такой поэт – Шекспир.

– А если все же попытаться штурмом тюрьму взять? – думая о своем, спросил Кадыров, и глаза его загорелись. – Ночью. А, Мещеряков? Лестницы на стены, часовым ножи в горла – и во двор. Нам бы только своих внутрь впустить, а уж там!.. – Он по-звериному втянул воздух раздувшимися ноздрями.

– Снова за свое! – раздраженно прервал есаул Кадырова. – Сколько повторять: на лестницах нас как куропаток перещелкают! Там стены до неба!

– Рисковать надо, есаул, – упрямо произнес Кадыров. – В Харбине свои наверняка разменяют, а тут все же шанс. Тюрьму не возьмем, так хоть в бою ляжем, не у стенки в подвале.

Он замолчал, прислушался: снаружи донеслись лошадиное ржание и скрип подъехавшей телеги. Пес встал с пола, мягко подошел к двери и остановился у порога, подняв голову.

– Нет, Кадыров, штурм не шанс. – Есаул решительно отложил вычищенный собранный маузер. – Вот он, единственный шанс, – Мещеряков кивнул на дверь. – Другого у нас нет.

На крыльце, потом в сенях раздались нетвердые гулкие шаги, скрипнула и отворилась дверь, пугливо метнулось пламя за стеклом лампы. Остроносый связник ввел в горницу неловко переступившего порог Овчинникова. Овчарка принялась его обнюхивать. Провожатый снял с глаз гостя повязку. Мещеряков сделал знак Остроносому. Тот вышел из избы. Есаул встал, щелкнул каблуками, одернул френч.

– Добро пожаловать. – Он указал Овчинникову место за столом против себя. – Рад знакомству. Извините за вынужденную предосторожность. Я – есаул Мещеряков. Слыхали?

Овчинников кивнул. Осмотрелся. Снял и повесил на гвоздь у входа шинель и буденовку. Сел к столу. Есаул уселся напротив. Несколько мгновений он испытующе смотрел на гостя. Первым своим впечатлением Мещеряков остался доволен, а он хорошо разбирался в людях. Овчинников был высок, худощав, мускулист и выглядел лет на тридцать с небольшим. Черты лица его были правильными, вид – уверенным, невозмутимым. Он непринужденно откинулся на спинку скамьи, руки свободно опирались на столешницу. Мещеряков отметил, что этот человек знает себе цену и умеет собой владеть. Лишь глаза внушали есаулу смутное беспокойство. Мещерякову приходилось видеть бегающие глаза трусов, невидящие, словно подернутые пеленой глаза психопатов, суровые, настороженные глаза бывалых солдат. Ярко-синие глаза Овчинникова смотрели на мир прямо и открыто. Только дымчато-сизые, будто тронутые утренней изморозью радужные оболочки придавали им холодный, мглистый оттенок. Есаул поймал себя на том, что не может уловить их выражения, оно отсутствовало. И Мещерякову стало немного не по себе. Человек жестких правил, привыкший со времен кадетского корпуса подчинять других своей воле, есаул во всем любил полную ясность и определенность. А этот человек, сидящий перед ним, не подходил ни под один из известных ему типов. Он не укладывался в схему. Есаулу это не нравилось. Право быть загадочным он оставлял для себя. Что ж, он заставит гостя раскрыться. Вывернет его наизнанку, как выворачивал всякого, кто встречался на его пути, если в этом появлялась необходимость. Мещеряков делал это без колебаний и жалости, холодно-рассудочно, а потому всегда успешно. Сейчас есаулу было особенно важно знать точно, кто на ближайшее время станет в будущей игре его младшим партнером. Доподлинно выяснить, какие у того на руках карты и как он ими будет пользоваться. В случае, если это удастся, он сумеет навязать Овчинникову свои условия игры, выложит в нужный момент на стол козыри, о которых тот не будет догадываться до самого конца партии. А потом, когда Овчинников выполнит предназначенную ему строго ограниченную миссию, Мещеряков избавится от него, как неизменно избавлялся от каждого своего временного союзника, едва тот переставал быть нужным, и никогда в этом не раскаивался: чувства признательности у есаула не существовало, его заменяла строгая целесообразность, так было удобно и необременительно. Овчинников загадочен? Что ж, тем хуже для него. Мещеряков приветливо улыбнулся гостю, сказал:

– Слышал о вас много лестного. А сейчас восхищен. Как вам удалось проникнуть к красным?

– В поезде разговорился с неким Дроздовым, – невозмутимо объяснил Овчинников. – Его назначили после ранения командиром взвода охраны в Воскресенскую тюрьму. Такого случая помочь единомышленникам дважды не выпадает.

– Вы его?.. – Мещеряков резко полоснул себя ребром ладони по горлу и с интересом посмотрел на Овчинникова.

Овчинников кивнул и объяснил:

– Столкнул с поезда, спрыгнул следом, забрал одежду, документы. Дальше все просто.

Кадыров разглядывал Овчинникова с недобрым любопытством. Улыбка убийцы загнула кончики плотно сомкнутых губ корнета кверху, подчеркивая жесткие темные впадины под широко расставленными смуглыми скулами.

– В тюрьме вас могут опознать, – озабоченно сказал Овчинникову Мещеряков. – Там со всей России офицеры сидят.

– Вряд ли белый офицер на меня донесет, – сказал Овчинников.

– Но белый офицер может неверно истолковать вашу службу у комиссаров, – усмехнулся Мещеряков. – Не боитесь?

– Игры без риска не бывает, – сказал Овчинников.

Мещеряков внимательно посмотрел на гостя и, чеканя каждое слово, торжественно произнес:

– Я горжусь знакомством с вами, капитан Овчинников.

Кадыров широко зевнул и скучным голосом произнес:

– Если он капитан Овчинников, тогда я – пророк Магомет.

Мещеряков даже головы не повернул на замечание Кадырова. Он невозмутимо молчал, не сводя глаз с Овчинникова.

– Этот человек – провокатор или сумасшедший? – холодно поинтересовался Овчинников у есаула, тоже не взглянув на корнета.

– Мне искренне жаль, – печально вздохнул Мещеряков. – Но корнет Кадыров служил в белецкой контрразведке и знает капитана Овчинникова в лицо. Такая незадача… – Он развел руками.

– Ваш Кадыров – грязный самозванец. – Овчинников брезгливо поморщился и вдруг резко повернулся к нагло ухмыляющемуся корнету: – Сколько замков было на дверях вашего служебного кабинета в Белецке? Не думать! Живо! Сколько? Ну? Один? Два? Отвечать! Три!

«Ого, вот это хватка», – восхищенно подумал есаул.

– Ну, два, два, чего расшумелись? – Кадыров пренебрежительно усмехнулся, однако было видно, что эта улыбка далась ему с трудом.

– Замки защелкивались или запирались? – быстро спросил Овчинников. – Быстро!

– Один защелкивался, другой запирался, – иронически поморщился Кадыров, – по-прежнему стараясь быть невозмутимым. – Ну что, легче стало?

Он протяжно, с подвыванием нервно зевнул и с ненатуральной усмешкой уставился на бесстрастного Овчинникова.

– Благодарю, – Овчинников преувеличенно учтиво кивнул Кадырову, показав безукоризненный пробор, повернулся к Мещерякову и с откровенно издевательской ухмылкой сказал ему: – Так вот. Единственный замок в белецкой контрразведке был у меня. Единственный. Понимаете? Ни у одного из моих подчиненных запоров не было. Я всегда входил к ним внезапно и без стука. В любой час дня и ночи. Кадыров – жалкий лжец. На вашем месте я бы не стал ему доверять.

– Врешь, шакал! – заорал, побагровев, Кадыров, взвился со скамьи, выхватил из ножен шашку.

Овчинников и бровью не повел. Кадыров был ему больше неинтересен. Мещеряков предостерегающе поднял руку, укоризненно покачал головой и мягко попенял темпераментному подручному:

– На гостя не сердятся, Кадыров. У вас на Востоке говорят: «Нам каждый гость дарован богом». А ты?..

Кадыров вбил шашку в ножны и, скрипнув зубами, плюхнулся на скамью. Глаза его мрачно сверкали.

– Пожалуйста, не пытайтесь меня морочить, – спокойно сказал есаул Овчинникову. – Корнет несколько экспансивен, но верю я тем не менее ему, а не вам. Ясно?

– Тем хуже для вас, – усмехнулся Овчинников.

Мещеряков пропустил это его замечание мимо ушей.

– Знаете, а ведь вам, пожалуй, не в чем себя упрекнуть, все сделано чисто, – задумчиво проговорил есаул, почти благожелательно глядя на Овчинникова. – Просто не повезло. Как говорят, судьба-злодейка. Кто же знал, что здесь, на краю света, в дремучем лесу, совершенно случайно окажется человек, который вас сразу изобличит?

Овчинников невозмутимо молчал.

– Ничего не попишешь, издержки профессии, – сочувственно вздохнул Мещеряков. – Долго отрабатывали легенду?

Овчинников не реагировал. Кадыров глядел на него с ненавистью.

– У вас только две возможности, – хладнокровно проговорил есаул. – Первая: сказать о себе всю правду и стать моим агентом у красных. Дадите подписку о сотрудничестве и будете снабжать чекистов сведениями, полученными от меня. Вторая возможность: тупо твердить, что вы Овчинников и быть расстрелянным. Третьего не дано, как говорили латиняне.

Овчинников молчал. Кадыров не сводил с него глаз.

– И не надейтесь словчить, – сказал есаул. – Если согласитесь работать на меня только затем, чтобы выбраться отсюда, я переправлю подписку вашим коллегам-чекистам и найду верный способ убедить их, что этой ночью завербовал вас всерьез, а ваши попытки убедить их в обратном – ложь от начала до конца. Я сумею это сделать, не сомневайтесь. И тогда вас шлепнут они. Предупреждаю вас об этом, чтобы вы не питали напрасных иллюзий и смотрели на свое положение трезво.

Овчинников спокойно ждал продолжения.

– Видите, я загнал вас в угол, – проникновенно произнес Мещеряков. – Так что соглашайтесь. Плюньте на принципы. Жизнь дороже. – Он усмехнулся: – «Морали нет, есть только красота…»

Овчинников брезгливо поморщился:

– Не стоило привозить меня сюда, есаул, чтобы разыграть этот дурацкий фарс.

Мещеряков сладко зевнул, потянулся, встал из-за стола:

– Подумайте до рассвета, товарищ Дроздов или как вас там на самом деле. А ты, Кадыров, смотри, не обижай гостя.

Есаул вышел из горницы. Овчарка выбежала следом.

Белесые клочья предутреннего тумана, цепляясь за кроны мачтовых сосен, медленно оседали вниз, к стылой земле, густо усыпанной прелыми желтыми листьями. Босой Овчинников в белой рубахе и галифе осторожно ступал по скользкой листве. Кисть его задранной выше головы и согнутой в локте правой руки была заломлена сверху за спину и скручена с запястьем заведенной за лопатки левой. Рядом с Овчинниковым пружинисто вышагивал чисто выбритый щеголеватый Мещеряков. Возле хозяина весело трусил верный пес. Следом, шагах в десяти, зевая, сопя и почесываясь, грузно топали сапожищами шестеро непроспавшихся казачьих офицеров с карабинами за плечами. Жирно чавкал под их подошвами лесной перегной. Хрустели, ломаясь, сухие ветви.

«Дай-то бог, чтобы Мещеряков ломал комедию, – думал Овчинников. – Помучает, убедится, что я – это я, да и уймется. В этом случае к нему нет претензий. Не то время и не та ситуация, чтобы каждому сразу, без проверки верить на слово. Тем более, что понадобился я ему для чего-то серьезного. Иначе он не стал бы засвечивать мне Важина. Да и тащить бы в лес не стал. Зачем-то я ему очень нужен. Именно я. Только на это и надежда. Ну, ладно. А если все всерьез? Тогда как? Если, скажем, Кадыров почуял во мне соперника и, пользуясь патологической подозрительностью есаула, его руками решил избавиться от меня? Чего проще: узнав о моем появлении в Воскресенске, наплел Мещерякову про себя, что якобы работал когда-то в белецкой контрразведке, и, увидев вчера меня здесь, заявил ему, что я подставное лицо. Если есаул действительно верит ему во всем, – а любой маньяк кому-нибудь безоглядно верит, – тогда он и этому поверил. И плевать ему, что я поймал Кадырова на дверях без замков. Он ведь так и сказал: «Верю ему, а не вам». И ничего здесь не поделаешь. Логика против эмоций бессильна. Так неужели все же всерьез? Тогда худо. Шлепнут за милую душу и не поморщатся. А выход какой? Оговорить себя? Сказать, что чекист? Легенду придумать? Так ведь бессмысленно. Тем более расстреляют – как врага. Еще хорошо сразу. А то жилы тянуть станут. Новых подробностей требовать. Ну, сочиню я их, подробности эти, сколько смогу. А потом? Все равно к стенке. Или в самом деле, как Мещеряков предлагал, завербуют и заставят на себя работать. Ничего себе перспектива: чуть в чем-то засомневались – пуля. Как ни крути, выходит девять граммов. Нет, оговаривать себя не стоит. Останусь самим собой. Так хоть какой-то шанс есть. Вдруг все же водевиль разыгрывают. Ну а расстреляют – значит судьба… Главное всегда – сделать все возможное, чтобы не в чем было упрекнуть себя перед смертью. Да и кто сказал, что жить непременно нужно до ста лет? Тридцать три года вовсе не так уж мало».

Приняв решение, Овчинников сразу совершенно успокоился и насмешливо спросил Мещерякова:

– Где же ваш Кадыров? Неужели вы лишите его такого удовольствия?

– Знаете, азиаты любят долго спать, – доверительно поведал Мещеряков. – И потом Кадыров против расстрела. – Есаул загадочно усмехнулся. – У него свои способы наказания врагов. Я бы не пожелал вам умереть по его рецепту. Корнет, знаете ли, большой фантазер.

Они подошли к краю глубокого оврага. На дне его клубился сплошной туман. Есаул повернул Овчинникова спиной к обрыву. Офицеры остановились как шли, шагах в десяти, и стали, все еще мучительно зевая, лениво стаскивать с плеч карабины. Мещеряков скучным голосом спросил Овчинникова:

– Не надумали исповедаться, господин лазутчик?

Овчинников брезгливо поморщился:

– Мразь вы, Мещеряков. В Белецке я пристрелил бы вас в подвале, как шелудивого пса. И такие подонки служат великой белой идее…

Есаул не слушал Овчинникова. Он сосредоточенно думал о чем-то своем. Внезапно Мещеряков придвинулся вплотную к пленнику и, пристально глядя прямо ему в глаза, страстно зашептал:

– Слушайте внимательно и не удивляйтесь. Я размышлял всю ночь. Уйти за границу я не могу. Так сложилось, к несчастью. Война кончается, вернутся ваши войска и, рано или поздно, меня шлепнут. А я хочу жить. Жить – любой ценой. Понимаете?.. Лю-бой! «Морали нет, есть только красота…»

Есаул перевел дух. Неотрывно глядя в близкие расплывшиеся зрачки, какие бывают лишь у наркоманов, Овчинников настороженно ждал продолжения. Он понимал, что главное впереди. И не ошибся.

– Я дам вам сейчас бежать, – тихо проговорил Мещеряков. – В их карабинах всего по одному холостому патрону, но они этого не знают. Сразу после залпа вы падаете в овраг и в тумане пробираетесь к своим.

Пораженный Овчинников во все глаза глядел на есаула.

– Передайте: я согласен загнать отряд в ловушку, – шепотом продолжал тот. – Время и место засады пусть сообщат через вас. Красные уложат из пулеметов шестьдесят человек. За это пусть амнистируют меня одного. От такого предложения может отказаться только круглый идиот.

Дальнейшее произошло неожиданно и мгновенно. Овчинников резко наклонил вперед голову и пружинисто прыгнул на Мещерякова, громадный пес с грозным рычанием кинулся на Овчинникова, чтобы вцепиться ему в горло, есаул скомандовал собаке: «Шериф, назад!», ловко уклонился от нападавшего, с размаху ударил его ногой в солнечное сплетение, и Овчинников, скрючившись, по-рыбьи хватая ртом воздух, ткнулся лицом в землю. Невозмутимо стоял над ним Мещеряков. И следа в нем не осталось от талантливо сыгранной жертвы трагических обстоятельств, жадно алчущей спасения любой ценой. Теперь это был холодный человек с ясным твердым взглядом. Грозно рычащий пес, готовый в любой миг сорваться с места, не сводил с лежащего глаз. Густая шерсть на мощном собачьем загривке стояла дыбом.

– Шериф, сидеть! – строго приказал овчарке Мещеряков.

Овчинников, отдышавшись, поднял голову, прохрипел офицерам:

– Есаул вас красным продает! Его стреляйте, его!

Офицеры стояли будто изваяния.

– В шеренгу по одному! – скомандовал им Мещеряков.

Офицеры послушно выстроились с карабинами у ноги.

Овчинников зашевелился. Связанные руки мешали подняться, от зверского удара кружилась голова. Он трудно встал на колени. Преодолевая слабость, медленно поднялся на ноги. Прохрипел офицерам:

– Бараны! Он же предатель!

Офицеры застыли словно неживые.

– Вы уж простите, господин чекист, пошутил я насчет холостых патронов, – издевательски ухмыльнулся Овчинникову Мещеряков и скомандовал офицерам: – Готовсь!

Офицеры, словно роботы, разом передернули затворы и одновременно вскинули карабины к плечу. Шесть круглых черных дырок смотрели в лоб Овчинникову.

– Он и вас по одному перебьет! – заорал смертник офицерам. – Ямы друг другу рыть заставит!

Офицеры не реагировали. Есаул спокойно достал из кармана шинели небольшой мешок, аккуратно расправил его, рывком надел на голову обреченного. Колпак достал до плеч. Овчинников попытался резким движением шеи освободиться от серой маски, но плотная ткань сидела словно влитая. Мещеряков вынул из футляра маузер, взял его за конец ствола, занес тяжелую рукоять над головой Овчинникова. Офицеры без команды одновременно подняли стволы карабинов в серое предутреннее небо.

– Сними колпак, падаль! – сдавленно заорал смертник из-под мешка. – Сними, дай сдохнуть по-людски!

– За-а-алпом!.. – скомандовал Мещеряков. – Огонь!

Воздух рванул залп, и одновременно Мещеряков с силой обрушил рукоять маузера на голову Овчинникова. Словно подкошенный, рухнул тот на землю. Срезанные пулями ветви посыпались на него сверху. Офицеры с любопытством обступили лежащего. Есаул наклонился, содрал с него колпак. Серое лицо Овчинникова было неподвижно, глаза закрыты.

– Психологически он мертв, а, воскреснув, лгать не сможет, слишком велико потрясение, – бесстрастным тоном многоопытного профессора, читающего привычную лекцию студентам, разъяснил Мещеряков офицерам и с размаху ударил Овчинникова в бок носком сапога. Овчинников застонал, медленно открыл затуманенные глаза. Есаул ухмыльнулся:

– Думали, все кончено?.. Только начинается!..

Приказал:

– Встать!

Овчинников, сжав зубы, медленно сел. Пес, по-прежнему готовый к прыжку, не сводил с него глаз.

– Шериф, сидеть! – снова бросил Мещеряков собаке и скомандовал обступившим его офицерам: – В шеренгу по одному!

Офицеры отошли на прежнюю позицию и опять выстроились с карабинами у ноги. Овчинников, пошатываясь, мучительно поднялся с земли, с трудом выпрямился.

– Готовсь! – приказал есаул офицерам.

Те заученно передернули затворы и вскинули карабины к плечу. Опять шесть темных отверстий целили в лоб смертнику. От слабости, головокружения, а главное, от того, что вся безжалостная процедура казни, которую он только что уже один раз пережил, теперь во всех страшных подробностях повторялась сызнова, Овчинникову на миг показалось, что он утрачивает ощущение реальности происходящего и теряет над собой контроль, но холодный голос Мещерякова отрезвил его, сразу поставил все по местам, и Овчинников с облегчением подумал, что в самом деле нет худа без добра.

– Я выполню вашу просьбу, дам умереть с открытым лицом, – учтиво сообщил Овчинникову Мещеряков и бесстрастно скомандовал офицерам: – За-а-алпом!..

Он поднял руку для последней команды и сделал паузу.

– Стреляйте, скоты! – с ненавистью прохрипел офицерам Овчинников. – Вам ведь все равно, кого убивать! Учитесь умирать у столбового дворянина! А то в штаны наложите, прежде чем подохнуть! Огонь, холуи! Огонь!

Офицеры с карабинами у плеча стояли словно истуканы. Ничего нельзя было прочесть на их каменных лицах. Замер с поднятой для команды рукой есаул. В наступившей на короткое мгновение тишине стало слышно, как облетавшие с деревьев листья, шурша, медленно ложились на землю. Внезапно Мещеряков вздрогнул: Овчинников запел. Запел, шатаясь от слабости, исступленно и яростно:

 
Боже, царя храни!
Сильный, державный,
Царствуй на славу,
На славу нам!.. —
 

глухо и страшно выкрикивал обреченный слова государственного царского гимна.

На невозмутимых лицах офицеров проступило изумление, сменившееся растерянностью: такого они еще не видели никогда.

Нет, сказал себе есаул, так притворяться невозможно. Этот человек уже перешагнул последнюю черту. Он отрешился от всего земного и теперь стоит не перед ним, Мещеряковым, а перед богом. Всевышнему не лгут. Вот Овчинников и раскрылся. Затянувшаяся проверка закончена, задача решена, можно приступить к главному – тому, ради чего был устроен этот жестокий цирк. Но каков испытуемый!..

Мещерякова, всегда рационального и невозмутимого, сейчас переполняло чувство восхищения Овчинниковым, чья преданность государю дала ему великую силу презреть смерть. Есаул, правда, тоже ни в грош не ставил свою жизнь. Он лез очертя голову под пули на войне и на дуэлях. Но причиной тому было вульгарное стремление авантюриста, у которого ничего нет за душой, рассеять постоянную скуку, испытав в очередной раз ощущение смертельного риска. А беззаветная, незамутненная низменными соображениями практического свойства верность монархической идее, которую сейчас Мещеряков видел у Овчинникова во всем блеске, была не только не свойственна, но и недоступна есаулу. С царем он однажды встречался. На самой заре своей карьеры Мещеряков в числе офицеров, особо отличившихся при расстреле восставших рабочих Ленских золотых приисков, был высочайше зван в Санкт-Петербург и в парадных покоях Зимнего дворца получил прямо из августейших рук орден Святого Станислава третьей степени с мечами и бантом. К своему немалому огорчению, даже испугу, он не почувствовал волнения при виде императора – невзрачного рыжеватого полковника с нездоровым цветом лица и водянистыми голубыми глазами. Сколько бы тогда Мещеряков ни взвинчивал себя, все было напрасно. Он надеялся, что причиной тому гипнотизирующая его необычная обстановка, что преклонение перед монархом он ощутит позднее. Однако он жестоко ошибся. Вот уже долгих десять лет после того памятного дня Мещеряков, привычно хмелея от власти и крови, расстреливал, вешал, вспарывал животы, рубил головы внутренних и внешних врагов Российской империи, но так и не ощутил долгожданного прилива преданности государю, именем и во славу которого совершал свои деяния. А без благоговения перед царем, благоговения, способного, как он искренне полагал, омыть всю скверну с души и освятить любой поступок, подвиги Мещерякова – он был достаточно умен, чтобы с тоской сознавать это, – были обычной грязной работой рядового убийцы. Вот почему просто храбростью, пусть даже самой отчаянной, удивить есаула было нельзя. И лишь готовность бескорыстно погибнуть за высокий идеал могла потрясти этого ни в бога, ни в черта не верящего профессионального игрока, которому весь мир представлялся огромным ломберным столом для азартных схваток с судьбой. Только что он вдруг увидел то, о чем всегда тайно и тщетно грезил для себя, и был совершенно потрясен. Теперь Мещеряков отчетливо понимал, почему Овчинников в первый же момент своего появления прошлой ночью на заимке вызвал у него ощущение смутного беспокойства: благодаря своей внутренней убежденности пришелец был неизмеримо сильнее есаула, и Мещеряков сразу почувствовал это кожей, даже не успев еще осознать. Теперь же, став осознанным, чувство ущербности по отношению к Овчинникову неимоверно возросло. Есаул ясно понимал, что, не имея духовной опоры этого человека, сам он, оказавшись на его месте в сегодняшней ситуации, при всем своем бесстрашии не смог бы вести себя так же достойно, как вел себя тот. И за это он люто возненавидел Овчинникова. Однако ненависть не только не мешала Мещерякову безмерно восхищаться им, но лишь многократно усиливала это болезненное восхищение. Горячая волна восторга подступила к самому горлу есаула. В висках стучало. Увлажнились глаза. Накатывалась истерика. Имитация казни бумерангом обратилась против автора инсценировки. Нервный заряд испытуемого оказался не под силу испытателю. Мещеряков чувствовал, что вот-вот разрыдается. И вдруг сквозь застлавший мозг есаула плотный багровый туман ярко блеснула спасительная мысль: разве истерика – слишком большая плата за то, чтобы в самый трагический момент своей жизни получить в верные союзники самого капитана Овчинникова – этого железного человека?.. Эта неожиданная мысль мгновенно принесла полное успокоение, багровый туман отхлынул, и есаул взглянул на пленника с благодарностью.