Текст книги "Колода без туза"

Автор книги: Сергей Александров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 8 страниц)

– Цветы-то теперь куда? – Распутин опустил недоуменный взгляд к гладиолусам, будто только что увидел их впервые.

– Ты ведь их для Нины Петровны принес? Верно? – спросил Кузнецов и положил руку Распутину на плечо. – Вот ей и отдай.

Распутин недоверчиво посмотрел на чекиста.

– Отдай, отдай, – повторил Кузнецов.

Распутин кивнул и сглотнул ком. Маслаков осуждающе посмотрел на Кузнецова и отвернулся.

Через полчаса, цокая подковками сапог по металлу, Кузнецов и Маслаков медленно поднимались узкой тюремной лестницей с окованными ступенями и круглыми железными перилами. Остановились на площадке. Кузнецов сказал:

– Теперь я – на второй этаж, ты – на третий. Разошлись.

На втором этаже керосиновая лампа, подвешенная к потолку, едва освещала пустой сводчатый коридор. Уходили во мглу одинаковые железные двери камер с номерами, засовами и висячими замками. Кузнецов остановился. Он увидел, что в глубине коридора показался из-за поворота коренастый круглолицый надзиратель. Позванивала в его руках связка ключей, гулким эхом отдавался цокот кованых сапог по цементному полу. Чекист дождался надзирателя и молча протянул ему свой мандат. Надзиратель, шевеля губами, внимательно его прочитал.

– Слушаю, товарищ Кузнецов, – произнес уважительно, возвращая удостоверение.

– Насчет Ямщикова, – сказал Кузнецов.

– Так я же объяснил, – с готовностью откликнулся надзиратель. – Вот, у шестьдесят девятой он стоял. – Круглолицый кивнул на дверь камеры.

Он хотел продолжать, но Кузнецов жестом остановил его, подошел к двери с номером 69, отодвинул заслонку «глазка», заглянул в камеру и недоуменно обернулся к надзирателю:

– Она ж пустая!

– Само собой, пустая, – кивнул надзиратель. Его румяное лицо отразило работу мысли. – Так что Куницына час назад в семьдесят седьмую перевели, к Синельникову. А Сердюка, что с Синельниковым сидел, – на первый этаж, в одиночку.

– Как ты их всех помнишь, – удивился Кузнецов.

– У меня на фамилии память, – просиял польщенный надзиратель. – Потому и Плюснина запомнил.

Кузнецов кивнул, подошел к «глазку» семьдесят седьмой камеры, заглянул внутрь. На нарах играли в шашки могучий старик с коротко подстриженными гвардейскими усами и тот, кто в ЧК назвал себя Куницыным. Не отрываясь от «глазка», Кузнецов поманил к себе надзирателя. Тот подошел, и чекист тихонько спросил:

– Который Куницын?

– Молодой, – шепотом сообщил надзиратель.

Чекист кивнул, отошел от двери. Прищурясь, вполголоса еще раз уточнил:

– Значит, Ямщиков его Плюсниным называл? Не путаешь?

– Точно, Плюсниным, – уверенно подтвердил надзиратель.

– Давай, товарищ, условимся, – Кузнецов положил руку надзирателю на плечо, – о нашем разговоре – ни одной душе. Лады?

– Не сомневайтесь, товарищ Кузнецов! – произнес надзиратель, ощутив волнующий холодок приобщения к тайне. – Чего-чего, а помалкивать умеем! – Он судорожно проглотил набежавшую слюну и, набрав в легкие побольше воздуха, радостно продолжал: – Я, значится, что хочу сказать…

Кузнецов предостерегающе поднял руку, и круглолицый, от неожиданности поперхнувшись, обиженно умолк.

Рассветало. За окном упоенно ворковали голуби. Осень была им нипочем.

– Рисковый малый этот Плюснин, – рассуждал вслух начальник ЧК Камчатов, расхаживая по своему кабинету, тоже с «буржуйкой», как у Кузнецова. – Каратель с бронепоезда «ЦЕСАРЕВИЧ АЛЕКСЕЙ», до этого – контрразведка в Белецке, личное участие в расстрелах. При таком раскладе нужно, как говорят в Одессе, иметь большой интерес, чтобы самолично полезть в тюрьму. Н-да…

Начальник ЧК подошел к окну, остановился в раздумье. Голуби продолжали неистовствовать.

– А если Плюснина послал Мещеряков? – сказал Кузнецов. – Не зря он здесь вертится, за кордон не уходит. Что-то его держит.

– Есаул ищет связь с тюрьмой? – продолжая размышлять о своем, рассеянно, будто издалека проговорил Камчатов. – Гм… Интересное соображение… – Он сделал паузу, потом спросил Кузнецова: – Как с Ямщиковым?

– Что Ямщиков, – пожал плечами Кузнецов. – С тринадцати лет на железной дороге вкалывал, потом с белыми дрался, именную саблю заработал, ранен тяжело. Здесь по службе одни только благодарности.

– И такой парень застрелился, от революции дезертировал, – задумчиво произнес Камчатов. – Странно… Неужели его так напугали появление Плюснина и твой приход в клуб? – Начальник ЧК посмотрел на Маслакова. – Возможно, их в самом деле что-то связывало, в прошлом… – Он медленно прошелся из угла в угол, потом решительно сказал: – Значит, так: надо выяснить, где и когда пересеклись пути Плюснина и Ямщикова. – Подошел к Кузнецову: – Поедешь в Белецк. Узнаешь о Плюснине все. А ты, – он повернулся к Маслакову, – дуй на родину Ямщикова. Парень, похоже, с секретом.

– А по-моему, напрасно это, товарищ Камчатов, – покачал головой Маслаков. – Плюснину все равно «вышка». А с Ямщиковым и так ясно. Работал раньше на Плюснина, потом замаскировался под красного. Теперь испугался разоблачения.

Лицо Камчатова потемнело. Он тяжело посмотрел на Маслакова:

– У тебя что, есть доказательства?

– Застрелился – значит виноват, – твердо сказал Маслаков.

Кузнецов даже крякнул от полноты чувств. Он больше не смотрел на Маслакова. Камчатов помолчал, потом спросил:

– Тебе сколько лет, Маслаков?

– Вы же знаете, восемнадцать, – пожал тот плечами. – А что?

– А то, что смолоду запомни: для революции не только жизнь, но и честь человека свята, – сурово сказал Камчатов. – Нам не все равно, почему застрелился Ямщиков. Может, он и виноват, но пока мы этого не знаем. А самое малое сомнение обязаны проверить. Надо будет – ногтями землю рыть станем, чтоб до правды докопаться. Когда равнодушие начинается – революция кончается.

Камчатов отошел к окну. Маслаков, подобравшись, глядел на него и ждал продолжения.

Камчатов подошел к Маслакову, гневно произнес в упор:

– А если ты человека без всяких доказательств за здорово живешь во враги записываешь – беги из ЧК со всех ног! Сам беги, пока не погнали!

Камчатов судорожно закашлялся. В минуты сильного волнения приступы мучительного кашля порой напоминали о далекой зиме девятьсот седьмого года. Двадцатидвухлетнего Федора с партией политкаторжан гнали тогда этапом из орловского централа в Нерчинск. Шли сибирской степью, мороз стоял лютый. Под вечер конвоир, красномордый казак в романовском тулупе и башлыке до бровей, стал измываться над худенькой курсисткой. Девчушка в пальто на рыбьем меху и в строгих кандалах падала от изнеможения, а дюжий конвойный говорил ей все новые гнусности. Камчатов в то время еще не научился владеть собой. Руки и ноги были скованы, поэтому, изловчась, он что было сил ударил казака головой в переносицу. Тот взвыл от боли, брызнула кровь. Строй остановили. Федора раздели догола, очертили штыком на снегу круг, предупредили, что выход из него равносилен побегу: огонь будет открыт без предупреждения. Спокойно дымя цигарками, казаки дождались, пока окоченевший арестант, потеряв сознание, рухнул на снег и лишь тогда до полусмерти избили его коваными прикладами. Месяц провалявшись в бреду на новониколаевской пересылке, Камчатов чудом выжил, но мучительный кашель в минуты сильного волнения остался навсегда.

Речь начальника ЧК не произвела на Маслакова особого впечатления. Ни один мускул не дрогнул на его спокойном лице. Невозмутимо дождавшись, когда Камчатов перестал кашлять и вытер платком взмокший лоб, молодой чекист энергично поправил пояс и упрямо произнес:

– Для меня, товарищ Камчатов, самоубийство – лучшее доказательство. Пошептался Ямщиков с палачом и пустил себе пулю в лоб. И ведь нет, чтобы, скажем, к нам с повинной прийти или деру дать, авось не найдем, нет, сразу отрубил, как меня в клубе увидел. Уж так, видно, перед Советской властью виновен, что верной «вышки» ждал. Вот и решил – сам. Ясно здесь все, товарищ Камчатов. И не к лицу нам, чекистам, врага выгораживать, хоть и мертвого.

Теперь Камчатов смотрел на Маслакова с холодным интересом.

– Вот ты, оказывается, какой… – ровно начал он, но не смог договорить: его прервал настойчивый стук в дверь.

– Войдите! – сказал Камчатов.

Дверь отворилась. В кабинет вошел рыжий Распутин.

– Разрешите, товарищ Камчатов? – озабоченно спросил он.

– Вообще-то я занят. – Начальник ЧК нетерпеливо поморщился, но, увидев на простодушном лице красноармейца огорчение, спросил: – Что ты хотел? Только быстрее.

Распутин обрадованно достал из-за отворота буденовки вчетверо сложенный лист бумаги, развернул его и решительно протянул Камчатову:

– Вот. Заявление. Личное.

Камчатов взял лист, с возрастающим недоумением пробежал глазами неровно выписанный текст, потом, поглядывая на Распутина, прочитал вслух:

– «ПОСКОЛЬКУ Я, КРАСНЫЙ БОЕЦ, НЕ ЖЕЛАЮ НОСИТЬ ОПОЗОРЕННУЮ ЦАРСКИМ ХОЛУЕМ ФАМИЛИЮ РАСПУТИН И ВСКОРЕ НАМЕРЕН УЧАСТВОВАТЬ В МИРОВОЙ РЕВОЛЮЦИИ…» – Он сделал паузу.

Распутин слушал внимательно, с видимым удовольствием.

– «…ПРОШУ ЗАМЕНИТЬ ЕЕ НА РОБЕСПЬЕР», – закончил Камчатов.

Озадаченный начальник ЧК поднял глаза на Распутина, который с трепетом ждал решения своей участи. Кузнецов надел очки и, едва сдерживая улыбку, перевел взгляд с Распутина на преувеличенно серьезного Камчатова.

– Нет больше мо́чи никакой, – скорбно пожаловался Распутин Камчатову. – Ребята проходу не дают: ты Гришке Распутину с царицей кто – сын или внук?

Камчатов положил заявление на стол, озабоченно спросил Распутина:

– Робеспьер?.. Это кто ж такой? Я что-то подзабыл.

– А это главный французский революционер, никому поблажки не давал, нам вот товарищ Маслаков объяснял, – Распутин радостно кивнул в сторону Маслакова.

– Робеспьер, значит, – начальник ЧК внимательно посмотрел на Маслакова, – вон оно что.

Маслаков твердо встретил взгляд Камчатова.

– Так ответ какой будет? – спросил, волнуясь, Распутин.

– Согласен… – Камчатов что-то быстро черкнул в углу листа, подошел к Распутину и, возвращая заявление обрадованному рыжему, все так же серьезно закончил: – …если, конечно, научишься по-французски разговаривать.

Распутин, опешив, молча смотрел на Камчатова.

– А иначе какой ты Робеспьер? – невозмутимо спросил тот.

Распутин постоял, что-то соображая, почесал в затылке, сунул заявление в карман шинели и решительно вышел из кабинета.

– Этот научится, – без улыбки сказал Камчатов.

Кузнецов усмехнулся. Потом, возвращаясь к делу, сказал уже серьезно:

– На Белецк неделя уйдет, товарищ Камчатов. Путь-то дальний.

– Значит, так: в Белецк я поеду сам, – решительно сказал Камчатов Кузнецову. – А ты – на родину Ямщикова.

Маслаков поднялся. Привычным движением поправил ремень.

– Маслаков останется здесь, – в упор глядя на молодого человека, добавил Камчатов. – Не созрел пока.

– Вы не правы, товарищ Камчатов, – упрямо возразил Маслаков.

– Кончен разговор, – отрезал Камчатов. – Был бы ты постарше, я б с тобой по-иному обошелся.

Маслаков поджал губы, хмуро отвернулся. Весь его вид выражал активный протест.

– Свободен, – сурово сказал Камчатов. – Понадобишься – вызову.

Маслаков, наклонив голову, быстро вышел из кабинета. Камчатов походил взад-вперед, подумал, потом сказал Кузнецову:

– Плюснина пока тревожить не будем.

Низко летели рваные тучи. Дул холодный сырой ветер. Вдалеке хрипло перекликались паровозы. На железнодорожных путях у привязанного веревкой шлагбаума стояли Кузнецов и худой высокий старик в замасленном картузе, с разноцветными флажками за поясом старого продранного ватника.

– Помните жандармского ротмистра с бронепоезда «ЦЕСАРЕВИЧ АЛЕКСЕЙ»? – спросил Кузнецов старика. – В восемнадцатом он здесь у вас месяц свирепствовал.

– Это Плюснина-то? – Стрелочник сразу разволновался, покраснел. – Как эту сволочь не помнить!.. Согнали тогда казаки народ к церкви, коммунистов связанных – шесть человек – выстроили и всех разом из винтарей порешили. А Плюснин самолично саблей добивал, кто недостреленный. До гробовой доски его не забуду. А вы зачем спрашиваете?

Кузнецов, не ответив, расстегнул замок старенького парусинового портфеля, достал оттуда и протянул старику стопку тюремных фотографий анфас и в профиль. Попросил:

– Посмотрите, пожалуйста, нет ли его здесь.

Стрелочник старательно вытер о ватник измазанные солидолом руки, осторожно взял снимки. Медленно перебирал он фотографии, внимательно разглядывая каждую из них. На снимке Куницына-Плюснина старик уверенно остановился:

– Вот он, сволочь, только усы были!

Кузнецов внимательно смотрел на стрелочника.

– Еще у него лицо дергалось вот так, – старик неловко подергал правой щекой. – Неужто поймали?

– Ямщиков знал этого человека? – спросил Кузнецов.

– Кого? Плюснина? – Старик очень удивился вопросу. – Так ведь как не знать. Плюснин у Ямщиковых на фатере стоял.

– Вон как, – сказал Кузнецов.

– Дом у их справный был, места много, – обстоятельно объяснил стрелочник. – А народу – Володька с матерью, других на войне поубивали. Жандарм и облюбовал под жилье.

– Ямщиков выполнял поручения Плюснина? – спросил Кузнецов.

– А кто его знает, – вздохнул стрелочник. – Володька сызмала не из болтливых, а уж Плюснин – подавно. Вроде не ругались, не слышно было. Так что, может, сполнял… Жаль, мать Володькина летось померла от тифу, она бы вам все как есть обсказала. А вы, товарищ Кузнецов, еще с народом потолкуйте.

Стрелочник вернул чекисту фотографии, и тот спрятал их в портфель.

– Спасибо вам за помощь, – сказал он старику.

– Не на чем, – показал тот в улыбке прокуренные зубы. – Только бы толк был.

Промозглым осенним днем закопченный паровозик с высокой трубой, астматически хрипя, подтащил ободранный пассажирский состав к железнодорожной станции с вывеской «СТ. БЕЛЕЦКЪ». Толпа пассажиров с мешками и баулами густо хлынула на разбитый перрон, по которому старый бельмастый цыган в зеленой плисовой жакетке и с серебряной серьгой в ухе понуро вел в поводу грустного гнедого коня. В глазах человека и лошади застыла одинаковая покорность судьбе. Пьяненький редкозубый гармонист с лихо выпущенным из-под фуражки русым чубом, привалясь спиной к пыльному станционному палисаднику, безжалостно терзал мехи трехрядки и, нещадно фальшивя, выводил высоким голосом первую строку романса:

– Я встретил вас, и все былое…

Дальше этой фразы дело никак не шло. Закончив ее, певец каждый раз переводил дух и старательно начинал сызнова. Двое мальчишек, заливисто хохоча, пронеслись наперегонки с весело лающим лопоухим псом. Пробежал, топоча, вспотевший мужичонка с закинутым за спину мешком, в котором визжал и бился поросенок.

Камчатов сошел с поезда, поправил картуз, двинулся в город.

Вскоре он уже стоял у изножья полуразвалившейся зубчатой башни рядом с молодым вихрастым чекистом Осокиным, бывшим студентом Томского технологического института, одетым в начищенные хромовые сапоги, кожаную куртку. На руины старой крепости спускались сумерки. В поросших кустарником остатках стен носились стрижи. Внизу, под холмом, раскинулся город.

– Жестокости этот Плюснин был необычайной, животы безопасным лезвием вспарывал, – волнуясь, рассказывал Осокин. – Во всем подражал своему предшественнику Овчинникову.

– Простите, – Камчатов насторожился, – вы сказали – Овчинникову?

Осокин кивнул.

– Капитан Овчинников? – уточнил Камчатов.

– Капитан, – удивился Осокин. – А вы откуда знаете?

– Получили из Иркутска ориентировку о его розыске, – объяснил Камчатов.

– Любопытный экземпляр, – продолжал Осокин. – Голубая кровь, Пажеский корпус окончил, на фортепьянах умел. Офицеры на допросах рассказывали: в подвале рояль стоял, Овчинников во время допроса всегда Моцарта играл, «Турецкий марш». Людям кости ломают, а он знай себе музицирует. Так Плюснин, представляете, специально музыке учился у своей жены, чтоб и в этом на Овчинникова походить. Прямо влюблен был в него, хоть не видел никогда.

– Почему не видел, товарищ Осокин? – заинтересовался Камчатов. – Кумира – и не видел?

– Овчинникова перевели в Иркутск прежде, чем в Белецк приехал с назначением Плюснин, – объяснил Осокин. – Но слух остался.

– Связи Плюснина известны? – спросил Камчатов. – Знакомые, друзья?

– Одних мы расстреляли, другие сгинули куда-то, – пожал плечами Осокин.

– А родня? Вы сказали – жена?

– Он ее с юга привез. – Осокин снял пенсне, стал протирать носовым платком. – Кажется, подобрал под Новороссийском во время деникинского отступления. Дамочка, что называется, с прошлым. А уж венчались здесь, в Белецке.

– Где она сейчас? – нетерпеливо спросил Камчатов.

– Понятия не имею, – виновато вздохнул Осокин.

Белецкая церковь была тиха, прохладна и погружена в полутьму. Таинственно мерцали на иконостасе загадочные лица угодников. Пахло сыростью, мышами и ладаном. Где-то едва слышно капала вода.

Отец Никодим, костлявый седобородый священник в ветхой подпоясанной веревкой рясе, равнодушно наблюдал, как Камчатов, устроившись на подоконнике – единственном относительно светлом месте, терпеливо водил прокуренным коричневым ногтем по испещренным затейливым бисерным почерком страницам пухлого, оправленного в кожу фолианта с плотными пожелтевшими листами.

Вдруг палец застыл. Камчатов недоуменно нахмурился, потом его сухое суровое лицо озарила неожиданная, по-детски радостная улыбка. Захлопнув книгу, он передал ее священнику:

– Дай вам бог здоровья, святой отец.

Отец Никодим истово перекрестился и, сильно окая, серьезно произнес:

– Все было, а чтобы чекист здоровья желал да еще бога поминал добром – не доводилось.

Камчатов рассмеялся и встал с подоконника.

Часом позже Камчатов и Осокин, подняв воротники, прогуливались по низкому пустынному берегу бурливой мутной реки. Спускалась ранняя осенняя ночь. Порывистый ветер нагонял тучи.

– Ну, с Плюсниным я вроде разобрался, – проговорил Камчатов, – а вот насчет его кумира… Есть у вас фотография Овчинникова? Из Иркутска почему-то не прислали.

Осокин отрицательно покачал головой:

– Как-то на молебне в честь тезоименитства императора фотограф щелкнул его со всем начальством. Так он, знаете, повесил бедолагу как шпиона, а фотографии и негативы сжег. Ненавидел сниматься.

– Понимал: будут искать, – кивнул Камчатов.

– Предусмотрительный, – кисло улыбнулся Осокин.

– Ну а люди, которых он допрашивал? – спросил Камчатов. – Они смогли б его описать?

– Те, кого он допросил хоть раз, уже ничего не скажут, – покачал головой Осокин.

– Не густо, – поморщился Камчатов.

– Чем богаты, – Осокин развел руками.

– Ладно, – Камчатов улыбнулся. – На том спасибо. Все же не зря приезжал.

По двору Воскресенской тюрьмы гулял холодный октябрьский ветер. На сторожевых вышках переминались с ноги на ногу часовые.

В камере было сумрачно. У гнезда, прилепившегося к оконной решетке, возились ласточки. Плюснин отошел от окна, стал нервно мерить шагами камеру. Его сокамерник Синельников, сидящий на нарах в накинутой на плечи шинели могучий старик с подстриженными гвардейскими усами, укоризненно покачал головой:

– Нервы, нервы беречь надо, молодой человек.

– Сколько может длиться пустяшная проверка? – раздраженно пожал плечами Плюснин. – Ну три, ну пять дней… Двадцать прошло! Двадцать!..

– Война, ничего не поделаешь, – успокаивал Плюснина Синельников. – Почта работает скверно, запросы идут медленно. Выпустят, дело верное.

Плюснин, продолжая вышагивать по камере, посмотрел на старика с сомнением и промолчал.

Тем временем в тюремной канцелярии шла своя жизнь. На длинной деревянной скамье у стены сидели рядом начальник тюрьмы Важин и стройный, с тонким волевым лицом щеголеватый блондин в форме командира Красной Армии.

– С жильем устроились? – заботливо спросил Важин.

– Поживу пока в гостинице, – сказал блондин.

– Квартиру найдем, – уверенно пообещал Важин.

В дверях показался Камчатов.

– Здорово! – Он протянул руку начальнику тюрьмы и настороженно-вопросительно посмотрел на блондина. – Разговор есть интересный.

Блондин поднялся со скамьи, одернул френч, щелкнул каблуками.

– Знакомьтесь, – почтительно представил его Важин. – Новый командир взвода охраны Дроздов. Из Читы, прямиком из госпиталя.

Дроздов коротко, с достоинством поклонился, показав безукоризненный пробор.

– А это, – Важин кивнул на Камчатова, – начальник Воскресенской ЧК товарищ Камчатов.

– Рад знакомству, – Камчатов широко улыбнулся и крепко пожал руку Дроздову. – Слыхал о вас. Геройски воевали в Крыму. Сидите, от вас секретов нет.

Дроздов снова сел на скамью.

– Только вчера сдали в архив дело вашего предшественника, прямо на сцене застрелился, на глазах у зрителей, – сообщил ему Камчатов и повернулся к Важину. – Наш Кузнецов на родину Ямщикова ездил. Оказывается, не так там все просто. Может, и прав Маслаков. – Он вздохнул.

– Все равно жаль Володьку, – грустно проговорил Важин.

– Теперь не вернешь, – жестко произнес Камчатов. – Ладно. Я не за тем пришел. Куницына помнишь, что сам к нам явился?

– Куницын, Куницын… – силился вспомнить Важин.

– Поручик, молодой такой, щека дергается, – помог Камчатов.

– Вспомнил! – Важин сразу оживился. – Ну и что?

– А то, что никакой он не Куницын, – сказал Камчатов. – Жандармский ротмистр Плюснин, вот он кто. Каратель. Палач.

Дроздов безучастно слушал разговор.

– Как же он в ЧК сунулся? – Важин от изумления рот раскрыл.

– Куницын, за которого он себя выдал, перед Советской властью невиновен, Куницына мы бы отпустили, так что рассчитал Плюснин верно, – объяснил Камчатов. – Скорее всего он убил Куницына и завладел его документами.

– Понятно… – кивнул пораженный Важин.

– А вот зачем Плюснин явился, – Камчатов сделал ударение на слове «зачем», – надо непременно выяснить, прежде чем его трибунал к стенке прислонит. Я это к тому вам обоим рассказываю, чтобы стерегли как зеницу ока. – Он посмотрел на Дроздова.

Дроздов сосредоточенно кивнул. Важин озабоченно склонился над столом, принялся водить пальцем по схеме тюремной «рассадки»:

– Гляну, с кем сидит… Куницын, Куницын… Вот, нашел: со штабс-капитаном Синельниковым.

– Дай-ка дело Синельникова, – попросил Камчатов.

Важин порылся в папках, вытянул одну, передал ее Камчатову. Тот мельком глянул на пришпиленные к обложке фотографии анфас и в профиль могучего старика с подстриженными гвардейскими усами, бегло просмотрел содержимое формуляра и вернул папку Важину, равнодушно заметив:

– Ничего особого.

– Может, этого карателя в одиночку перевести? – озабоченно спросил начальник тюрьмы. – Пост у камеры выставить?

– Не суетись, – сказал Камчатов. – Пусть пока думает, что мы его Куницыным считаем. Так спокойнее.

Важин кивнул.

– Возможно, еще один прячется у вас под чужим именем, – предупредил его Камчатов. – Капитан Овчинников из белецкой контрразведки. – Начальник ЧК досадливо поморщился. – Ишь, взяли, сволочи, манеру: от розыска по тюрьмам скрываться.

– Фотографии есть? – заинтересовался Дроздов.

– В том и дело, что нет, – покачал головой Камчатов. – Есть особая примета: длинный сабельный шрам на левой стороне груди. Пусть надзиратели в бане людей посмотрят.

– Сделаем, товарищ Камчатов, – заверил Важин. – Прямо сегодня и начнем.

– Только аккуратно, – предупредил Камчатов. – Это похуже Плюснина зверь. Понятно?

– Как не понять, – кивнул Важин.

Камчатов повернулся к Дроздову, с улыбкой сказал:

– Осваивайтесь, товарищ Дроздов. Понадобится помощь – заходите без стеснения. Ну, бывайте!

Он нахлобучил картуз и вышел из канцелярии.

– Правильный человек! – уважительно сказал ему вслед Важин.

Во дворе у крыльца тюремной канцелярии Камчатова давно поджидал, нервно расхаживая взад-вперед, озабоченный Распутин. Увидев начальника ЧК, стремительно подошел.

– Выучил французский? – с улыбкой спросил Камчатов.

Распутин отрицательно покачал головой, произнес хмуро:

– Я насчет могилы товарища Ямщикова… Мы с ним вместе воевали…

Камчатов сразу стал серьезным, насторожился.

– Памятник какой-никакой поставить надо, – угрюмо продолжал Распутин. – Разве же он от революции дезертир, если на фронте кровь за нее проливал?.. А Важин говорит – не положено.

– Верно говорит! – отрубил Камчатов, резко повернулся и размашисто зашагал к вахте.

Растерянный Распутин с тоской смотрел ему вслед. Между тем в канцелярии продолжали разговаривать оставшиеся вдвоем Важин и Дроздов.

– Четыре года эту публику рубил, а теперь… – Дроздов невесело усмехнулся. – Сосватали назначеньице.

– Здесь у нас, понимаешь, и городок-то вроде плюнуть да растереть, а централ на всю Сибирь знаменитый, триста семьдесят восемь голов наивреднейшей контры сидит, – озабоченно объяснил Важин. – За ними глаз да глаз, а тут фронт рядом, да еще вокруг города Мещеряков с бандой шастает, человек шестьдесят. – Он вздохнул. – Сельсоветы жжет, активистов вешает, наших вот двоих зарубил, сено косили… Войска-то в Воскресенске – отряд чекистский, двенадцать сабель, да твой взвод охраны, к тюрьме намертво привязанный. – Важин почесал затылок. – Мещерякову тюрьмы не взять, а нам к нему из-за болот в лесу не подступиться. Так в прятки и играем. И пополнение неизвестно когда получим. Вот и вертись.

– Не жизнь – малина, – хмуро пошутил Дроздов.

– Ладно, бог не выдаст, свинья не съест, – махнул рукой Важин. – Вот победим, войска с фронта вернутся – никуда Мещеряков не денется. Пошли в цейхгауз.

Вышли в коридор. Важин стукнул в обитую железом дверь. Грохнула внутри задвижка, отворилось в дверях окошко, выглянул крепкий темнолицый старик с аккуратно подбритыми седыми усами.

– Я, Мартьяныч, нового комвзвода охраны привел, вооружить его требуется, – сказал старику Важин.

Мартьяныч неспешно оглядел Дроздова и, видимо, остался доволен. Оконце затворилось, снова грохнула задвижка, и тут же звякнула другая щеколда, тяжелее первой. Дверь распахнулась. Дроздов и Важин вошли в освещенное керосиновыми лампами просторное помещение без окон. Старик тщательно запер дверь.

– Любую осаду вытерпите, – Дроздов с улыбкой кивнул на мощный кованый запор.

– Закон порядок требует, – строго произнес Мартьяныч, не принимая шутливого тона.

Дроздов осмотрелся. На просторных деревянных полках в образцовом порядке стояли тускло блестящие смазкой ручные и станковые пулеметы иностранных фирм «Максим», «Шварцлозе», «Льюис», «Хочкис», пирамиды новеньких винтовок и карабинов всевозможных систем, деревянные ящики с гранатами и цинковые коробки с патронами.

– Откуда такое богатство? – уважительно спросил Дроздов.

– Прошлый год цельный вагон отбили, – с гордостью пояснил Мартьяныч. – На полк хватит.

– Бери выше, – сказал Важин. – На дивизию с избытком.

Оружейник поманил Дроздова к полке. В продолговатом ящике рядком лежал десяток одинаковых новеньких пистолетов. Дроздов восхищенно покачал головой.

– Любой бери, – разрешил старик.

Дроздов наугад взял один из пистолетов, полюбовался, привычно передернул затвор.

– Бельгийский браунинг, второй номер. – Он ласково погладил вороненую рукоятку. – С германской в руках не держал.

– У наших командиров у всех такие, – сообщил Мартьяныч. – Маузеры мало кто таскает, тяжелы больно.

– У меня тоже такой браунинг, – Важин похлопал по своей кобуре. – Безотказная пушка.

Мартьяныч взял у Дроздова пистолет, приблизил его к настольной лампе, аккуратно внес заводской номер браунинга в амбарную книгу и, подняв глаза на Дроздова, спросил:

– За кем записывать?

– Дроздов Алексей Евгеньевич, – отрекомендовался новый командир взвода.

Мартьяныч неторопливо записал, вернул оружие Дроздову, достал из другого ящика и протянул ему три густо отливающие маслом полные обоймы патронов:

– Держи припас, товарищ Дроздов.

Дроздов взял магазины, загнал один из них в полую рукоять браунинга, сунул пистолет в свою пустую кобуру, застегнул ее, две запасные обоймы положил в карман шинели.

– Владей, Алексей Евгеньевич, рази врагов революции! – торжественно произнес Важин.

– Я постараюсь, – серьезно сказал Дроздов.

Зябко и неуютно было в сыром осеннем лесу. Стлался по земле между стволами клочковатый предвечерний туман. Далеко в чаще кукушка тоскливо высчитывала остаток чьего-то чужого века. По берегу глухого таежного ручья, тихонько позвякивая шпорами, прохаживались двое: широкоплечий приземистый азиат в черкеске с погонами корнета и смуглым неподвижным лицом убийцы и атлетического сложения высоколобый есаул с желтыми лампасами забайкальских казаков, с нездоровыми мешками под глазами, орлиным носом над злым тонкогубым ртом. На руке есаула висела нагайка. Рядом с ним, шаг в шаг, мягко ступала, высунув розовый язык, ухоженная немецкая овчарка величиной с теленка. Корнет меланхолически зевнул и тоскливо произнес:

– Скучно живем, есаул. Рубим, стреляем. Надоело… Вот у нас в дикой дивизии врага сразу не кончали. Сломают хребет и оставят в степи. Двинуться не может, лежит долго-долго. Беркут глаза выклюет, а он все живет. Потом зной сожжет либо волки сожрут. Попробуем, а, есаул?.. Все веселей.

Он без надежды уставился на есаула.

– Замолчи, Кадыров, – раздраженно сказал горбоносый, не поворачивая головы.

Азиат равнодушно смолк. Потом, усмехнувшись, сказал:

– Нервничаешь, есаул. Уходить надо.

Горбоносый в сердцах хлестнул нагайкой по стволу осины, оставив на нежной голубоватой коре глубокий шрам.

– Нельзя за кордон пустыми уходить! – сказал он с лютой тоской, глядя в пространство. – Кишки выпустят в Маньчжурии за невыполнение приказа!

– Как же это? – глухо спросил Кадыров. – Ты ведь всю головку харбинскую знаешь. Разве наша вина, что сорвалось?.. А, Мещеряков?.. Что молчишь?.. Может, помилуют?..

– Не помилуют, – жестко, словно приговор, произнес Мещеряков. – Им виноватые нужны.

Верный пес, учуяв в голосе хозяина беду, подошел к нему вплотную и, умильно виляя хвостом, потерся боком о надраенное до зеркального блеска хромовое голенище есаула.

– Худо, Шериф. – Мещеряков грустно посмотрел в преданные глаза овчарки и ласково потрепал ее по холке. – Худо, хоть в петлю полезай.

Шериф сочувственно глядел в глаза есаулу.

Этим же пасмурным осенним днем Дроздов и Важин прогуливались по главной улице Воскресенска. Дроздов равнодушно разглядывал огромные пестрые вывески всех мыслимых расцветок и фасонов. В витрине парикмахерской «Куафер Альберт» красовались тщательно завитые женские парики – рыжие, темно– и светло-русые, цвета воронова крыла. Сквозь стекло было видно, как тщедушный прилизанный маэстро, усердно щелкая ножницами, мотыльком порхал вокруг вольготно развалившегося в кресле здоровенного красномордого дяди. В витрине магазина «Радость для всех» стройные длинноногие с осиными талиями манекены соблазняли прохожих костюмами и платьями новейших фасонов. У прилавка краснощекая комсомолочка в алой косынке и застенчивый малый в очках робко приценивались к детскому матросскому костюмчику.

– Тоска у вас… – вздохнул Дроздов, откровенно оглядывая встречных женщин.