Текст книги "Поют камни"

Автор книги: Серафима Власова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 7 страниц)

«В добрых руках парень оказался, пущай живет – не пропадет. К делу привыкнет», – подумал он и уехал на завод.

Весело работалось двоим, хоть по ночам вокруг избы метели да вьюги плясали, вековые сосны стонали. А когда студеный декабрь пришел, голубей в избу взяли. В сенках холодно стало.

С голубями в избе им еще веселее стало. Ефим над хрусталем трудится, а голуби будто его понимают: то головой повертят, то на него поглядят, то промеж собой проворкуют что-то.

Как-то глядел, глядел Ефим на голубей и задумался: «Что если из горного хрусталя голубя сделать?».

Подумал, подумал и стал просить Матвея:

– Дядя Матвей, дозволь кусок хрусталя мне попортить – хочу голубя сделать. Пасха не скоро, игрушек успею наделать, а бус и так полно. Дозволь, дядя Матвей. Охота пришла.

– Попытай, если хочешь, дело хорошее. К пасхе смастеришь, пустим в продажу – одежонку справим.

И еще сказал:

– Вишь, какая штука – голубя из хрусталя. Занятное дело. Делай, делай, хоть голубка, хоть голубку, только на птицу было бы похоже, твой камень – старайся…

Взялся Ефимка за дело. Ночи не спал, а к пасхе голубя первого сделал.

Долго рассматривал Матвей поделку, а потом говорит:

– Хороша птичка, ничего не скажу, а вот красоты голубиной нету. Статуй, а не вольная птаха.

Не сробел Ефим, вновь за работу принялся.

В голубце у Матвея долго ящик стоял с разным отбросом: цветной галькой, сердоликами, аметистами мутного цвета. Порылся Ефимка там, нашел сердолик красный, как кровь. Просидел еще с месяц, другой и нового голубя сделал: точь-в-точь как любимый Соколок и с настоящим птичьим сердцем.

Сердолик красной алмазной гранью отблеск давал, оттого весь голубь будто живой сверкал – и луч шел не снаружи, как бывает в стекле, а с нутра, с самой глубины камня, оттого весь голубь разным огнем переливался.

Говорили люди, будто увидел Ефимкина голубя из хрусталя мастер по камню – Спиридон Печерский. В силу он тогда входил, шапку снял перед голубем и долго молча стоял, не спускал глаз с поделки.

Не гляди, что простой да неученый народ тогда был, толк понимал – где талант, а где безделушка. Этим умельцам грамоты бы дать, науки послушать – не то бы еще смастерили…

– Ну вот ты и мастером стал, – сказал Матвей Ефимке. – Помни только: камень не человек, а совесть любит. В чистых руках красоту земли покажет, а у кого на совести грязь налипла, – в таких руках беспременно камень темнеет. Старики такой сказ говорили…

Весной, когда солнце стало припекать и земля оттаивать, горы молодеть, а озера ледяную одежду скидывать, по первому пути отправился Ефимка в завод.

Сдал в контору поделки свои – бусы, две хрустальные чашки и разную мелочь, – купил одежонку и харч, дяде Матвею подарок справил: кумачу на рубаху и двух голубей. У плотины на молодежь поглядел, девичьи песни послушал, мимо родного дома прошел, о матери вспомнил и зашагал в господский дом попроведать Пьера.

Не узнал Ефимка друга – от хвори весь почернел, а сам в печали.

До темна просидели они. Разузнал Ефимка все от Пьера.

– Хозяин в Париж уезжает. Надоел ему завод, а мне сулит суд. Будто я украл табакерку какую-то. Ее нашли у меня. Кто подложил, след не оставил. Надо ж такую гадость сделать…

Помолчал, а потом снова говорит:

– Кто же все это подстроил?

– Сдается мне, – ответил Ефимка, – дело это управителя. Он подложил табакерку, он. Перед хозяином выслуживается, скотина. Ненароком люди про него говорят: «Ночевали мы у вас – шуба потерялась». Не тужите только. На нас положитесь. Мы вам с дядей Матвеем поможем. Скорей собирайтесь да тайком, чтобы вас никто не видал, – к нам в курени, а мы дорогу укажем, как с завода бежать. Бегите, беспременно бегите.

На том и расстались.

В воскресенье поутру колокольный звон по заводу раздался. Согнали народ господ провожать. Шум на площади поднялся. Прощанье. Слезы. Не по господам, конечно, а по своим заводским парням, что взял барин за границу.

Проводили. Одни со слезой пошли домой, другие от радости песни запели.

Опять управитель остался на заводе один хозяйничать: грабь, сколь влезет. Сам себе воевода. Сам и начальник.

Как на таких больших радостях не задать пир. Утром господ проводили, а вечером пир учинили. Не где-нибудь, а в господском доме. Все свечи сожгли, в нескольких местах пол проломили – вот как плясали. Поп из Каслей свой крест потерял, щегерь осетрины объелся, а старший надзиратель с медом бокальчик глотнул – в утробу отправил.

А песни кричали, не пели, в Кашеной деревне младенцы ревом ревели от страха, а старики в церковь бросились, звонаря будить стали.

– Конец мира пришел. Светопреставление началось, – вопили старухи.

Вот это пир. На всю округу слышно было.

Три дня и три ночи гуляло начальство в заводе и опомнилось. Опомнились и хватились француза, а от него только смычок остался.

Матвей и Ефимка мешкать не стали. Молча друга в путь собрали. Загодя все для долгого пути приготовили. В крестьянскую одежду Пьера обрядили, на плечи котомку надели и втроем в Урал пошли. До большой дороги, где людно, Матвей повел, а Ефимка до ближней росстани. Обоим через Урал нельзя было пойти – наветки падут, подозренье. Куда, мол, оба ушли-запропали?

У трех дремучих сосен три дороги сходились, на вершине Маркова камня. Тут, значит, росстань и была. Лес стеной. Горы одна на другой. Глухие места. Медведя и то редко встретишь.

Подошли. Стал прощаться с другом Ефим, обнялись, как товарищи. У обоих слеза на глаз накатилась. Хотел было Пьер дальше пойти, да опнулся немного, а Ефимка той порой из-за пазухи двух голубей достал и ему подал:

– Вот вам от нас подаренье – один мой из хрусталя, а живой Соколок от обоих.

Обнял Пьер Ефима, по-русски спасибо сказал и зашагал молча с Матвеем…

За Уралом у края дороги проезжей расстался Пьер и с Матвеем.

Матвей ему тайное слово сказал, будто ключ от дверей передал. В любом селе или городишке с этим словом в каждую избу пускали.

Матвей Пьеру еще два самоцветных драгоценных камня в руки подал: «Поминай, мол, друзей». Крепко обнялись, и пошел Пьер на свороток пути, а Матвей зашагал обратно, в курени.

А управитель дал встряску всем за Пьера, кому и не следовало, вдогонку отправил людей.

На том и кончил. Недосуг ему было. Три года остерегался, барской казны не трогал. А тут только время пришло, до француза ли ему было.

А Соломирский в Париже давно мысль затаил: «Все заводы в Сысерти под свою руку забрать, от казны отобрать. А как? Кого купить? Кому взятку дать?»

На его хотенье, в Париже болтался какой-то великий князь из близкой родни царского рода. Вот и придумал купить этого князя, подарки ему сделать.

Понесся барский гонец в завод, строгое господское приказание вез: «По получению сей бумаги доставить в Париж лучшее уменье заводских людишек. В ответе за отбор и представление сам управитель».

Дальше следовала допись: «Для поделок самоцветов не жалеть. Заводским мастерам за редкость поделки вольную посулить, через полгода отказать – дабы за непригодностью изделья».

У церкви народу после обедни! Управитель барскую грамоту читал. Немало народу обзарилось на посулы господские – каждому хотелось вольную получить.

Поверил барской бумажонке и Ефимка. Такого голубка из хрусталя смастерил – одно загляденье. Рот раскрыл от удивления сам управитель, получив в главной конторе от Ефимки голубя.

Два огромных сундука, кованных железом, с поделками заводских умельцев с охраной большой, были отправлены в Париж. На первой паре в огромном рыдване выехал сам управитель.

Мерили люди версты в пути, а как приехали, не успели коням дать обсохнуть, а с себя грязь отскрести, да в себя прийти в незнакомом месте, как Соломирский гостей созвал, князя пригласил со всеми его прихлебателями.

Накануне званого вечера никто ночью не спал. Все готовились: на огромных столах, на пунцовом и белом бархате разложили дары уральской земли – самоцветы один другого краше.

Ласково мерцали они, привораживали.

На особицу, у стены на малиновом бархате, на ветке золотой, посадили Ефимкина голубка. Каждый огонек свечи в нем сотней огней отражался, оттого он не хрустальным казался, а драгоценным алмазом горел. Переливался. Да не просто алмазом – сердце рубиновое в голубке будто живое билось. Нашел Ефимка секрет, как грань положить на рубин, – оттого он живым казался.

Наступил вечер. Весь господский дом огнями сиял. Гордо ходил Соломирский по залам, ожидая гостей.

Приехали гости. Пожаловал и сам князь. Ходят гости по залам и удивляются: из целого камня мрамора и малахита колонны везде наставлены. Большущие вазы с резьбой и позолотой, подсвечники в три аршина вышиной всюду стоят. Перед гостями лакеи раскрыли двери белого зала.

Первыми вошли князь с Соломирский, а за ними гости хлынули. Охают, ахают, все восхищаются. Подошел князь с хозяином к голубю, хотел в руки взять, да Соломирский опередил – угодить старался, лакейство проявил. Схватил он голубка, хотел открыть рот для приветствия и князю вручить, взглянул на руку, а на ней вместо Ефимкина голубка, что накануне алмазом сверкал (своими глазами видал), простое стекло на руке лежало.

– Ай! Ой! – крикнул и тут же возле ног князя упал. Поднялся шум. Гости вмиг поразъехались, а от стеклянного голубка только одни осколки остались.

Когда же барин в себя пришел – начал кричать, пеной брызгать, от злости задыхаться, а потом за приказание взялся. Составлял, опять кричал и в конце концов написал: «Управителю немедля ехать в завод, мастера, что адские игрушки делает и колдовские шутки выкидывает, – живым взять и закопать в гору. Навечно».

Во всем обвинил он Ефимку. А это все подстроил тот, кто Пьеру табакерку подложил. Управитель свои выгоды соблюдал. «Ежели будет скандал, то мигом отправит меня граф на Урал, чтоб виноватых схватить», – думал управитель. И опять без ума заметался. Вызвал кучера-силача Кольшу Поздеева. Дал трешню – в одну ночь коней приготовить, всех к дороге собрать и наутро, благословясь, выехать.

– Куда, ваше степенство, отъезжаем? – завел было речь Кольша. Любил говорить парень, да управитель так грозно зарычал, что у Кольши от страха под ложечкой засосало. Он задком, задком и из глаз управителя скрылся.

Успел управитель Ефимкина голубка продать за большущие деньги, да еще полтинничек заплатить гранильщику в Париже за поделку голубка из стекла. И выехал в завод для исполнения графского приказания.

Старший лакей Митрич с малолетства был возле барина, с годами силу приобрел, стал степенным, но господ не любил.

Все слышал он, как барин про Ефимку кричал, видел, как приказание свое сочинял. Не по себе стало ему.

Для виду старик занемог, отпросился у лекаря (он возле барина сидел и пиявки ему на загривок ставил) на рынок сходить, корешков от ломоты купить. Лекарь не стал держать, и Митрич мигом собрался. Окольным путем добрался до дома, где жил Пьер.

Еще на Урале старик слыхал про Пьера: «Обходительный барин, не то, что наши долдоны. Пойдет наш барин, борони бог, так и норовит задеть, а этот завсегда ласковое слово скажет». И за песни Митрич Пьера сильно уважал и другим в пример ставил.

Знал старик о дружбе Пьера с Ефимкой. Хоть стороной, но слыхал старый про бегство Пьера с завода, а как в Париж с господами приехал, от дворовых добрую весть услыхал, будто добрался Пьер до дома родного и безбедно зажил – школу открыл на Матвеев подарок. В радость учителю пошли камешки с Урала.

Добрался Митрич до Пьера – казачок Оська довел, не раз парнишка к Пьеру на голубков родных поглядеть бегал, будто Урал видел парень в Париже.

Все рассказал Митрич Пьеру. Главное, о беде с хрусталем, о приказе барском.

Что придумать? Как другу помочь, из беды выручить парня?

Проводил Пьер гостя и задумался.

Сидит и горюет, а сам на голубей смотрит, будто Ефимку видит.

Думал, думал он и решил бумагу послать с Соколком: «Может, и долетит. Голубь – птица умная». Подумал, да так и сделал.

Ночью все заготовил: написал писульку, вложил в кольцо, надел его на голубя и ранним утром, когда еще город спал, птицу выпустил.

Покружил, покружил голубь над домом и полетел на восток, где заря – утро загоралось, солнце поднималось…

Не зря говорят, что голубь – птица верная. Долетел Соколок до Урала. В дальней дороге устал, оголодал. У самого порога избы в куренях упал, а друзей выручил.

Хоть по складам, да разобрали Матвей с Ефимом послание Пьера.

К утру собрался Ефимка. Котомку на плечи надел. Поклонился в ноги Матвею и, когда чуть-чуть забрезжил на востоке рассвет, в дальний путь – в неведомый край отправился.

В Сибирь шел не один – на тракту его поджидало еще трое беглых из Каслей. Веселей и смелей было шагать ватагой, землю мерить, в Колывань добираться.

– С богом идите, – Матвей им сказал, – тракта держитесь. Народ в Сибирь идет. Варнаков сторонитесь, с верным народом дойдете!

– Прощай, дядя Матвей, прощай, – напоследок Ефимка Матвею сказал.

Долго, долго глядел им вслед Матвей, будто видел зауральскую степь, по которой шел его названый сын.

Много лет прошло с той поры, когда Ефим в Сибирь ушел.

Говорят, леса как моря – только гуляет там не волна, а ветер и людская молва.

Докатилась молва с Алтая далекого до наших гор, до завода.

Доброй славы добивался Ефим в Сибири широкой, хоть и в дальнем краю, да ставшим близким, родным и ему и его детям.

Умение уральских каменных дел мастеров многим товарищам он в Колывани отдал.

Только, говорят, никогда больше из хрусталя голубей не делал. Не хотел бередить память о верном друге.

Про Матвея тоже молва долго в народе бродила, будто он с куреней ушел. А куда – неизвестно. Одни говорили в Петербург подался – стал работать на гранильной фабрике. Кто – будто видел его в Екатеринбурге тоже на фабрике, молодежь учил мастерству и умению, как камень гранить да самоцветы видеть в земле… Кто знает.

Может, и правда. Много ведь умельцев отменных работало в Екатеринбурге и в Петербурге – лучшие мастера были.

Про Пьера вести такие доходили на завод, будто долгие годы Ефимкина голубя он хранил и внукам заветку оставил – беречь эту птицу как самую крепкую память о верном друге – уральском умельце Ефиме Печерском…

СКАЗАНИЕ О ВАХРУШКИНОМ СЧАСТЬЕ

Откуда и как объявился Вахрушкин отец в станице Степной, что под самым Уральским хребтом притулилась, как говорят, одним концом в горы уперлась, а другим в степи очутилась, неведомо было станичным. Да и не шибко народ дознавался. Редко такой разговор велся, а ежели и был, то скоро забывался.

Только бай и купец друг перед дружкой гордились: «Мой род старинный – от самого Бату-хана ведется». И все это для того, чтобы важности себе придать.

Но народ тоже не дурак был, не скоро обманешь. Люди и в станицах и на заводах между собой не молчали, всю правду-матку говорили и про баев, и про купцов, и про заводчиков. Кто из них и как капиталы нажил? Кто и как над простым народом измывался?

– Наши-то корешки работных заводских и простого люда из светлых родников пошли, не то, что господские – в мутной воде ростки пустили. Говорил народ: про лиходейство-то свое помалкивают купцы, а посчитать да начать сказывать, в пудовую книгу не записать…

Станичные мужики были сильными, крепкими землепроходцами. Но когда приписали они в станицу Егора с ватагой его сыновей, подивились, глядя на них. «Где только такие силачи уродились? Один к одному, а красоты – хоть с каждого картину пиши».

Больше же других – на отличку – был Вахрушка. Годами самый малый, а ростом выше всех мужиков, силой – бывалых силачей обгонял. Играючи пять пудов поднимал. Когда же вырос, в парнях стал ходить, совсем залюбовались им все. Девки – его красотой, сверстники – мужеством, старики – за приветливость, а мужики в годах – за степенность. Заведовали станичные Егору за сыновей: за Маркушку старшего, за Перфишку среднего, за Евстигнея, за Гордея и Вахромея.

– Добрые казаки будут, – говорили станичники, с охотой приписывая Егора в казаки. Только шутя добавляли: – Видать, мудреный был поп, когда имена парням давал, купая их в холодной водице купели.

Не дознались в станице, а может, с умыслом не дознавались, откуда Егор бежал, а любопытно было бы послушать, какая тропа мужика за Урал привела…

Прадед Егора в «крепость» к каким-то графам, то ли Запольским, то ли Яснопольским, угадал. В расшитых камзолах господа ходили, спали на пуховиках, ели на серебре и в золото наряжались.

Говорят, кто на серебре ест, тот долговеким бывает. Не одну сотню лет этим Яснопольским вельможам серебро помогало. Пауками из крестьян, словно из мух, соками питались. Только, видать, господская кровь от бочек выпитого вина да разгула пьяного, а больше всего от безделья долгого застоялась. Ленивей в жилах побежала, а потом так разжижела, что весь Яснопольский род на убыль пошел. Тут-то и принялись они пуще прежнего на крепостных зло свое вымещать. Не жизнь у крепостных была, а мука мученская. Стоном стонал крепостной люд. Вот тогда-то и случилось горе с Егором.

Один из последних графов, проезжая мимо покосов, увидал рослую, статную красавицу из красавиц Арину, мать Вахрушки. Приказал он Арине явиться в барский дом, прислуживать самому графу. Часто ведь так бывало.

Почернело на сердце у Егора от такой вести, затуманились и сыновья. И решилась Арина тогда на последний шаг. Бежать – куда глаза глядят. Страшно ей было выполнять волю барскую. Дала знать мужу, чтобы ребят собрал и сам был готов, как подаст она знак из господского дома. Стал ждать Егор этого знака, для вида усердней принялся работать. Кузнецом он с малых лет работал и был не из последних.

А с Ариной в это время в господском доме вот такое дело приключилось: приказали ей надеть шелковый косоклинный сарафан и таким же платком покрыть голову. Дали бусы и сережки с бирюзой – одним словом, весь убор для женской красоты, который всегда доставали из большущего сундука, стоявшего в особой светелке, где, как говорят, приготовляли человеческую красоту для услад господских. Вот тут и решилась Арина на побег. Дескать, выберу время, когда все уйдут ненадолго, спрячусь в сундук, он ведь все время открытым стоит, выжду минуту и ночью уйду.

Как надумала, так и сделала. Чем больше время шло, тем сильней суетились слуги в доме. Соседние господа подъезжали, своих крепостных красавиц и собак везли – на показ друг дружке.

И пока на конном дворе господа смотрели собак, а в большой людской людей меняли, покупали и продавали, Арина крутилась возле светелки, а как увидала – никого нет, улучила минутку, открыла сундук и зарылась в рваном тряпье, положив на самый верх, как было, кокошники и уборы. Тихонько прикрыла за собой крышку и стала ночи ждать. Не знала она, сколько пролежала в сундуке, только вдруг услыхала, как кто-то тихонько над ней крышку приоткрыл и скореючи снова захлопнул, повернул ключ в замке, и опять тихо в светелке стало.

Был это господский приказчик. Давно он пристрастился воровать господское добро. Так и в этот вечер поступил. Под шумок выкрал кокошник, жемчугами расшитый, в остальном тряпье рыться не стал, закрыл сундук, вынул ключ и был таков. «Найди попробуй, – думал он про себя, когда в светелке столько народу перебывало». Потом отряхнулся, принял важный вид, как полагалось, и занялся своим делом.

Никто не слыхал, как стонала Арина в сундуке; только когда хватились ее звать на смотрины в людскую, как в землю провалилась она. Пытали Егора и всю родню, но и те не повинились. Да и в чем было виниться? Сам Егор сходил с ума, в догадках теряясь, куда жена подевалась.

Будто овечка предыконная, потухла жизнь его жены Арины… Так люди говорили. Только вскоре стали люди замечать, что в светелке, где девок наряжали, из сундука тяжелый дух пошел. Открыли его, выбросили всю рухлядь и на мертвую Арину натакались…

Молчал Егор, когда мертвую Арину увидал. Кончилась для него краса, от которой, как говорится, веселеет ум, теплеет сердце. И решился он на страшное дело – петуха господам пустить и в бега податься.

Как решил, так и сделал. Вперед себя сынов в путь отправил, добрые люди помогли, а когда графские владения запылали, вскочил и он на коня, сыновей догнал. Пока тушили да кричали, Егор был уже далеко. Его верные дружки графским егерям другую тропу показали, по которой якобы Егор бежал. Одним словом, так и ушел мужик.

А когда через Урал перешел и в станице Степной осел вместе с сыновьями, то и прижился, стал работать кузнецом. Такое мастерство всегда спрос находило. Только трудно ему было одному ребят растить, а тут, как на Егорову беду, весна наступила. Каждая травинка поднялась. Каждая сосенка в бору помолодела, заискрились золотинки на реке, зашумели ветры на горах.

После Петрова дня жениться он задумал. Нелегко было ему выбрать себе невесту, коли в жизни уже желанная была, да и кто обзарится на такую ораву: шесть мужиков – ни как-нибудь. Надо и постирать и накормить.

Так и получилось: не любовь со станичной родней, а сваха породнила. Казачка немолодая была, зато из богатеньких угадала. Стал Егор жить с одной, а вспоминать о другой – о покойнице Арине, да и характер у новой жены, что кривое полено оказался – ни в какую поленницу не уложить. Сыновья мачеху терпеть не стали, по заводам и степи разошлись – кречетами разлетелись, а Вахрушка к баю в пастухи угодил.

Раза два приходил он к отцу, да скореючи в степь ворочался, оттого что жизнь у отца, как придорожный подожженный пень, началась: не горит и не гаснет. Семнадцатый год уже парню пошел, понимать все стал, что к чему. Когда же пришлось Вахрушке с табунами скота в Урал пойти, не вздохнул и не охнул. Так и ушел в горы пастухом байским.

Далеко в горах было селение, куда скот пригнали. Не считал Вахрушка, сколько было у хозяина скота, да и зачем было ему считать! А вот сколько было пастухов, таких же бездомных, каким был и сам, это Вахрушка хорошо знал. С одним из пастухов подружился Вахрушка. Пастуха Гасаном звали. Такой же молчаливый, как и Вахрушка был. Не зубоскал, стариков не обижал, зря не задирался. В степи храбрым был и пастухов в беде не оставлял и больше всего на свете любил сказки говорить. Много их он знал. Откуда, что и бралось у него? Слова как у мудреца, хотя по годам однолеток с Вахрушкой. Любил Вахрушка Гасана слушать. Особенно летом, в ночном, в степи. Говорил Гасан про то, что виделось ему, – про звезды и ковыль, про ветер и горы, как великаны. Он говорил и про свою сестру – девушку Мухасану и далекую Бухару.

Как-то раз зимой чуть не замерз в степи Гасан в своем стареньком бешмете и худых обутках. Спас его Вахрушка от верной смерти и вместе с Гасановой сестрой выходил его. После этого совсем Гасан к Вахрушке привязался. Братом стал называть его. Вахрушка дал другу с себя на волчьем меху ягу и теплые обутки. В шапке из лис и в яге совсем стал походить Гасан на друга. Значит, верно говорится, что доброму человеку, каким был Вахрушка, и чужая беда к сердцу.

Вместе с теплом очага Гасановой юрты, куда зачастил Вахрушка, вошла в его сердце сестра друга – Мухасана. Не из красавиц она была, хотя и стройна и нежна, словно молодая елочка у плетня, и с глазами, в которых ночь гостила. Мухасана и в простой одежде без уборов богатых и без яркого платка для Вахрушки желанной была. А больше всего полюбил Вахрушка Мухасану за тихий нрав. Тихая вода, говорят, и крутые подмывает берега. Не подмыла, а просто смыла у Вахрушки тоску Мухасанина любовь. Повеселел он, запело его сердце, словно солнышко вошло в него, а вместе с ним и счастье. Только шибко оно коротким было. Злым осенним ветром разметало горе по горам и по степи его недолговекое счастье.

В тот год на диво жарким лето оказалось. Ни единой дождинки не выпало на землю. Стал от голода народ умирать, глазами маяться. Загноятся они у человека, погноят, погноят и ослепнут. За этой бедой – новая, большим валом в непогоду черная смерть пошла по степям и сопкам гулять. Целыми аулами и деревнями вымирал народ. Пришел мор и к Мухасане, Вахрушке и Гасану.

Первым заскудался Вахрушка. Стал он маяться глазами. Будто пеленой из колючек их закрыло. Затревожился Гасан и Мухасана. Разными снадобьями принялись они его выхаживать. Но со степных просторов все больше и больше раскаленный ветер проносился. Приказал бай всем пастухам сняться с места и скот весь увести в горы. Так больным и сел на коня Вахрушка, и если бы не Гасан, совсем бы пришлось худо парню.

Заплакала Мухасана, проводив брата и Вахрушку. При них бодрилась, а как пыль улеглась за табунами, будто оборвалось в ее груди сердце. Жалко ей стало Вахрушку. Смола не смола, а прикипело. Не оторвать, не вырезать. «Как помочь ему, чтобы не ослеп?» – думала она про себя, сидя у юрты. И вдруг раз увидала, как прямо к ней старуха шла. Подошла бабка и спросила:

– Не знаешь ли, девушка, пастуха, Вахрамеем прозывают?

– А зачем он тебе, бабка? – на родном для Вахрушки языке спросила Мухасана.

Научилась она от Вахрушки и от других поселенцев русскую речь понимать. Немало русских кругом селилось. В такой же жили бедности, как и башкиры, оттого не гнушались друг друга. В добрые дни вместе на круг ходили, не оглядываясь на стариков, ворчавших, как всегда, на своеволие молодых.

– Я поклон ему от отца принесла, – сказала старуха, вытирая пот кончиком платка с лица, изрезанного морщинами.

Обрадовалась Мухасана. Обцеловала эти бабкины морщины, только когда целовала, то показалось Мухасане, что от старухиной кожи холодком несет. Но не до этого девушке было. Дорогой гостьей повела она ее в юрту. Усадила на самую толстую кошму, свежим напоила кумысом, баранины принесла. И опять, когда наелась старуха и скинула с головы платок, пуще прежнего удивилась Мухасана: у старухи, как у молодой, толстая коса венком на голове лежала. В диковинку была девушке и одежа на старухе: старушечий сарафан до полу зеленым светом отдавал и платок был тоже сзелена, и на нем при солнце какие-то диковинные цветы зелеными огоньками блестели.

И снова ни к чему это все было для Мухасаны, оттого что гостья так складно говорила, а главное, все знала про ее, Мухасанину, любовь к Вахрушке и про то, что он глазами страдает и шибко ей, Мухасане, его жалко, а чем помочь ему, она не знает.

– Ты, девка, не тоскуй о парне и о глазах его, не он один хворает – всем надо помогать. Вымрет так весь народ в аулах и в станицах, – говорила бабка Мухасане. – А вот за то, что ты верна на слове, помогу я тебе, – сказала бабка, доставая из котомки какой-то камешек.

– В каком, бабка, слове? – спросила Мухасана старуху.

– В том, девушка, слове, что ты себе дала, помочь человеку в горе. Дала и не отступаешь. Отступается, милая, тот, кто как червяк живет. У такого и смерть-то как у червяка бывает: кто хочет, тот и задавит.

И, вздохнув почему-то, бабка подала Мухасане камень, такой серенький на вид.

– В этом камне большая сила, – опять сказала бабка. – Вот погляди.

И она положила на ладонь камень так, что он вдруг загорелся голубым светом, три зарубинки на нем будто почернели.

– Теперь бери коня, – приказала бабка. – Скачи день, другой. Как покажется тебе гора, словно кто ее ножом срезал, остановись. Погляди на срез возле земли и ищи такое место в граните, чтобы камень этот вошел. То и будет вход. Не гляди, что он малый – бурундуку не проскочить. Это только ключ, лишь бы зарубки подошли, дальше большой будет вход.

Живо собралась Мухасана, надела Гасанову одежду конника-джигита, а пока собиралась, спросила бабку:

– Бабушка! А ты сама кто будешь, откуда все ты знаешь про меня и Вахрушку?

– О! Милая! Проживешь на свете, сколько я прожила, не то узнаешь! К тому же не подумай, не шайтанова я жена, молний и грома я не посылаю, не отвожу мор от скота и не заманиваю людей в болота!

– Тогда скажи все же, кто ты? – вновь спросила Мухасана.

– Ну ежели ты так хочешь про меня узнать, так послушай. Я стерегу богатства гор и лесов. Рожденная в горах, я знаю все их тайны, где золото лежит, где горы самоцветов, где родники живой воды и дворцы из хрусталя.

Ничего не поняла Мухасана в словах старухи, а та все продолжала:

– Вложишь камень во вход малый, только не забудь, чтобы зарубки были к солнцу, и откроется гора. В ней ты увидишь дорожку прямо к дворцу. Из хрусталя он весь будет. Не бойся, что он сияет и режет глаза, руками человека он сделан, значит, по силе было глядеть людям на хрусталь, когда из целой глыбы вытачивали дворец. Поднимись на крыльцо, открой серебряную дверь, входи в светелку, тоже всю из хрусталя и серебра. Посередке стоит хрустальный стол, а на нем сидит серебряная птица-сокол. Не простая это птица. В каждом ее пере запрятано счастье. – И помолчав, старуха еще строже сказала: – Помни, Мухасана! Как нет воды в камне, а у утки молока, так нет и у тарханов и баев жалости к народу, вот и украли они счастье у людей. Спрятали птицу-сокола с перьями из счастья баи далеко в пещеру, чтобы люди не нашли. Только спрятали так, что и сами заблудились. Сроду им дорогу к птице-соколу с перьями из счастья не найти.

– Бабушка! Уж шибко мудро ты говоришь, понять мне тебя трудно. Лучше скажи, что мне делать дальше? – прервала Мухасана бабку.

– Подойди ты к птице ближе, как зайдешь в светелку, поклонись пониже и о горе своем ей расскажи. Попроси у нее перо счастья, чтобы Вахрушке помочь и всем людям. От черной лихоманки найти спасение. Когда возьмешь перо, вновь скачи в пустынные, дикие места, там и найдешь огонь счастья. Глубоко в земле хранится он.

Сказала старуха так и поднялась с места. И уже у самого порога еще раз повторила:

– Не забудь же: на нашей земле так много несчастных, что если ты хоть небольшое опасение от смерти принесешь и горсть людей спасешь, это будет радость для людских сердец.

Сказала и ушла, как не бывала.

Какая сказка без волшебства бывает? Сказка есть сказка, а потому все, как старуха говорила, так и получилось у Мухасаны. Только когда хрустальный дворец увидала и в нем нашла птицу-сокола и рассказала ей про свое и Вахрушкино горе, забыла Мухасана о наказе бабки. Растерялась, увидав серебряные крылья птицы и лучезарную корону перьев на ее голове.

Выдернул клювом сокол из крыла перо и сказал в ответ Мухасане:

– Видать, старуха, что у тебя была, и вправду стареть стала!

Но его прервала Мухасана, насмелилась его спросить:

– Скажи мне, сокол, кто она – старуха-вещунья, что ли?

– А разве ты сама не догадалась? – ответил сокол: – Горная хозяйка и богатств лесных владычица она. Видать, тебя пожалела, вот и дала камень-ключ ко мне.

Вспомнила Мухасана сказки про владычицу лесов и гор хозяйку, но некогда было ей думать о ней, о старухе-девке, а потому поклонилась она соколу – птице счастья – и снова в дальний путь понеслась.