Текст книги "Поют камни"

Автор книги: Серафима Власова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 7 страниц)

Поют камни

О СКАЗАХ СЕРАФИМЫ КОНСТАНТИНОВНЫ ВЛАСОВОЙ

В жизни человека иногда бывают моменты, которые как бы заново определяют его призвание. Так произошло в судьбе Серафимы Константиновны Власовой. В зрелые годы, когда позади остались боевая комсомольская юность, гражданская война, напряженный учительский труд и партийная работа в различных городах Сибири и Урала, перед ней вдруг открылись новые горизонты…

Однажды Серафима Константиновна встретилась с писателем А. А. Фадеевым. Эта встреча помогла ей стать литератором, заставила поверить в свои силы.

В Челябинске в 1955 году она написала первый свой сказ. Затем в 1957 году вышла и первая книжка «Уральские сказы».

Имя Власовой широко известно теперь на Урале и за его пределами. Ее книги – «Голубая жемчужина», «Сугомакская легенда» и «Сказание о Щелкане и Сулее» – привлекли внимание читателя.

По своему содержанию сказы Власовой близки знаменитым бажовским рассказам из «Малахитовой шкатулки». Главное в них – судьба простого человека в старое, дореволюционное время. Трагически окрашенные песенной грустью легенды о страшных временах царизма, когда народ одинаково страдал от русских заводчиков и местных баев, оттеняют радость сегодняшней жизни, рассказ о которой ведется уже не в легендарном, а реалистическом плане.

Чаще всего сказы Власовой строятся по такому плану: автор наблюдает сцену из современной жизни, например, видит, как канашские ковровщицы ткут свои замечательные ковры-полотна («Золотая шерстинка»), как на одном из приисков празднуют свадьбу («Зеленая ящерка»). Эти картины вызывают в памяти другие времена: в поэтический рассказ о современности органически вплетается предание или легенда о былом.

Канашские ковровщицы оживили в памяти писательницы легенду о несчастной доле талантливой мастерицы-художницы Лабы и ее иноплеменной подруги Амины, погубленной жестокими мурзами. Анискин камень – александрит, блеснувший на шее невесты из сказа «Зеленая ящерка», – напомнил предание о карабашских старателях, открывших богатейшую золотую жилу и умерших в нищете. Встреча с героиней труда Мухасаной Нурихметовой, прошедшей вместе со своей бригадой весь путь газопровода от Бухары до Урала, напомнила старую сказку про голубой огонь, который в прежние времена давал людям счастье («Сказание о Вахрушкином счастье»).

И так в каждом сказе: сегодняшний день ставится рядом со вчерашним, что заставляет читателя, особенно молодого, лучше осознать и оценить завоевания Великого Октября. Эта идея выражается автором не прямолинейно, навязчиво, а с подлинным художественным тактом.

Самое интересное в сказах Власовой – это их герои. Главное место среди них занимают борцы за народное счастье и прославленные уральские мастера-умельцы: гранильщики, кузнецы, литейщики, ковровщицы и др.

Внимание читателя привлечет, конечно, образ атамана Грязнова, верного помощника Пугачева (сказ «Зузелка»). Об этом герое крестьянской войны на Урале мало кто знает, а между тем Емельян Пугачев доверял ему самые ответственные операции. Так, например, крепость Челяба была отвоевана у царских войск отрядом Грязнова.

Наряду с историческими лицами в сказах С. К. Власовой действуют вымышленные герои, в которых воплощены лучшие черты русского народа: свободолюбие, мужество, духовная и физическая сила. Таков Радион, смело вставший на защиту прав человека («Габиевка»). Таков и Самсонка («Дунькин сундук») – народный заступник, мститель, который еще не знал верных путей к освобождению, но хорошо понимал, что дальше так жить невозможно.

Герои Власовой – дети своего времени. Хотя на них и лежит печать романтизированной фантастики, обусловленной законами сказового жанра, они исторически правдивы, наделены как сильными, так и слабыми сторонами, присущими рабочему люду восемнадцатого и девятнадцатого веков. Классовый протест у них часто принимает форму или индивидуальной мести, стихийного бунтарства, или поисков неведомой страны, где все люди счастливы. Запечатлены и более зрелые формы классовой борьбы.

В «Сказании о Вахрушкином счастье» герой, добыв при помощи волшебного пера счастье для себя и своей подруги, тут же отказывается от него, ибо не может быть счастья для двоих, когда весь народ вокруг страдает от бедности и неволи.

В новом сборнике «Поют камни» Серафима Константиновна продолжает тему, очень характерную для ее творчества, – тему дружбы русского, татарского и башкирского народов. Эта дружба возникла не сразу и не вдруг, она постепенно выковывалась в огне классовых боев. Поэтому почти во всех сказах, где рисуется русский герой, народный заступник, рядом с ним живет и борется его названый брат – башкир или татарин: Касьян и Зузелка, Радион и Габий, Вахрушка и Мухасана, Ольга и Амина и т. д.

Сказы Власовой, рассказывающие о далеком прошлом, полны ужасов: хозяйка завода Турчаниниха заставляет работницу, только что родившую сына, кормить грудью щенят («Габиевка»). Крепостная женщина Арина, спасаясь от грязных ухаживаний барина, заживо хоронит себя в сундуке («Сказание о Вахрушкином счастье»). Но и в этих и подобных им описаниях нет сказочного преувеличения: такова была жизнь! К тому же все эти жуткие картины – только фон, на котором ярко и рельефно выступают героические фигуры народа. Впечатление от рассказов Власовой не угнетающее, а жизнерадостное, светлое. Почему так получается? Потому что сказительница оптимистически смотрит на историю. Она сумела показать, что каторжный труд и издевательства не сломили волю народа и не иссушили его душу.

Отсюда одна из излюбленных тем С. К. Власовой – тема творческих возможностей рабочего человека. В новом сборнике эта тема получает свое развитие в образах канашских ковровщиц («Золотая шерстинка»), каслинских мастеров художественного литья («Васяткин сапожок»), в образе легендарного богатыря-кузнеца Арала («Поют камни»). Картина величественной борьбы неба с землей (когда в ореоле молний на вершине горы стоит Арал, как господин вселенной, и восклицает: «Есть ли в горах жив-человек?») потрясает своим символическим звучанием: хозяин земли – простой человек, такой, как кузнец Арал.

Часто спрашивают: откуда Серафима Константиновна берет сюжеты и образы для своих сказов? И что такое ее сказы вообще – просто ли плод ее фантазии, или обработанные фольклорные тексты?

В первых сборниках, например в книге «Голубая жемчужина», встречаются обычные произведения народной поэзии – легенды, сказки, предания. Однако и в этом сборнике и, особенно, в последующих мы имеем дело, в основном, с творчеством самой Серафимы Константиновны. А ее творчество вырастает на богатой почве русского, татарского и башкирского фольклора. Она не собирательница народной поэзии, а писательница. Но писательница особого склада. Ее стихия – мир народных легенд и сказаний. Прожив много лет среди героев будущих произведений, она всем своим существом усвоила поэтические традиции народа – его фантазию, его язык, его думы и чаяния. С детства она слышала и горячо воспринимала рассказы о Полозе, об Огневице, о чудесных зеленых ящерках, о Марьином корне, о Пугачеве и Салавате Юлаеве, о мастерах-умельцах.

Мы побывали в местах, где собирала материал для своих сказов Серафима Константиновна – в Миассе, Тургояке, Кыштыме, Тютьнярах и др. Каждый старожил знает про ее героев, охотно рассказывает про Огневицу, про Марьин корень, объясняет названия «Увильды», «Сугомак», «Дунькин сундук», «Самсонов камень», «Золотой азямчик», помнит злодеяния уральских «миллионщиков».

Но все эти мотивы находятся, так сказать, в рассыпанном виде, в форме живой традиции. Нужна богатейшая фантазия, чтобы все это привести в систему, объединить сюжетом, подчинить определенной поэтической идее. С этой задачей С. К. Власова успешно справляется.

Все сказы, вошедшие в настоящий сборник, имеют фольклорные источники. «Сказание о Вахрушкином счастье» основано на часто встречающемся сказочном мотиве о трех подземных царствах и о целительных свойствах птичьего пера. Сказ «Поют камни» навеян местными легендами о «шайтановом городище» и о происхождении «каменных сапогов», что стоят за Юрмой. Сказ «Зузелка» открывается преданием: «Есть немало на Урале гор и горушек, хребтов и речушек, про которые в старину люди сказы сложили. К примеру сказать, есть на одном крутом берегу реки Белой большой обрыв, а на нем камень, как есть огромный стул с подлокотниками. И стоит этот стул с давних-предавних времен. Старики уверяют, будто на нем сам Емельян Пугачев сидел…»

«Зеленая ящерка» – это вариант знаменитого сюжета о полозе, указывающем герою золотую жилу…

Выше мы сказали, что Серафима Константиновна собирала материалы для своих сказов. Правильней сказать: не собирала, а впитывала, и не «материалы», а душу народной поэзии. Память у сказительницы живая, цепкая. Порой легенда, услышанная еще в детстве и, казалось, забытая, неожиданно приходит на ум и всегда кстати.

Фразеология Власовой – это фразеология народа, это вязь ярких и точных поговорок, пословиц, сравнений. Говоря о тяжелом труде старателей в старину, она пишет: «Клим, выходит, по пословице жил: «Золото моем, а голосом воем». Или еще про таких невезучих сказывали: «Золото намыл, а у ковшика дыра» («Зеленая ящерка»). Противопоставляет рабочих капиталистам-заводчикам: «Наши-то, простого люда корешки, из светлых родников пошли, не то, что господские – в мутной воде ростки пустили («Сказание о Вахрушкином счастье»). Там же: «Характер у новой жены, что кривое полено оказался – ни в какую поленницу не уложить».

Серафима Константиновна считает, что, собственно, ею придумано немного. Она сравнивает свое творчество с работой ковровщицы, соединяющей на полотне узоры, созданные за вековую историю народов.

– Чтобы писать сказы, – говорит она, – надо хорошо знать народ, его поэзию, безгранично любить свой край, ну и немножечко фантазии.

А. ЛАЗАРЕВ

ВАСЯТКИН САПОЖОК

Про наше каслинское литье да его мастеров, что своим умом и смекалкой до большого дела в литье доходили, как из чугуна не только сковородки отлить, а самонастоящие кружева сплести или такую красоту в поделке смастерить, что диво людей брало, – слава по всему миру давным-давно гуляет. К примеру сказать, ежели конь с седоком отлит, то все как живое в литье. И седок-воин или просто наездник лихой – тоже будто живой человек. И шапка на нем, и бешмет, вглядись – и пуговки даже чернеют. Кудри из-под шапки на голове видны, и улыбочка на губах играет. Да что там кудри, если чугунный наездник от беды скачет, то весь он на своем чугунном коне точно встревожен чем-то. На лице не улыбка тогда, а забота видна. Об волшебниках же, что эти поделки отливают, легенды и сказки в народе живут…

Про Васяткин сапожок тоже не одна сказка сложена. Кто говорит, будто в революцию в таком сапожке парнишка Васятка в цеха тайные бумаги носил… От большевиков к рабочим были эти бумаги, на бои с хозяевами заводов рабочие поднимались. А рождение этого чугунного сапожка вот каково:

…В старое, престарое время в дремучих лесах на горах Уральских затерялся заводишко один – Каслинским его назвали. Жил в нем вместе с другими крепостными людьми и Михаил Торокин. Какой он был из себя, не донесло до нас время, а вот то, что он мастерко был отменный по чугуну – это известно давно.

Говорят, от деда он еще слыхал, как их весь род в кузнецах век коротал, на огненной работе горел. Все редкостные кинжалы ковали, а один в их Торокинском роду отменным кольчужником был. Вот куда их родовая-то уходила.

– Не проволоку тянул, – хвастал дед Михаилу, когда тот подрос да в цех угодил, душной низенький сарай с пристройками.

Любил Михаил слушать дедовы сказки про кольчужников в их роду. И про то, как дед говорил:

– Слава-то про кузнецов издалека ведется, чисто великаны кузнецы. Они тебе и кинжал откуют, и кольчужную рубаху оплетут. Только сноровку надо иметь большую.

Но не хитроумное кольчужное мастерство занимало Михаила, с другой думой он не расставался: не чугунок для щей или топор изладить, а настоящую поделку – вроде кречета в небе или подсвечник на столе. Не враз пришло умение к Михаилу, не сразу он модель орла вылепил, а потом и отлил по этой модели птицу и такую, что сам управитель принялся пот с макушки вытирать от радости при виде такого чуда. Это тебе не из глины или воска штучка, а из чугуна отлитая. Долговекая красота.

Покрыло время, как снегом запорошило, тайну мастерства и умения Михаила Торокина, как он первым в чугун жизнь вдохнул, как в его руках чугун человеческой силой заиграл и как его орлы и кречеты в полете – вот-вот улетят.

Большие деньги Демидовы загребали от уральского железа, немало получал доходов заводчик и от литья каслинского. Во дворцы каслинские поделки князьями и графами покупались, ну а Михаиловы – на особицу.

Год от года росло мастерство Михаила, только жизнь оставалась такой же голодной и тяжелой, какой она была у прадедов и дедов его. Известно, в крепости жили. Да и не по душе было Михаилу разных драконов лепить и русалок отливать, что приказывали хозяева. К другому его сердце тянуло – что кругом в жизни было. И хотел он это в чугуне на века показать.

И вот как-то раз занемог Михаил от работы, короткий век-то был в ту пору у работных. Ну жена, как полагалось, натопила печку в избе пожарче – дело зимой было, – залез Михаил на печку, укрылся тулупом покрепче и уснул. Сколько времени проспал, неведомо нам, только вдруг среди ночи проснулся. А ночь месяшная выдалась…

Проснулся Михаил, весь в поту лежит и по избе глазами шарит. Хорошо все видать. Тут полати, и на них сын и дочь спят. Тут жена у печки сидит, согнулась у каганца, лен теребит. На залавке чернеют модели новых поделок, приказчиков наряд: для господского дворца в самом Петербурге вылепить и отлить два чудища-льва, диковинных зверя с человечьим обличьем.

Не по душе эти поделки мастерку.

«Толи дело отлить коней на скаку. Как живые, они бы стали возле дворца», – думает Михаил, но не силен он пересилить своей думой хозяйскую прихоть.

Лежал-лежал Михаил так, думал и вдруг его взгляд на старые сапожишки сына упал. У порога они стояли. Низенькие, с петельками и заплатами на боках. Защемило сердце у Михаила, глядя на сапожишки.

Вся его горестная жизнь ровно в этих сапожишках вызвездилась, с ее нуждой, горем и болезнями. Закипело сердце у Михаила, и подумал он: «Погоди, Васятка, – так сына звали, – увековечу я нашу жизнь, всю ее в твоем сапожишке покажу». И показал.

Когда оздоровил, говорят, первым делом за сапожишко чугунный принялся. Отлил такой, как настоящий Васяткин сапожок. Низенький, весь в складочках, морщинках от долгой службы. Широконосый с тремя петельками: одна позади и двумя по бокам. Двумя здоровенными заплатками – одна на носке, а другая на голенище. Хорошо их видать, ведь отец сам их латал. Носок сапожка кверху поднялся, ну все как есть, и вправду, на сапоге.

Любовались люди поделкой, сразу признав Васяткин сапожок. Только приказчику не поглянулась. Кричать поднялся на Михаила, как увидал поделку. Дескать, что это за работа – насмешка одна? Увидят господа – борони бог! Разве дозволено с простого сапога украшение отливать, хоть и сделана она руками, как полагается?

Шумел, кричал приказчик за сапожок и строго-настрого запретил чугун на безделушки переводить, не поняв так всей красоты поделки, которая в точности все передала.

Думал Михаил отлить поделки о живых людях: как сено мужики из леса возят, как лихая тройка скачет по полю зимой, а за ней бегут вдогонку волки – уж совсем настигают. Только так и не довелось ему «лбом камень прошибить», любимые поделки сделать. Не хотел под плеть ложиться, да и сиротами сынов оставлять.

Много лет спустя его племянник, тоже Василий, когда уж в силу входил как мастер по чугуну, вынул из горки чугунный сапожок и задумался. Понял, какая думка была у дяди, когда тот лепил сапожишко. Понял и в цех взял поделку. Как есть повторил из чугуна сапожок и отдал его людям.

Не только поколения Торокиных и его внуков, но и умельцы Каслей Широковы и Вихляевы, Глуховы и Гилевы – все, все сумели правду про свою жизнь через чугун рассказать, а не только волшебных драконов отливать.

Тем и славится уменье каслинских мастеров, что своей живой кровинкой сумели чугун оживить, на века его сделать…

ЗОЛОТАЯ ШЕРСТИНКА

Шерстинка не паутинка – рви не порвешь, ежели крепко спряжена. А если за шерстинкой пойдешь, то непременно в Канаши придешь. В то самое место, где волшебные ковры ткут.

На первый взгляд неприметно село Канаши. Село как село, каких немало в нашем Зауралье. Нет в нем ни Тамерлановой башни, ни древних курганов, а вот слава о селе, пожалуй, будет подлинней самой длинной шерстинки, какая когда-либо спряжена была на земле. По всему свету о Канашах гуляет молва, и все из-за золотой шерстинки. И ведет она далеко-далеко, на перекрестки старинных караванных дорог, в те места, где рождалось древнее мастерство канашских ковровщиц.

Давным-давно, лет, впрочем, кто его знает, сколько их прошло… Кто говорит при Чингисхане, кто – при Тамерлане, а кто рассказывал, будто при Ермаке все приключилось. В те времена на месте села Канашей большое кочевье стояло. Кибитки в степи и даль неоглядная. Говорят, ежели от того кочевья за вечерней зарей пойдешь, то в горы упрешься, а вздумаешь на самом резвом коне скакать навстречу утру – у большой реки остановишься. Далеко в стороне от караванных путей стояло кочевье, только малая тропа-свороток вилась змейкой в степи.

Степь есть степь. Далеко видать. Не только курган одинокий, но и цепочку каравана верблюдов сразу заприметишь, когда он появится на пути.

Вот и, бывало, как увидят люди в кочевье караван, сразу опустеют кибитки. Все поспешат навстречу гостям. Отдых купцам и верблюдам. Загорятся костры. Закипят бараны в чанах. Ночь в степь придет. Звезды зажгутся в небе – хоть рукой доставай. Хорош запах земли и свежей жирной баранины.

Хорош отдых в степи! А еще лучше, если выйдут на круг певцы! Того веселей, того лучше!

Гуляют, веселятся купцы, но они хитры. Помнят, зачем своротили о пути караванных дорог, древних, как звезды над степью. Не забывают они, что нет таких ковров и такой кошмы ни в одном из аулов и в кочевьях.

Но степная ночь коротка. Потухнут костры. Отдохнут люди и верблюды. Только купцы все еще рядятся. Когда же солнце взойдет и кругом радость жизни заиграет, запоет степь на разные голоса: и ветром, и пением птиц, и гомоном всего живого, – расстелят жители кочевья перед купцами ковры. Глядите, мол, любуйтесь! Один лучше другого. Один ковер дороже другого. Легче лебяжьего пуха они, а красоты – не опишешь. Голубые и синие моря вытканы на них, а по морям ладьи плывут, как редкостные птицы из далеких стран.

То ковер что зеленое поле, то темное, как дремучий лес в непогоду, то как весенняя трава на лугах. Хороши ковры! Дух захватывает у купцов при виде такого богатства. Но лучше всех один ковер – на поглядочку. По черному полю, ночному небу, жар-птица летит. Тысяча перышек на весь ковер, и каждое перышко золотой шерстинкой отливает.

Не могут отвести глаза купцы от ковра. Заворожила их жар-птица. Словно живая она на солнышке сверкает, радугой переливается. Но куплен ковер. Ушел караван. Только пустые чаны мертвыми глазами в небо глядят. Тоскливо в кибитках и кошах. Грустно девушкам и старым ковровщицам. Увезли их ковры, которые ткали они день и ночь при свете тусклых каганцев.

Тоскливее же других полонянке Ольге, или Лабе, как все зовут ее в кочевье за золото волос. Много привели в тот год в степь полонян. Не один набег сделал хан с визирями за Камень. В тяжелых кованых цепях полонян приводили. Пришла со всеми и Ольга-Лаба. Тяжел и страшен был ее путь, а еще страшнее жизнь в кошах мурзы Ишбирдея. И если бы не старая Амина, жена пастуха Гафура, не любоваться бы купцам ковром с жар-птицей. Не бежала бы молва о ковре до самой Бухары.

Старый Гафур гордился своей женой Аминой. Лучшие ковры она ткала. Но время шло. Ох, и коварное это время! Многих обмануло оно. Никого и ничто не щадит. Ни человеческой жизни, ни красоты, ни зверя, ни лесов. Придет пора – цветок увянет, могучий кедр превратится в пыль, а с человека время снимет красоту и силу. Старость уступит место молодому.

Потускнели со временем глаза и у Амины. Загрубели руки. Пропала живость в стане. Не могла она ткать ковры, как прежде. Потому, когда привели полонян в кочевье, посадил надсмотрщик девушек к Амине. Ткать ковры для самого хана.

Легко сказать – жить в неволе, в чужом краю. Трудиться, когда на сердце дума, скрытая от всех. Дума о любимом и о матери родной. Не ослепла ли она от горя по дочери ненаглядной? Сидит она теперь на пороге хаты и все смотрит, ждет свою дочь, глядит вдаль на горы, куда увели ее лучники мурзы.

Плачет Ольга-Лаба. Старая Амина вздыхает, жалко ей полонянку. Когда же Ольга совсем с кошмы не встала, по-матерински заныло сердце у Амины. Разметалась в жару Лаба. Тихо в юрте, тепло в ней, только доносится шум метели. Гуляет по степи непогода, мечется, рвет, хватает засохшую траву под самый корень, а то умчится, умчится куда-то вдаль.

Стонет полонянка. Глядит на нее Амина и думает: за что ей, Амине, полюбилася Ольга? За что она, Амина, стала звать Ольгу Лабой? Как родную дочь. Разве мало их, полонянок, под ее рукой, а вот эта к сердцу прикипела…

И вдруг, глядя на Ольгу, вспомнила Амина другую золотоволосую красавицу Райхану. Аж вздрогнула Амина. Шепчет, Аллаха поминает. Вот на кого похожа полонянка Ольга – на Райхану, подругу старой Амины. Она, Райхана, в памяти у Амины, как живая встала. Как она была хороша! Как была легка в танце, и как проворно работали ее руки! А какие она ткать ковры умела! Настоящие, с жар-птицей! Недаром большие деньги взял визирь, продав ее хану.

Не потухла еще память у Амины. Помнит она и не забыла, как было дальше с Райханой. «Встанет от хвори полонянка, – думает Амина, – расскажу ей про Райхану».

Помнит Амина свою жизнь с Райханой у хана. Помнит она, как в один из осенних дней, откуда ни возьмись, всадник прискакал. От соседнего хана послом он был. Богатые одежды сверкали на нем. В самоцветах сабля. Кто говорил, что это вовсе не посол, а разбойник Кудояр.

И вот поглядел гость богатый на кочевье, и а кибитки, рассыпанные, как маковки-головки, по сопкам и горам. Костры кругом горели, а вокруг них люди стояли. Подошел гость к одному костру и остановился. Двух красавиц он увидал. Одна была с черными волосами, другая будто золото на голове несла. По их одежде догадался Кудояр, что это не ханские жены были, а рабыни. Не было на них дорогих монист, колец и браслетов. Домотканые рубахи до земли, старые бешметы на девушках одеты. Но красота, что самоцвет, всегда сияет. Заговорил Кудояр с девушками, только золотоволосая отошла тут же. Сразу она поняла, посмотрев в глаза его, коварный человек он. Верно ведь говорится, что человек силен сердцем, а сердце видит раньше глаз.

Зато Фтуха, так черноволосую звали, щебетала, красотой сияла перед гостем. Хитрая она была. Давно ее сердце зависть ржавчиной ела. И за то, что золотоволосая была Райхана и ткет ковры с жар-птицей. Шептала, шептала Фтуха гостю и нашептала-таки. Не говорится дальше в сказке, то ли от шепотков Фтухи, то ли сам надумал Кудояр украсть Райхану и продать ее в Бухару… Известно лишь одно – исчезла веселая и добрая Райхана, ковровщица отменная, лихая наездница на степных скакунах. Только сказка одна осталась да золотая шерстинка, которую она так чудесно умела прясть.

Когда же вы́ходила Амина Ольгу – свою ненаглядную Лабу, то о Райхане ей рассказала, а потом из кожаного мешка с самым для нее дорогим скарбом вынула клубок с золотой шерстинкой, когда-то подаренной ей Райханой, и подала его Ольге.

Только родную мать так обнимают, как обняла Ольга Амину и тихонько ей сказала:

– Дорогая моя Амина, ведь и я умею такую прясть шерсть, которая золотом отливает!

Удивилась Амина и спросила Ольгу, кто научил ее ремеслу этому.

– Древняя моя страна Русь, – ответила Ольга. – Из века в век, от матери к дочерям это умение передается. Будем вместе ткать ковер. Ты научишь меня выткать жар-птицу, а я буду прясть золотую шерсть.

Вместе они сели за работу, ткать ковер с жар-птицей. Говорят, что человек силен сердцем, как дерево корнями. И верно. Всем сердцем старалась Ольга выткать такой ковер, чтобы порадовать Амину. И добилась своего. Даже все морщины на лице старухи распрямились, так радовалась она, глядя на ковер. Когда же загоревала Ольга о проданном ковре, Амина ей сказала:

– Не тоскуй, моя Лаба! Мы с тобой еще такой ковер выткем, что он будет лучше прежнего. И никому его не продадим!

Вновь принялись они за работу. Опять повеселела Ольга. Хорошо ей было у Амины. Надсмотрщик не тревожил, и в юрте было тепло, когда на степь ложился снег. А еще веселей, когда старый пастух Гафур был дома. Шутил он над Аминой, про свою любовь к ней говорил. Как она ловко в седле сидела и быстрее ветра скакала по степи. Хорошо Ольге! Совсем хорошо!

Но не долга была их радость и счастливая пора. Молву о ковре с жар-птицей быстро по свету купцы разнесли. И снова Бухара не потерпела. Там было решено завладеть мастерицей. Судьбу Ольги решил визирь.

И в ночь, ясную и теплую, когда отдыхала от зноя степь, а с дальних гор пришла прохлада, вдруг за кошем Амины раздался шорох. За ним шепот. Говорил один из лучников мурзы – начальника охраны самого визиря.

Тот лучник говорил, который больше и дольше других глядел на Ольгу:

– Беги, Лаба! Беги, родная! Визирь продал тебя. Большие деньги взял за тебя и за твои золотые руки. Мешком серебро брал, я сам видал. Торопись!

Услыхала Ольга шепот лучника, живо кинулась за юрту, а за ней и Амина. Джигит, предупредивший Ольгу, уж наготове держал коня за уздечку. Прижалась Ольга к Амине, все ее морщины обцеловала и в чем была, в том и на коня вскочила. Быстрее падающей звезды понеслась она туда, куда показывал попутный ветер…

Успела скрыться от погони Ольга. Как говорят, звезду не заарканить.

Старая же Амина как осталась одна, вошла в юрту, так и упала. Упала и больше не встала. С горя и тоски по ставшей ей родной Ольге – ласковой, приветливой и доброй Лабе.

К тому же, как узнал визирь о побеге Ольги, от злости приказал наказать Амину, ведь большие богатства он потерял. Наказать старуху за то, что не уберегла полонянку. Всему кочевью велено было сняться с места, Амину одну оставить. Гафура к ней так и не подпустили. Лежала Амина на кошме до тех пор, пока ее не засыпал снег вместе с кошем…

Замели степные ветры следы караванных дорог и кочевьев, где когда-то Амина трудилась, а сказка о золотой шерстинке и ковре с жар-птицей все живет и живет. И знает ее в Канашах каждый, выросший на месте древнего кочевья.

Там и теперь волшебные ткут ковры и новые сказки говорят про них. И самая большая из них о том, что Золотую медаль в Брюсселе на Международной выставке ковров чудесницы из Канашей получили. И еще одна сказка, ставшая былью, – девушки из Канашей выткали ковер волшебный: на нем «Спутник во Вселенной».

Хороша летняя ночь над степью в Зауралье. Чудесна она и в Канашах. Вдали белеют бревенчатые дома колхоза Мальцево, где живет и трудится чародей степной земли Терентий Мальцев. Это у него светится огонек в окошке. Кое-где мигают огоньки и в Канашах.

Не погас он и в доме одной из ковровщиц Нины Титовой. Легкий ветерок шевелит занавеску на открытом окне.

– Погоди, ветерок! Не мешай! Видишь, за столом сидит Нина и занимается. А, может, пишет, думает, как скорее выполнить свою думку: выткать ковер, чтобы на нем сверкала бы жар-птица в небе, а под ним – поля, покрытые созревшей пшеницей. И чтобы каждый колосок пшеницы на ковре золотой шерстинкой отливал…