Текст книги "Академия Слов (СИ)"

Автор книги: Сенни Роверро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

– Надеюсь, ты права, – вздохнул профессор. – Будет обидно, если окажется, что человек, приложивший руку к остановке геноцида, стал безумным безумцем. Но прошу, не забывай об осторожности и придумай план своего спасения на случай чего заранее. Я, конечно, в случае случая если он подставит тебя, постараюсь оправдать тебя и вывернуть всё против него, но вы, тёмные, кажется, всегда полагаетесь только на себя.

И несколько печально улыбнулся, словно он предпочёл бы, если бы я положилась на него, но при этом понимает, что это против моей сути. Меня раздражал тот факт, что он всерьёз предполагает, что Киров мог стать злым, хотя я была уверена, что это невозможно, но одновременно мне почему-то было приятно, что он искренне обо мне беспокоится. Именно обо мне самой, а не как Киров об ещё одной тёмной и потому, что тёмных осталось мало. Я и сама не понимала, почему это, собственно, приятно, но не собиралась от этого избавляться. Обо мне как о человеке помимо дяди редко кто по-настоящему беспокоится, зная при этом правду о том, кто я, и у меня очень редко теплеет на душе, а потому я не собиралась от этого столь дорогого чувства избавляться.

– Я всегда соблюдаю осторожность, – веско уронила я. – И с ним, и с вами, и со всеми в принципе.

Придя домой, я собралась было написать Кирову, чтобы предупредить его о подозрениях Соколова, если тот вдруг всё же не знает о них. Не только из беспокойства о своём кумире, но и из-за того, что чувствовала себя немного должной ему. Он ведь предупредил меня об опасности, будет бесчестно, если я не предупрежу его. Однако, когда рука уже потянулась к телефону, чтобы позвонить ему, то меня остановила нелепая мысль: "А что, если Эдгар Викторович всё-таки прав?". Конечно, я даже теоретически не могла бы на полном серьёзе предположить, что Киров, которого я почти боготворила, безумен, но... Жизнь-то научила, что возможно вообще всё, что угодно. И если он действительно безумен, что бред, но бред всё же теоретически возможный, как и любой бред, то предупредив его, я могу помешать остановить безумного тёмного. Значит, предупреждать Кирова было нельзя.

– Я не просила его предупреждать меня. Это было его решение. Значит, никаких долгов на мне нет, – произнесла я вслух, чтобы утихомирить совесть. Совесть, которой у тёмной вообще не должно было быть, да.

Эдгар.

Эдгар не мог не любоваться дочерью своих покойных друзей. Нет, не как девушкой, ни в коем случае, он бы никогда себе подобного не позволил! Ею можно было любоваться как произведением искусства, в которое она саму себя превращала, прорабатывая каждую мелочь. Эта девушка одним лишь своим появлением могла вызвать восхищение у кого угодно, что было видно по окружающим её людям, когда те на неё смотрели, невооружённым взглядом. Даже те, кто к ней привык, восхищались ею, просто уже не так явно и, судя по всему, для самих же себя привычно.

О нет, Мирабель не была красивой. Даже не так: она была некрасивой. Совсем. Абсолютно. Наследственная горбинка длинного для миниатюрного лица носа, которая на лице её отца выглядела мужественной, на ней смотрелась вызывающе. Глаза мало того что разные и очень большие, так ещё и совершенно не сочетающихся на одном лице цветов – слишком тёмный карий и слишком яркий, почти неестественно яркий, зелёный. Излишняя худоба чрезмерно подчёркивала острые скулы. Зубы, если присмотреться, кривые, пусть и не слишком. Губы красивой, правильной, чёткой формы, но без нанесённой краски бледные и потому на фоне общей излишней бледности лица терялись. Веснушек слишком много, чтобы это было мило. Тело тщедушно, формы, исключая тонкую талию, едва заметны, фигура угловата, немного нескладна. Круглая головка на длинной тонкой шее казалась непропорционально большой. И даже волосы, имевшие по истине роскошный золотисто-пшеничный цвет, если бы она не укладывала их столь тщательно – хотя даже с укладкой они выглядели очень пушистыми – выглядели бы мотком спутанной проволоки, и страшно было представить, сколько времени ей каждый день приходится тратить на уход за ними и укладку. Всё это, если хоть раз увидеть её без создаваемого ею "флёра", что Эдгару довелось единожды и совершенно нечаянно, было очевидным фактом, который даже он, при всей его к Мирабель симпатии, не мог не признать. Думается, она и сама всё это прекрасно видела и осознавала. Хотя нет, не так: она совершенно точно прекрасно осознавала свою абсолютную некрасивость. И всё же она была восхитительна.

Всё, пожалуй, начиналось с её лица. А точнее с макияжа, который она на него наносила. Веснушки она совершенно не скрывала. Нос и глаза явно намеренно подчёркивала, выделяла, но ровно настолько, чтобы то, что должно быть неприятно чужому взгляду, казалось не изъяном, а изюминкой. Брови, которые природа, видимо сжалившись, сделала ей идеальных формы и густоты, выводила так, чтобы они лишь подчёркивали глаза, которыми она умела смотреть прямо в душу. Губы всегда, насколько он успел понять, совершенно всегда, за исключением не частых повторов, красила по-разному, но неизменно ярко, так, чтобы они притягивали взгляд. Их же она умела прикусывать так, чтобы это выглядело одновременно дерзко и очаровательно.

Одежде Мирабель так же явно уделяла отдельное внимание. Девушка одевалась не броско, с тонким, изысканным вкусом, и явно всегда прекрасно понимала, куда и как следует одеться, чтобы добиться той или иной цели, что было очевидно по её появлению в кабинете Министра в тот памятный день, когда им пришлось стать напарниками. При этом поведение её всегда соответствовало выбранному образу, но образ никогда не затмевал её настоящую, определённые повадки всегда оставались неизменными. Одежда на ней всегда была при ближайшем рассмотрении самой обычной, никаких известных кричащих брендов или чего-то подобного, но Мирабель каким-то образом неизменно привлекала внимание, даже не делая ничего необычного. Казалось, что даже если она окажется в толпе фриков в самом дальнем углу, то взгляд любого человека неизменно первым делом упадёт на неё.

То, как эта девушка себя несла, заслуживало отдельного рассмотрения. Порой у Эдгара возникало впечатление, что она просчитывает не только каждое своё слово, как и положено слововязу, но и каждый жест, каждый взгляд, каждую интонацию, каждую эмоцию, отражающуюся на её лице, да что уж там, абсолютно всё в себе вплоть до любого изгиба губ в усмешке или бровей в вопросе того или иного характера от недоумённого до саркастичного. И при этом настолько привыкла постоянно их просчитывать, что делает это даже не особо отдавая себе отчёт в этом. Словно до этого каждую мелочь часами репетировала перед зеркалом и теперь ей не составляет труда не задумываясь всё это повторить. И при этом не было ни намёка на наигранность, её повадки были так же естественны, как сама жизнь. Харизму источал каждый взгляд, каждый поворот головы, само её существо. Мирабель, прирождённый «гадкий утёнок», несла себя так, словно она во всём и всегда превосходит абсолютно всех, прекрасно об этом зная, но без капли высокомерия и снисходительности, и потому она не раздражала заносчивостью, а восхищала непреклонной самодостаточностью и уверенностью в каждом своём действии.

Говорила она тоже по-особенному и это невозможно было не заметить. Казалось бы, ничего выдающегося, но каждое слово из её уст, с какой бы оно интонацией ни было произнесено, раскрывалось как тончайший букет дорогого вина. Так говорить мог далеко не каждый слововяз. Даже своё имя, столь же нелепое для России, сколь и его собственное, и совершенно, абсолютно полностью не подходившее ей, Мирабель произносила, представляясь кому-либо, так, что оно неизменно звучало полно, изысканно, утончённо, легко и при этом очень значимо.

И при всех этих своих достоинствах она ещё и была умна, саркастична, в определённой степени цинична, остра на язык, могла парой слов как заставить любого человека почувствовать себя воплощением совершенства, так и втоптать самую твёрдую самооценку в грязь, причём порой ей удавалось проделать и то, и другое, с одним и тем же человеком и по нескольку раз. В общем, обладала всеми качествами, положенными настоящей тёмной, хоть и не определяющими человека, несомненно, как тёмного и поэтому ею не скрываемыми. Эдгару до сих пор было не очень понятно, как это всё сочеталось в ней с добротой и самоотверженностью, которые она уже не раз ему демонстрировала, работая с ним в паре. В прочем, эти качества, которые были странностью для тёмной, явно передались ей от родителей.

Мира была прекрасна, почти безупречна в каждом своём проявлении. Даже тогда, после того проклятого жертвоприношения, когда ей было плохо настолько, что ей потребовался его свет, чтобы не сойти с ума, и – немыслимо для неё как для личности вечно отвергающей любую помощь сверх необходимой – поддержка, чтобы хоть немного полегчало на душе после беспощадного убийства тринадцати невинных людей, Мирабель страдала красиво. То, насколько трогательной и при этом обманчиво беззащитной выглядела она, вызывая в нём, как и в любом нормальном мужчине, желание беречь и защищать, и при этом не растеряла ни капли своей очаровательной харизмы, до сих пор порой вставало у него перед глазами. Но всё же лучше всего она выглядела и ощущалась, когда все её мысли были заняты работой или когда она находилась, собственно, за самой работой. И этим она вновь болезненно напоминала своих родителей. Смотреть на неё в такие моменты было больно от так и не зажившей раны в душе, а не смотреть невозможно.

Вот и сейчас Мирабель, выслушав его пересказ нового задания, которое им дали, сидела за столом своей кухни задумчивая, сосредоточенная, собранная, но при этом не растерявшая ни капли своей яркости и харизмы, хотя всего лишь сидела и, казалось бы, ничего для проявления этой харизмы не делала – просто она была её частью.

– Значит, призраки, – наконец произнесла она.

– Да, – кивнул Эдгар и отпил кофе. – И их надо будет убедить перестать пугать людей, ограничиваясь разговорами между собой и пределами своего кладбища.

Они вновь сидели на её кухне, она вновь угощала его кофе, которая пила и сама, и предметом их разговора вновь были неприятные дела. Кофе Мирабель, кстати, делала вкусный, но странный. Странным был какой-то незнакомый, пусть и приятный привкус, оттенок которого никак не удавалось определить, однако о причинах его появления Эдгар не спрашивал. Кто знает, что она там любит добавлять в бодрящий напиток? Не его, собственно, дело.

Их новой проблемой было Малоохтинское кладбище. В своё время там хоронили старообрядцев, еретиков, тех, кого признали ведьмами и колдунами, преступников, суицидников и прочих разной степени сомнительности личностей. И по одной из легенд их души по ночам призраками бродили по кладбищу и пугали случайных прохожих внезапным появлением и исчезновением и душераздирающими звуками. Ещё одна легенда Петербурга, ставшая явью. С одним лишь нюансом – призраки бродили не только по кладбищу, но и неподалёку, в его окрестностях.

– Убедить и при этом сделать так, чтобы они не выпили из нас жизнь, – мрачно усмехнулась Мирабель.

Эдгар, к своему удивлению, увидел, как в её взгляде мелькнула тут же умело скрытая тревога на грани страха. То есть эта девушка боялась не охотников на Тьму, не Света, не баньши, не жертвоприношений, не древних, неизвестных даже Министерству духов ритуального капища, а банальных призраков? Что ж, он не мог её осуждать, но было любопытно, почему у девушки, которая раз за разом демонстрировала восхитительное бесстрашие, именно такой страх. Однако если бы он спросил, Мирабель точно бы не ответила, отрицая наличие в ней способности бояться в принципе, а потому Эдгар сделал вид, что ничего не заметил.

Вместо этого светлый мягко улыбнулся и как можно более успокаивающе сказал, стараясь при этом, чтобы Мирабель не поняла, что он старается её успокоить и не разозлилась на это:

– Это уже моя задача, Мира. Я много раз встречался с агрессивными призраками. И даже при условии, что их там будет много, в случае если они проявят агрессивную агрессию, – тут пришлось вновь ввернуть тавтологию, – то я смогу вывести нас с кладбища невредимыми. Так что можешь сосредоточиться чисто на мирной части нашей миссии, оставив остальное мне. В конце концов, ты обещала, что сможешь доверить мне хотя бы свою жизнь.

– Да, – кивнула Мирабель на первый взгляд спокойно, но Эдгару удалось уловить в этом кивке лёгкую нервозность.

Ну да, Мира могла хоть сколько утверждать, что жизнь свою она ему доверить сможет, но это не означало, что это доверие дастся ей легко и просто. Особенно при условии, что она знает, что для него её сущность не тайна. При мыслях об этом не вольно вспоминалось, как сложно было выработать связку с её родителями. Но что поделаешь, тем, кого уничтожают просто за их существование, и положено бояться лишний раз доверять хоть сколько-нибудь. Тяжело вздохнув, Мира вдруг покачала головой с немного потерянным и совершенно несвойственным ей видом, словно вдруг немного растеряла своё самообладание, и пробормотала:

– Насколько же было бы проще, если бы боевой единицей была я.

– Что? – удивлённо переспросил он.

– Говорю, мне было бы проще, если бы роль боевой силы выполняла бы я, – произнесла Мирабель, тут же принимая свой обычный, спокойный и чуть ироничный вид. А потом невесело усмехнулась. – В конце концов изначально именно Тьма должна быть защищающей силой, а Свет миротворческой. Но в этом мире опять всё перепуталось.

Эдгар понимающе кивнул. Да, она была права. Если бы в этом мире всё было правильно, то их роли распределились бы прямо противоположно. Но этот мир безумен и уже давно, поэтому на нём, сыне Света, боевая функция, а на дочери Тьмы роль миротворца. И если он уже давно привык быть боевой единицей, которой ему быть не положено, то Мире это было ещё не привычно. Это вполне естественно противоречило ей на уровне её тёмной сути. Однако сделать с этим было ничего нельзя. У него не было таланта к убеждению, который был у неё, а у неё не было боевого опыта, которого с лихвой хватало ему.

Глава 11. О кошках

Мирабель

Придя домой после очередных разборок с нечистью – в этот раз на окраинах города разбушевалась группа кикимор – и обнаружив, что свет везде выключен, я насторожилась. Вира должна была быть дома, и любительницей темноты она, насколько мне известно, не была. Услышав откуда-то со стороны кухни судорожное прерывистое дыхание, нарушающее тишину, мысленно чертыхнулась. Теперь то, что с Эльвирой что-то случилось, было очевидно. Душу обдало могильным холодом страха и тут же пронзило иглами гнева. Если кто-то причинил вред моей светлой, он пожалеет, что на свет родился.

Зайдя на кухню, свет включать не стала. В темноте я видела неплохо, и если Вире сейчас была нужна именно она, то я не была в праве её нарушать. Увидев подругу, забившуюся в угол кухни, сжавшуюся в комочек и обхватившую голову руками, я сразу узнала паническую атаку. Тихие всхлипы, мелкая дрожь и то, что она явно дышала с огромным трудом, за долю секунды подтвердили моё предложение.

Не помня себя, рухнула перед ней на колени, стараясь сама оставаться спокойной, и вспомнила все советы психологов на тему того, что делать в таких ситуациях, которые когда-либо читала. Так, кажется, человеку в таком состоянии нужно почувствовать опору...

Сев рядом, обняла её за плечи, прижала к себе мелко трясущейся тело, усилием воли стараясь сама при этом не трястись от нервов за неё – паническую мысль о том, что человек при панической атаке может реально задохнуться, прогнать из головы оказалось очень сложно – начала поглаживать её по спутанным волосам, говоря какую-то утешающую чушь и, кажется, впервые в жизни не подбирая слов. Всё моё внимание было сосредоточено на состоянии Виры и на том, чтобы голос звучал ровно и спокойно, а слова – медленно. Где-то я читала, что ровность тона и медленность слов в таких случаях очень важна. Вира даже не плакала, хотя насколько я помнила, если бы были слёзы это было бы лучше.

Когда взгляд Эльвиры стал более-менее вменяемым, я несколько минут просидела молча, просто обнимая её и ожидая, пока её перестанет так сильно трясти, а стоило панической атаке окончательно прекратиться, спросила:

– Что и из-за кого случилось?

– Твой... сосед... – хрипло выдавила девушка и закашлялась.

Уже абсолютно спокойная, я встала, налила ей в стакан воды, и, протянув его ей, немного удивлённо уточнила:

– Эдгар Викторович?..

Что плохого мог сделать ей светлый? Или это с ним случилось что-то такое, вид чего довёл Виру до панической атаки? Об этом думать не хотелось.

– Н-нет, – залпом выпив воду, нервно мотнула головой Вира, судорожно обнимая себя. Сев перед ней на колени, я положила руки ей на плечи и как можно мягче заглянула ей в глаза, показывая, что слушаю её и побуждая продолжать. – Н-не он. Д... Д-ругой, – она всё ещё запиралась и говорила при этом так тихо, что мне приходилось напрягаться, чтобы её понять, но я этого не показывала, хотя сдержаться и не поторопить было сложно. – Он... Он чуть меня не...

Она прижала трясущиеся ладони ко рту и наконец разрыдалась, а я в тусклом свете созданного мной маленького светлячка наконец увидела главное – синяки на хрупких запястьях, как если бы кто-то пытался её удержать, и немного порванную кофту. Дальше она могла не говорить, я и так всё поняла. Однажды мразь, живущая напротив меня, предлагала мне заработать, переспав с ним – видимо, чувствовал, что пытаться меня изнасиловать опасно для него – и тогда он отделался лишь несколькими паническими атаками и неделей слабости, которые я на него наслала. Но теперь он тронул Эльвиру, беззащитную светлую девочку, не способную защититься.

Судя по всему, ей всё же удалось вырваться вовремя, но для меня это мало что меняло. Теперь в моей душе были только холодный гнев пополам с твёрдой решимостью. Кивнув, я принесла Вире воды и валерьянки, убедилась, что больше она в панические атаки скатываться не собирается, и, с абсолютно отрешенным видом достав из ящичка кухонного гарнитура пистолет, вышла из квартиры. Я ведь говорила, что для защиты светлых тёмные способны на всё?

Эдгар

Встреча с дядей Миры, с которым они когда-то были друзьями, проходила под лозунгом "должны же мы отметить твоё возвращение, посидим как в старые добрые". О том, что друзьями они были именно "когда-то", хоть и продолжали так называть друг друга сейчас, говорило уже то, что первым вопросом, который задал ему Кир, когда они скомкано и просто для приличия обсудили его жизнь за границей и что в общих чертах происходило с некогда другом здесь, и им принесли пиво, было:

– Ну и как тебе работать с Мирой?

Да. После смерти родителей Миры, с которой оба так и не смогли смириться, и спустя его многолетнюю командировку из общих тем у них была только Мирабель. Иногда общее горе объединяет друзей, но с ними этого не произошло, и теперь, спустя годы, они просто-напросто почти не знали друг друга.

– О, она восхитительна, – абсолютно искренне ответил Эдгар, чуть иронично улыбнувшись и отпив из кружки. – Знаешь, что ей удалось прошлой ночью? Упокоить целое кладбище призраков, которых упокоить не смог отряд профессиональных некромантов, потому что эти души лишил покоя обезумевший Город, а в прошлый раз призраков не было и теперь они не знали, что с этим делать. И знаешь, как она это сделала? Убеждением. Убеждением, понимаешь? Не успокаивающими формулировками или ещё чем-то. Убеждением. Она просто настолько хорошо убедила души в том, что они могут вновь обрести покой, что они взяли и обрели его несмотря на то, что их держал Город. А ведь у обычного пробуждённого упокоение даже одного призрака отнимает кучу сил, а ей хоть бы хны после упокоения целого кладбища. Хотя изначально её задачей было просто убедить их не пугать людей и не выходить за пределы кладбища. Ей даже Министр в добровольном порядке премию выписал, ЕЙ, внештатному сотруднику и человеку, которого он не переваривает, и не мне тебе рассказывать, как щепетильно он относится к финансам. Поразительной силы и таланта девушка.

После их работы на кладбище Эдгар, признаться честно, до сих пор находился под впечатлением. Он действительно не ожидал, что убеждением можно упокоить хотя бы одного призрака, что уж говорить о толпе. Да что там, удивились, мягко говоря, все, кто об этом узнал, даже "непревзойденный" Киров. И вот то, что Киров теперь знал об этом, напрягало. Если Киров действительно безумен, а оснований полагать так всё больше, то он может решить устранить Миру как конкурентку, чего нормальный тёмный бы никогда не сделал. В природе тёмных, когда они встречают кого-то, кто превосходит их в области, где они считали себя одарёнными – а Мира уже превосходила Кирова и теперь это было очевидно уже всем – сделать всё, чтобы превзойти этого человека, развившись до нового уровня. Но безумные тёмные склонны просто устранять конкурента, если тот опасен для их репутации. И теперь, если его опасения верны, всё зависело от того, воспримет ли Киров Мирабель как серьёзную угрозу.

Эдгар и сам не особо понимал, почему, но он просто не мог позволить себе допустить, чтобы Мирабель кто-то навредил. Даже вне их работы. И это не ощущалось как попытка защищая её отдать мнимый долг её родителям, ради спасения которых он в своё время не смог ничего сделать. Просто была острая потребность всеми силами её защищать, и объяснения этому не находилось.

– О да, она у меня такая, – довольно улыбнувшись, протянул Кир, тоже делая глоток пива. – Но знал бы ты её, когда она была ребёнком... Это сейчас она напоминает хищную грациозную кошку, в раньше была как та Дуся из тик-тока. Ну, знаешь вот это вот: "Была у него кошка. Звали Дусей. Дуся была нещадно пизданутое животное...".

Эдгар кивнул. Он тоже иногда чтобы расслабиться сидел в соцсетях, а потому сравнение понял, и всё же не мог не признаться:

– Сложно представить, если честно. Чтобы она и...

– Знаю, – рассмеялся Кир, и атмосфера между ними немного потеплела, став менее напряжённой и неуютной. – Но она действительно была очень беспокойным ребёнком. Мне в своё время, увы, не позволили её удочерить, но даже рассказов воспитателей и того, что я наблюдал на наших встречах, было достаточно. Она была просто зависима от чувства адреналина. Да и сейчас от него зависима тоже, просто научилась изображать из себя адекватного человека, но "развлечения" стали ещё оригинальнее. И компания у неё такая же. Из тех её детских проделок, что приходят сейчас на ум, наверное, самое впечатляющее это когда она в семь лет вызвала разом четверых своих сверстников, парней, на рукопашную дуэль за то, что они её оскорбляли, и, что самое интересное, победила! Разом четверых мальчишек, представляешь? А когда я потребовал от неё объясниться после жалобы воспитателей, которые их разнимали, застав на моменте, когда она уже почти нокаутировала последнего, знаешь, что мне сказала? Как сейчас помню: "Герой в книжке был прав, это захватывающе. Интересно, каково это было бы, если бы у нас были шпаги". Шпаги, понимаешь. И, кажется, даже мысли в её голове не было о том, что если бы она проиграла, то могла бы сильно пострадать, дети ведь в приютах часто жестокие.

С этого момента вечер стал оживлённее. Кир в красках расписывал, что вытворяла Мирабель и в детстве, и уже во взрослом возрасте, местами Эдгар не знал, ужасаться, смеяться или всё вместе, потому что чем старше становилась девушка, тем рискованнее, оказывается, были её задумки, опускал иронические или шуточные комментарии, приводил примеры похожих историй с людьми, которых видел сам, они смеялись, отмечали, что Мира всегда была похожа на кошку – удивительным образом это сравнение оказалось очень чётким – просто в разном возрасте на разную.... И так ровно до момента, пока ему не позвонили и в трубке абсолютно ровный холодный голос Мирабель не произнёс:

– Здравствуйте, Эдгар Викторович. Надеюсь, я вас не сильно отвлекаю. Не могли бы вы прийти? Пожалуйста, нужна ваша помощь. Эльвира сидит у меня на кухне, за столом с отрешённым видом и ни на что не реагирует, как бы я ни пыталась привести её в себя. Вы, как светлый, наверное, справитесь с психологической помощью другой светлой лучше, чем я. Но если вы не можете прийти, то я была бы благодарна хотя бы за совет, что вообще можно сделать.

– Сейчас буду, – коротко и собранно пообещал Эдгар, и сбросил трубку.

Мирабель

Проведя Эдгара, который, слава Тьме и Свету, пришёл по моей просьбе, на кухню, где было всё так же темно, я кивнула на так и не отмершую подругу и, стараясь не показать, что нервничаю сказала:

– Уже около получаса вот так вот.

– Что происходило до этого? – внимательно вглядываясь в лицо девушки, поинтересовался светлый и, покосившись на меня, приготовился слушать.

– ... Вот, а когда вернулась, она уже видела вот так вот, и что бы я ни делала, не реагировала ни на что, – закончила я.

– То есть ты, – вздохнул тяжело Соколов с таким выражением в голосе, словно я сделала непередаваемую глупость, и он понятия не имеет, как бы мне это объяснить, при этом сдерживая ругательства, – на глазах у светлой, – это слово он выделил голосом, – только что пережившей паническую атаку после попытки насилия, вытащила из кухонного ящичка пистолет и ушла, ничего не объясняя. Стесняюсь спросить, у тебя хотя бы лицензия на оружие есть?

– Есть, – кивнула я и в искреннем замешательстве поинтересовалась. – А что я, собственно, не так сделала-то?

– Ты хотя бы осознаешь, что она подумала, что ты пошла убивать?! – не сдержавшись, Эдгар всё же немного повысил голос, и я поняла, что окончательно ничего не поняла.

– Ну так не её же. На неё ведь я ствол не наводила, наоборот, пошла разбираться с тем, кто её обидел. Так в чём дело? – чувствовать себя полной дурой раздражало.

Опять я не учла чего-то в работе психики нормальных людей и сделала что-то ненормальное? Но что? Чёрт, как же тяжело быть социально неадаптированной!.. Проклятый аутизм!.. И печать Тьмы на душе!.. Почему я вечно что-то делаю не так?! Хочу как лучше, поступаю так, как считаю правильным, а выходит только хуже!

– Тёмные, – едва ли не выплюнул Эдгар Викторович и, судя по тому, как поджал губы, явно сдержал парочку крепких ругательств. – Ты на глазах у светлой, которая к тебе привязалась и только что пережила попытку изнасилования пошла убивать, Мира! Ты понимаешь, что стала убийцей в её глазах?!

– Ну и что?! – тоже психанула я. – На ваших глазах я не просто пошла убивать, а убила, и что теперь? Не припомню, чтобы вы от этого скатились вот в такое состояние! – снова кивнула в сторону ушедшей в себя слишком глубоко Виры.

– Да потому что я взрослый! Я боевик в конце концов! Я видел смерти, я сам убивал! А она молодая девушка, светлая, против её сути любой вид насилия над кем-то, что уж говорить об убийстве, а тут она ещё и до этого потрясение пережила, и тебя считала хорошей!

– Ну если она по глупости считала дочь Тьмы хорошей и не думала, что я способна на причинение вреда кому-либо, когда считаю это оправданным, то это явно не моя вина! – прорычала я и тут же сникла, зарывшись пальцами в волосы и ссутулившись. Чувство было, словно из меня выпили все силы. Ощущение собственного бессилия вызывало желание плакать, но слёз не было. – Простите, я не должна срываться на вас. Я просто переживаю за неё и бешусь от собственного бессилия.

Взгляд Эдгара Викторовича смягчился.

– Я понимаю, – мягко произнёс он. – Прости, мне не следовало на тебя давить. Ты тёмная и, насколько я помню досье на тебя, вдобавок ко всему ещё и аутист, тебе положено не понимать многих вещей, которые очевидны для нормального человека. И на самом деле большая часть вины за состояние бедной девочки лежит не на тебе, просто тебе следовало идти с ним разбираться не прямо у неё на глазах, а хотя бы, когда она уснёт.

– Я думала, что её, наоборот, успокоит понимание, что сейчас с её обидчиком разберутся и больше он ничего ей не сделает, – потерянно призналась я. – Что ей станет легче от понимания, что я готова её защитить от дальнейших его поползновений, что могу оплатить ему за её страдания.

– Просто учитывай в следующий раз, что то, что ты считаешь правильным, для неё – неприемлемо даже в формате мысли. Даже если учесть, что она не совсем стандартная светлая, – вздохнул Эдгар. – Ты молодец, что догадалась позвать меня, я скорее всего смогу вернуть её в нормальное состояние. Но тебе лучше выйти, ты для неё сейчас лишний стресс.

Я нехотя, но подчинилась. Минут через пятнадцать, наполненных для меня самобичеванием и тремором рук, меня позвали обратно.

– Ты его убила? – глухо спросила Эльвира, стоило мне сесть за стол.

Один лишь вопрос, и вот я уже чувствую себя каким-то чудовищем, хоть и не считаю свой поступок неправильным.

– Подозреваю, его участь страшнее, – нервно усмехнулся Эдгар.

– Я не убивала его, – твёрдо произнесла я, с немым укором посмотрев на него. Вот интересно, что он сделал бы, окажись в своё время на месте Виры, например, моя мать, а на моём – он сам? Наверняка ведь тоже подключил бы фантазию и обеспечил бы её обидчику очень "весёлую" жизнь. – Просто через несколько дней он окончательно сойдёт с ума и начнёт бояться даже собственной тени. Позаимствовала идею из "Мастера и Маргариты".

– Не стоило, – потерянно покачала головой Эльвира.

– Стоило, – упрямо ответила я. – Поверь, ты не первая, кого он домогался, и, подозреваю, не всем удавалось вырваться.

Во взгляде Виры вспыхнуло негодование, и я окончательно успокоилась. Всё, она точно пришла в себя. Зная её, после этих моих слов она уже не считает соседа человеком, достойным жить, даже будучи светлой, и больше не осуждает меня.