Текст книги "Академия Слов (СИ)"

Автор книги: Сенни Роверро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)

Глава 5. Нити боли

– Знаете, у вас замечательная дочь, – я смотрела на светлого, стоящего над могилой моих родителей, и размышляла, как поступить. С одной стороны, я не хотела лишний раз с ним сталкиваться. Точнее... хотела, но было нельзя. А с другой... Не проведать родителей просто потому, что к ним пришёл ещё кто-то? Глупость. А светлый, не замечая меня, продолжал говорить. Связь с духами – это, конечно, по части шаманов, но слововяз при должном уровне силы и владения ею может сделать так, чтобы его услышали и на том свете. Пусть для этого и необходимо было стоять у нужной могилы. – Сильная, смелая... И с чистой душой. Сегодня спасла мне жизнь. Просто без раздумий подошла и убила, зная, что светлые на убийство не способны. Как вы. Вступается даже за незнакомцев, если видит, что её вмешательство необходимо. Мирабель держится как ты, Марина. Не красивая, но ей, как тебе когда-то, это и не нужно, красота бы её испортила. А взгляд твой, Николай. Гордый, спокойный, упрямый, но с этим извечным вызовом где-то на дне, словно в любой момент готова сопротивляться чему-то, бороться. И в то же время слишком индивидуальная. Её «самость» так и бросается в глаза.

Вслушавшись в то, что он говорит, я поразилась. Он... рассказывает им обо мне? Причём рассказывает так, словно хорошо их знал. Но почему? Дядя не говорил, что Эдгар Викторович и мама с папой были друзьями или хотя бы знакомыми. Странно. Но от того, что именно он говорит родителям обо мне, на душе почему-то потеплело. Любая похвала, которую я слышала в своей жизни, была либо в контексте "молодец, но можешь лучше", либо хвалили мой так называемый талант – не меня.

Я впервые, пожалуй, слышала, как хвалят именно меня, как обо мне говорят хорошо. "Ага," – с язвительным скепсисом хмыкнул внутренний голос. – "А что он говорил бы о тебе, знай он, кто ты на самом деле? М?". И приятное оцепенение схлынуло. Да. Он считает меня такой, какой описывает сейчас душам моих родителей лишь потому, что я очень хорошо лгу и притворяюсь. Сильная... смелая... с чистой душой... Нет, просто психопатка, аутистка... тёмная. Вот и всё.

– Интересно выходит, я снова сталкиваюсь с вами там, где не ожидала, – хмыкнула я, подходя ближе.

– Мирабель? – светлый дёрнулся от неожиданности, но тут же опомнился и дружелюбно улыбнулся. В лучистых глазах светились скорбь и боль, но даже эти чувства, которые у меня всегда были острыми, ледяными, колючими, в нём казались какими-то тёплыми, ласковыми... Ну а что ещё ждать от светлого? Светлые не менее юродивые, чем мы, тёмные. – Рад вас видеть, пусть даже... в таком месте.

Я лишь усмехнулась, кивнула в знак приветствия и, присев рядом с могилой, поставила в вазочку маленький букетик чёрных и белых гвоздик. На большой мне в этот раз не хватило денег, но не принести хоть что-то я не могла. В вазе уже стоял букет чёрных георгинов – наверное, их принёс Эдгар Викторович – и рядом эти два букета смотрелись на удивление хорошо.

Я посмотрела на фотографию. С неё на меня смотрели трое Солнцевых – счастливые мужчина и женщина, так и сияющие жизнерадостностью, и маленькая годовалая девочка на их руках. Да, по официальной версии, предоставленной спящим, я погибла вместе с родителями. Не знаю, зачем Министерство так сделало, но получалось, что приходя сюда каждую субботу, я приходила ещё и на собственную могилу.

Вопреки логике это ощущалось правильно. В день гибели родителей та я, которая могла бы вырасти в родительской любви и счастье, действительно погибла вместе с ними. Тьма всегда выбирает своими детьми именно тех, кто остался один. У меня, конечно, был дядя, но его почти никогда не было рядом, как бы он ни старался. А Тьма заботилась, оберегала, даже когда я этого не знала, давала силы оказать сопротивление, учила, нашёптывала, как будет верно поступить...

Она ведь действительно любит всех, абсолютно, понимая и принимая их такими, какими они есть. А своих избранников – в особенности. Свет тоже всех любит, но иначе – он тянет вверх, требует постоянного развития, не приемля деградации или бессилия. Мы, их дети, иные. Но нас они любят сильнее всех. И тем не менее... я люблю Тьму, однако лучше бы у меня были мама и папа. Я не могла об этом не думать, глядя на могилу тех, кого лишилась, даже толком не узнав их любви. Год с небольшим... Всего год у меня в жизни были родительские любовь и тепло. А дальше – только Тьма, о любви которой я большую часть своей жизни даже и не знала.

Поднявшись, я, всё так же не смотря на светлого, спросила:

– Что вам до могилы моих родителей?

Я и сама не знала, почему мне так важно знать, что связывало Эдгара Викторовича с моими мамой и папой. Ведь мне самой нельзя было быть связанной с ним чем-либо. По изначальной тактике. Но теперь, кажется, так не выйдет. Я спасла его от смерти, он ходит на могилу моей семьи, а пока я шла до кладбища от дяди пришло сообщение, что по возвращении Эдгара в Россию после долгосрочной заграничной командировки Министр по одному лишь ему ведомым соображениям – даже в Совете не поняли почему – выделил светлому квартиру по соседству с моей. Вряд ли он, конечно, задумывался о таких мелочах, но вышло не очень удачно для меня. Мы теперь, скорее всего, пусть и мельком, но будем сталкиваться чаще, чем следовало бы. И связь между нами, которой я хотела избежать, какая-никакая, но есть.

– Я... – он почему-то замялся, а потом выдохнул. – Мы с вашими родителями работали в связке.

Мы и без того говорили тихо, но это он произнёс ещё тише. Сердце в груди сжалось от невольного сочувствия к нему. Даже я, тёмная, не могла не понимать, сколько боли стоит за этими простыми словами. Связка для пробуждённых, если они в связке работают, это всё. Связь между членами связки вырабатывается годами. Абсолютное доверие, безукоризненное взаимопонимание, безусловное принятие друга...

Связка – это порой даже больше, чем семья. В семье бывают ссоры, кровная связь зачастую стоит дешевле пыли под ногами, она не гарант почти ничего... А член твоей связки – это как ты сам, только в другом теле. Вы не одинаковые, нет, но ты ощущаешь его как самого себя, воспринимаешь его почти так же. Потерять хоть одного члена своей связки – всё равно, что утратить часть души. А Эдгар остался единственным из всей своей связки. Страшно представить, как он это пережил. Даже мне, тёмной, прошедшей в приюте огонь и воду в виде борьбы за выживание – дети там ожесточённые, пощады не дают никому, а я и вовсе была изгоем.

– Странно, что дядя мне этого не говорил, – только и смогла сказать я. Да, поддерживать я не умею. Поддержка – это к Тьме, но не к тёмным. Ну или к Свету и светлым. – Он как-то говорил мне о вас. Но ни словом не упомянул, что...

Я не договорила, ибо не знала, что тут вообще можно сказать. А в таких случаях лучше не сорить словами попусту.

– Может, боялся, что вы начнёте винить меня, – краем глаза я заметила, что он как-то скованно пожал плечами, словно я грозилась его по меньшей мере ударить.

Винить?

– За что? – искренне удивилась я, даже, как ни странно, не успев привычно тщательно продумать и проанализировать вопрос.

И тут же поняла. Ну... Не поняла, а вспомнила то, о чём писалось в нескольких книгах по психологии, которых я в своё время прочитала десятки. «Синдром выжившего», когда винишь себя за то, что ты пережил трагедию, а кто-то нет, видимо, не обошёл Эдгара стороной и мучает даже спустя столько лет. И да, бывают случаи, когда родственники погибших начинают иррационально винить их выживших друзей, возлюбленных и так далее, если тем удалось пережить беду. Это было одной из тех вещей, которые я не могла не просто понять в людях, но даже толком осознать и принять – настолько это было не логично. Но да, пожалуй, дядя мог опасаться, что подобное проявится у меня. Или... Или он сам мог против воли в чем-то винить светлого и потому ни разу за все эти годы до острой необходимости не упоминать его, чтобы невольно не внушить мне то же отношение к Эдгару – ведь в детстве и подростковом возрасте он был в моих глазах не просто авторитетом, а непогрешимым авторитетом, почти идеалом. Это сейчас я этим уже давно переболела, а в те времена, когда при любом удобном случае доставала его расспросами о родителях...

– Я выжил в той передряге, – с деланным равнодушием ответил Эдгар. Я чувствовала, что он наблюдает за мной, но продолжала смотреть лишь на могилу. Почему-то на него сейчас посмотреть было очень сложно. Так и стояли – выросший ребёнок, почти не знавший в своей жизни родительской любви, и взрослый, утративший две трети самого себя. Сложно сказать, чья трагедия страшнее... Наверное, ничья. – А они – нет.

Я чувствовала – он действительно ждёт, что я буду обвинять его так же, как он винил самого себя. И это ожидание причиняло ему боль.

– Вы бы смогли винить человека просто за то, что он жив? – осторожно подбирая каждое слово, спросила я.

Сейчас нужно было хотя бы заронить в его сознании зерно понимания, что он не виноват. Наверное, ему говорили об этом много раз. Просто не так, как надо. А мне почему-то было очень важно, чтобы он не винил себя. Сама не могла понять, с чего бы, но мысль о том, что он мучается лишними страданиями – словно мало ему одной только боли – была почти невыносима. Наверное, это было врождённое у каждого тёмного желание защищать светлых, о котором я уже говорила.

– Наверное нет, – тихо ответил он.

– Ну вот и себя, значит, винить не надо, – кивнула я.

На этом всё, что могла сделать, я сделала. Дальше его сознание постепенно сделает всё само. Иногда убеждение – это игра «в долгую». Особенно когда пытаешься убедить душу исцелиться. Убивать гораздо быстрее. Наверное, потому что я тёмная.

Вздохнув, я вспомнила, зачем собственно сюда пришла. Сложив руки так, чтобы сила потекла особым образом и мои слова были услышаны родителями, запела в этот раз песню певицы Green Apelsin:

– «Снег ложится белым телом

По её следам ступает и ведёт сестёр

Метель ресницы гонят ветер по свету

Она зима, Мать Севера

Она голод и мор, пади на колени

Нрав холод и суров Девы Морены

Черная луна, вестница смерти

Плети Нави княжна косы сети

Смирилось и голову склонило

Заснуло в небе солнце Ярило

На колыбели накрываясь белым маревом

Мёртвой станет на время земля

Режут губы её поцелуи, онемела в ней печаль

Она никого никогда не полюбит – говорят люди

Она живая сталь

Ей вьюга, верная подруга, на руки легла как хрусталь

Она никогда никого не полюбит – говорят люди

Она живая сталь

Ветер мчится буйной птицей

Свободу ищет в море, там её найдет

А мне свобода, как мечта, только снится

Словно я в поле чистом вижу свой полёт

Холод обжигает ланиты – снегири

Я слёзы вьюге доверяю, льдом покроются они

По полю снежному Морена шла, я слышала шаги

То, что во мне хрупко и нежно, во льду бессмертном схорони

Режут губы её поцелуи, онемела в ней печаль

Она никого никогда не полюбит – говорят люди

Она живая сталь

Ей вьюга, верная подруга, на руки легла как хрусталь

Она никогда никого не полюбит – говорят люди

Она живая сталь».

Я всегда пела им, приходя сюда. И присутствие рядом ещё кого-то не могло мне помешать. Иногда меня приходил послушать местный сторож, но сегодня был не он, а человек, связанный со мной нитями общей боли – дурная связь, но зачастую не менее крепкая, нежели любовь. Допев, я бросила на него быстрый взгляд и, почему-то смутившись от того пристального внимания, с которым он смотрел на меня, зачем-то принялась оправдываться, испытав в этом острую потребность:

– Дядя говорил, мама любила петь... А папа обожал музыку... Поэтому я пою им, приходя сюда... Каждую субботу, они ведь в субботу погибли... Я сделала что-то не то?

Чувство неловкости всё усиливалось, словно я была нормальным человеком, которого можно смутить подобной мелочью. И именно оно сорвало с моих губ последний вопрос. Странно, слишком странно на меня действует этот мужчина. Словно делает меня живой.

– Нет-нет, – покачал головой мужчина, мягко улыбнувшись и смотря на меня с каким-то особенным, тоскливым, но вместе с этим каким-то родным – вот уж глупость! – теплом. – Просто... Вы очень похожи на своих родителей и одновременно с этим будто не похожи на них совсем. Не знаю, как это сочетается. Вы как будто переняли от них всё, что только можно было перенять, и при этом в вас слишком много своего собственного, ни на кого не похожего. Но когда вы запели, мне на миг показалось, что я вновь вижу рядом с собой Марину. Глупо, конечно. Простите, если невольно смутил вас.

И, будто бы сам смутившись, отвёл взгляд. Какое-то время мы просто смотрели на могилу и молчали, но при этом у обоих – я чувствовала, что и у него тоже – крепло в душе чувство, словно с каждой минутой этого молчания мы становимся друг другу всё более «своими». Наверное из-за этого чувства я и произнесла вдруг неожиданно даже для самой себя:

– Сегодня ровно девятнадцать лет с момента их гибели, помните? Хотя чего я спрашиваю, конечно же помните. А выпить опять не с кем. С дядей пить – чистый мазохизм, а одной – слишком похоже на начало алкоголизма. И так каждый год. Пойдёмте вместе по рюмке выпьем за них, как положено, раз уж столкнулись, а? Всё равно соседи ведь, в одну сторону уходить.

И эти собственные слова заставили меня окончательно убедиться, что со мной происходит что-то не то рядом с этим мужчиной. Словно бы другим человеком становлюсь. Раньше я в свою квартиру пускала только дядю, а тут вот так легко пригласила человека, которого знаю едва ли день. «Раз уж первая моя стратегия показала себя несостоятельной, ибо судьба нас зачем-то то и дело сталкивает, значит, нужно действовать от обратного,» – на ходу поменяла планы я. – «Нужно воспользоваться этими встречами и произвести на него такое впечатление, чтобы у него никогда не возникло и тени подозрений относительно меня».

Светлый удивлённо вскинулся, посмотрел на меня долгим задумчивым взглядом, а потом вдруг кивнул:

– А давайте. В одиночку поминать действительно как-то некрасиво, а помянуть их в такой день надо.

Глава 6. А не изучить ли вам российские леса, господин Министр?

И да, мы выпили только по рюмке. Как приличные люди. Светлого понесло в воспоминания и в результате я узнала много нового о родителях. Подобные рассказы я до сих пор слушала с замиранием сердца, но людей, способных рассказать мне о маме с папой хоть что-то, было не так уж много, а потому Соколов оказался для меня буквально кладом – он знал множество ещё не знакомых мне историй. А когда он всё же ушёл, то меня привычно пробило на слёзы.

Да, я, пусть и всего раз в год, но плачу. В вечер очередной годовщины с их смерти я просто не могу это контролировать. А потому я плакала и пила – в одиночку и совершенно безбожно, но не смогла удержаться, хотя в этом году и надеялась обойтись без этой неотъемлемой части ежегодной «традиции». Напиваюсь я тоже ровно раз в год. Пью чаще, а вот напиваюсь – только в годовщину с момента их гибели.

Но я определённо не напивалась вчера настолько, чтобы словить "белочку". "Значит, та, кого я вижу сейчас перед собой, вполне реальна," – сделал вывод разум. Рядом со мной на кровати, уставившись на меня ровно так же непонимающе, как и я на неё, лежала девушка. Очень красивая девушка. У неё были чёрные густые локоны, такие, словно она часами завивала их, но при этом явно естественные, смуглая, чуть золотистая и абсолютно чистая кожа, идеально-гармоничные изящные черты лица, гибкие плавные формы тела – даже мешковатая чёрная пижама их не скрывала – и глубокие тёмно-синие глаза. В общем, у неё было всё, о чём я мечтала касательно внешности. Почти – смуглая кожа была мне не нужна. Вот же, нашла о чём думать в такой... нестандартной ситуации! Видимо, защитная реакция психики.

Ещё девушка была мрачной. Хотя ощущалась как светлая. А мрачная светлая – это нонсенс. Так, стоп, мысли опять потекли не в том направлении.

– Как ты здесь оказалась? – выдала я.

– Как я здесь оказалась? – хором со мной спросила незнакомка.

Пара секунд заминки, а потом мы всё так же хором выдохнули:

– Так, ладно. Кто ты такая?

Снова посмотрели друг на друга, непонимающе хлопая глазами, потом я предупреждающе выставила руку, чтобы она не заговорила, и сказала:

– Поскольку это ты ни с того ни с сего оказалась в моём доме и в моей постели, думаю, будет справедливо, если ты первая скажешь, кто ты такая.

– Я Эльвира, студентка "Академии слов", слововяз третьего года обучения, – ответила та удивительно спокойно для такой ситуации.

Я, в прочем, к своему удивлению, тоже не чувствовала и тени настороженности. Как будто давно знала эту девушку.

– Я тоже студентка "Академии слов". Тоже с третьего курса, – кивнула я задумчиво и резюмировала. – Но у нас на третьем курсе точно нет тебя. "Академия слов" в России одна. Но ты говоришь на русском. Из этого следует, что я ничего не понимаю. И ты, судя по всему, тоже. Ладно. Идём на кухню, выпьем кофе, потом со всем разберёмся.

Пока в молчании пили кофе, в чат нашего курса пришло сообщение от куратора, которое, собственно, всё прояснило:

«Буду краток. Этой ночью какой-то слововяз, личность которого пока не установлена, провёл ритуал, нацеленный на соединение двух зеркальных миров. Специалистам из Министерства, вовремя забившим тревогу, удалось отделаться «малой кровью», купировав смещение на начальной стадии. Из Петербурга того мира к нам перебросило только студентов из «Академии слов» и, к сожалению, нечисть. Сегодня с утра вы все проснулись в постели со своими «зеркальными двойниками» из того мира. Не паникуйте и не пытайтесь их выгнать. Вы, к сожалению, энергетически связаны и до полного исправления ситуации вряд ли сможете долго находиться далеко друг от друга. Иномирцы на время своего пребывания в этом мире будут зачислены в нашу Академию. Убедительная просьба помочь им с адаптацией. Министр заверил нас, что их специалисты ищут решение проблемы.

С уважением, Сергей Камышев».

Очень захотелось выругаться. Вместо этого я молча протянула телефон Эльвире. Прочитав его, она высказала вслух то, о чём подумала и я, но в цензурной форме, зато с той же долей иронии:

– Прелесть. Этот город ждёт форменный дурдом. Интересно, как они собрались скрывать это всё от спящих?

Да, это было так. И можно было даже не опасаться произносить это вслух. Вероятность всё равно не увеличится – она изначально стопроцентная. А всё потому, что перенеслась и нечисть того Петербурга тоже. Нечисть существа по своей природе нейтральные, разумные, но... шаловливые. Очень. И если обычно их нрав ещё можно как-то усмирять, договариваясь – одна из профессий слововязов – то что они начнут на радостях творить, получив в товарищи своих «зеркальных двойников» представить было страшно. Они начнут шалить разом все и пока их не утихомирят, город ждёт форменный хаос. И скрыть это от спящих будет ну о-о-чень сложно. Что ж, в прочем, это не мои проблемы.

– Добро пожаловать в новый мир, – с сарказмом хмыкнула я и получила в ответ столь же саркастичный взгляд. Какая-то неправильная светлая мне досталась... В прочем, сама я тоже далека от канонов тёмных. Какая я, такой и «двойник», справедливо. – Причём скорее всего навсегда.

– Почему? – спросила Эльвира скорее для проформы, не особо удивляясь.

– Потому что я знаю, как работает наше Министерство, – вздохнула я, делая глоток кофе. – У меня дядя – член Совета. От него мне известно, что если над какой-то проблемой можно не особо заморачиваться, то Министерство этого делать не будет. Как бы их ни пихали дядя Кир и ещё парочка ответственных личностей, они скорее всего просто усмирят нечисть, найдут и покарают виновника, и на этом забьют на ситуацию. Вряд ли вас действительно станут возвращать домой. Тем более что ритуал, использованный неизвестным, столь же неизвестен, как мне только что написал дядя, – я кивнула на телефон в руках, на который мне уже действительно пришло СМС от родственника. – И точно запрещён законом, как и все ритуалы, исключая мажеские, шаманские и ведьминские в виду опасности. А законный способ изобретать тем более не станут, даже если этот найдут.

– Всё как я и думала, – флегматично пожала плечами мой двойник.

«Она мне нравится,» – окончательно определилась я, получив от неё такую реакцию. У Эльвиры были на редкость железные нервы, я такое уважаю.

Глядя на новоявленную соседку – а она была именно соседкой, не выгонять же её на улицу – я составляла план действий.

– Нужно тебя приодеть. Не ходить же тебе всё время в пижаме? – наконец резюмировала вслух. – Надеюсь, ты не имеешь ничего против одежды из секонда и с рынков, у меня только такая. Но выглядит как брендовые, ибо у меня хороший вкус и отменная чуйка на дни, когда стоит сходить за одеждой – всегда попадаю на привоз отличных вещичек. Пользоваться нам в ближайшее время придётся одним гардеробом на двоих. Благо, тело у нас по размерам примерно одинаковое, а то, что не сядет по формам, можно корректировать в зависимости от того, кто одевает, силой, это не слишком сложно.

– Твой дядя член Совета, а ты одевается на рынке? – заломила бровь Вира с вопросительным скепсисом.

Такой вопрос был стандартной реакцией любого, кто узнавал. Знали об этом, правда, очень немногие, потому что нельзя было портить дяде Киру репутацию. Однако я могла их понять. Во-первых, моя одежда выглядела так, словно я, как и положено любимой племяшке личности такого уровня, закупают исключительно в дорогих бутиках – да, в секонд-хэнде и на рынках такое можно найти, если правильно искать – а во-вторых быть единственной оставшейся родственницей такого человека и носить подержанные или рыночные вещи... наверное, это действительно странно. Но меня всё устраивало, хотя дядя неоднократно предлагал мне заняться и этой моей проблемой.

Честно, искушение согласиться вопреки всем своим заморочкам было бы велико – качественную стильную одежду я обожала, как и вообще всё, что позволяет мне не выглядеть мышью, превращая изъяны в особенности – если бы мне не доставляло такое огромное удовольствие отыскивать «бриллианты» в груде «камней». Когда среди горы всякого барахла находишь по-настоящему стоящую вещь это ощущается так, словно выиграл какую-то лотерею.

– Предпочитаю зарабатывать самостоятельно, хоть бы и так, чем транжирить деньги богатенькой родни, – подмигнула я, откуда-то твёрдо зная, что она меня поймёт.

И действительно, в её взгляде мелькнули не недоумение и сомнение в здравости моего рассудка, а понимание с примесью уважения. Отлично, значит точно «сработаемся».

– Что ж, надеюсь, там не всё розовое, – подделка она меня, окинув взглядом мою пижаму с розовыми мишками. Так, а чем её моя пижама не устроила?! Не ходить же мне в вечном трауре как она!

***

– М-м-м, слушай, а у тебя нет чего-нибудь типа оверсайз толстовки и каких-нибудь широких джинс? – явно чувствуя себя несколько неловко, хотя я и не могла понять, почему, спросила Вира спустя пол часа потрошения моего гардероба.

Мне этот процесс доставлял искреннее удовольствие, а вот ей, судя по всему, не очень. И я, опять же, никак не могла уяснить, почему. Большинство моих вещей, при небольшой корректировке по форме, смотрелись на ней просто восхитительно. Однако сама Эльвира от чего-то чувствовала себя в них как-то скованно, словно я предлагала ей облачиться во что-то неприличное.

– Прятать такую фигуру в оверсайз? – возмутилась я такому вопросу. – Ты издеваешься? Только не говори, что ты одевалась так в своем мире!

Судя по тому, как она отвела взгляд, так и было.

– Как хотела, так и одевалась, – мрачно буркнула девушка.

– Ну уж нет! – решительно заявила я в ответ на это. – Если уж даже я, гадкий утёнок по рождению, одеваюсь так, чтобы никто даже пикнуть не смел на счёт недостатков моей внешности, то ту роскошь, которой тебя наградила природа, тем более нужно подчёркивать! Особенно если учесть, что... – меня прервал дзынькнувший уведомлением телефон. Я мельком прочитала сообщение и его содержание заставило меня на ходу изменить предполагавшееся предложение, что для слововяза с нашим вечным тщательным подбором слов было проблематично. – Особенно если учесть, что нас с тобою зачем-то вызывает Министр Пробуждённых. Там точно надо выглядеть так, чтобы этот язвительный придирчивый тип с ходу заткнулся со своими едкими комментариями.

С Министром я общалась лишь раз в своей жизни и то чисто случайно, но впечатлений хватило. Если кратко – мы друг другу не понравились. Я ему – потому что ему вообще никто кроме работы не нравится, и оценить такую прелесть как я он не способен, он мне – потому что змей люблю исключительно в террариуме и в чешуйчатом обличии.

В день нашей встречи я выглядела мягко скажем не очень, ибо сильно заболела и вообще не предполагала выходить из дома. А в Министерство явилась лишь потому что дяде понадобилась помощь слововяза, которому он доверяет на все сто процентов, и такой существует лишь один – я. И этот гад, с которым мы нечаянно столкнулись в кабинете дяди, не преминул пройтись по поводу того, что «племянница столь высокопоставленного человека не должна подрывать его авторитет ничем, в том числе внешним видом» и так далее. Ну а что, он не слововяз, гадости может говорить без опаски!

До сих пор удивлена, каким чудом мне тогда удалось не послать его в пешее. Но от язвительных комментариев на счёт «проблем в личной жизни, которые нужно исправлять, а не демонстрировать из пагубное влияние на характер случайным людям», «подозрений, которые вызывают у нормальных людей взрослые дяденьки, проявляющие излишнее внимание к внешнему виду посторонних юных девушек» и того «как эти подозрения могут пагубно повлиять на репутацию этих дяденек, если они лица, занимающие высокие должности», я, каюсь, не удержалась. Во время болезней характер у меня портится окончательно, а на чины я в принципе по жизни внимания не обращаю, если эти самые «чины» меня оскорбляют.

Дядя потом долго извинялся передо мной за его характер, и, подозреваю, позже столь же долго извинялся уже за мой характер перед Министром. Но... Хотелось бы сказать, что я «не злопамятная, а долгопомнящая», как в анекдоте, но нет, я именно злопамятная. И пока я не услышу извинений лично от Министра за его отвратительные манеры поведения – а я их точно не услышу – прощать я его не собираюсь. Да и даже если он вдруг извинится – что почти невозможно – ещё десять раз подумаю, прощать или нет. А знаете, как лучше всего отомстить ядовитой гадине за её гадостный язык? Правильно, сделать так, чтобы у неё челюсть отвисла и дар речи хотя бы на несколько секунд потерялся. Не знаю, зачем мы с Вирой вдруг ему понадобились, но кусочек моей мести будет красивым.

Так что в результате Виру я облачила в кремовую винтажную атласную блузу с широкими рукавами и резинкой на запястьях с теми же кружевами, что шли по вороту и застёжке, тёмно-коричневый кожаный корсет, кремовые брюки прямого кроя с идеально проглаженными стрелками и замшевые туфли-лодочки в цвет корсета на невысокой шпильке. Очень повезло, что ей пришлось в одиннадцатом классе одевать каблуки на выпускной и ходить на них она умела. В качестве верхней одежды выделила ей бежевый кожаный плащ с коричневыми вставками и в меру зауженной талией, которую идеально дополняли идущие на резкое расширение от пояса по́лы. Волосы я ей скрутила в высокий, ниспадающий вниз витым водопадом хвост, который закрепила «крабиком» в виде нескольких веточек ландыша. И немного «поколдовала» над макияжем – тут она сопротивлялась дольше всего. Но зато результат превзошел все мои ожидания. Всё-таки смуглым светлые оттенки идут просто великолепно.

Сама же выбрала образ, который меня ещё ни разу не подвёл. Бежевый костюм в крупную, чуть авангардную коричневую клетку, включающий в себя пиджак и юбку чуть выше колен – свои красивые ровные ноги я всеми силами подчёркивала, не так уж много у моей внешности реальных достоинств – винтажная молочного цвета блузка с кружевными воротником и манжетами как у Виры, и, для контраста, красный клатч на позолоченной цепочке и красные замшевые – да, я слишком люблю замшу – «лодочки». В дополнение ко всему этому шла алая помада на губах, подкрашенные ресницы, «кошачьи» стрелки и намеренно полу-растрёпанная коса из верхнего слоя бешеной растительности. Не знаю почему, но в этом облике я остро напоминала кошку – даже не из-за стрелок, просто получалось такое общее ощущение. Таня в шутку называла это «образом современной Бастед» – древнеегипетской богини кошек.

– Не смей тушеваться или какой-либо показывать свою неуверенность, – строго предупредила я когда мы остановились у нужной двери. Явную кучу комплексов у моего двойника не заметил бы при её обычном поведении только слепой, а потому такая инструкция была необходима. – Иначе он накинется как коршун, почуяв слабую добычу. Как Министр он хороший, но как человек – тварь та ещё. Держи себя как уверенная в себе стерва. И старайся преимущественно молчать, говорить буду я. Тактика проста: ты шокирующе-красивая, я – атакующая наглостью и умом.

Эльвира кивнула и постаралась скрыть нервозность за привычной вызывающей мрачностью. Ну, хоть так. Над этим мы с ней ещё потом поработаем. А пока нужно как-то действовать имея то, что имеем.

«Спектакль» я начала сразу, как только вошла. Увидев в кабинете помимо Министра ещё и Эдгара Викторовича – ого, нам что, решили выдать страшную тайну на счёт того, что наш профессор никакой на самом деле не профессор? – первым делом поздоровалась с ним, приветливо кивнув и мило дружелюбно улыбнувшись, чтобы Министр видел, что это я только с ним и ему подобными такая стерва:

– Здравствуйте, Эдгар Викторович. Немного неожиданно видеть вас здесь.

Паническую мысль о том, что меня позвали потому, что раскрыли я сразу отмела в сторону – в таком случае ко мне пришло бы не переданное через дядю требование явиться, а спецы с блокирующими силу браслетами, которые они не смогли бы на меня надеть. А тут всё тихо, мирно, чинно и официально. Вон, даже перед столом Министра стоят ещё два кресла помимо того, в котором сидит Соколов – для нас.

Мазнула скучающе-равнодушным взглядом по Министру. Чуть раздражённо с ярко выраженной досадой скривила и поджала безупречно накрашенные губки, дабы одновременно привлечь к ним внимание и при этом не переходя сразу к хамству высказать пренебрежение так, что вроде и не придерёшься, а вроде всё понятно. Слегка кивнула, едва уловимо вздохнула – краем глаза с удивлением заметила, с каким явным одобрительным весельем за мной наблюдает Соколов – и произнесла с нарочито-небрежным равнодушием, но при этом приправив его тщательно отмеренной щепоткой трагической патетики: