Текст книги "Два капитала: как экономика втягивает Россию в войну"

Автор книги: Семен Уралов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Аналогично обстоят дела и с украинцами, и с молдаванами, и с узбеками, и с латышами – попадая в русский культурный контекст, из человека испаряются национализм, расизм и фобии.

Эта же универсальность русской культуры позволяет большевикам воссоздать новую империю на обломках старой. Всего за десять лет из горящей в огне гражданской войны огромной страны встает новый исполин – Советский Союз. Причем для интеграции сотен народов и культур большевикам не пришлось ничего придумывать, всем народам был предложен входной билет в мировую культуру: вы считаете себя отдельным народом – развивайте собственные письменность и литературу; нет своего алфавита – ничего страшного, берите русский; не хватает собственных национальных поэтов – будем переводить Пушкина.

Комплиментарность русского народа, по теории Гумилева, связана с особенностями нахождения Московского государства в составе Орды. Отличительная черта имперской модели Чингисхана и его потомков заключалась в том, что власть не посягала на культурную и религиозную самобытность покоренных народов. Модель империи Чингисхана была основана на справедливости. Яса – высший закон – жестоко карал предателей и клятвопреступников, однако гарантировал свободное вероисповедание и безопасность, но при условии выплаты дани.

Эта модель была воспринята русским народом и после того, как рухнула империя потомков Чингизидов. Зарождающейся из Московского царства России, как оказалось, эффективнее всего взять на вооружение имперские методы Орды. Финно-угорские, тюркские, монгольские, кавказские, памирские народы в случае с Россией, как и с Ордой, встретились с понятным методом имперской и культурной интеграции. Никто не посягает на твое право быть самим собой: плати исправно дань (налоги), придерживайся имперских законов (соблюдай конституцию) – и будь кем хочешь, хоть бурятом, хоть армянином, хоть молдаванином.

Методы освоения пространства Россией разительно отличались от методов Великобритании, Османской империи, Франции, Пруссии, Австрии и даже Польши.

Именно поэтому от бывших империй на современной карте осталось так мало. Нынешняя Австрия – это всего лишь Вена и окрестности, в то время как Австрийская империя была в пять раз больше. Пруссия благодаря реформам Бисмарка смогла стать Германской империей, но до сих пор баварцы считают себя скорее баварцами, чем немцами. От Великобритании остался только остров, а Франция не может «переварить» мигрантов из своих бывших колоний – Алжира и Туниса.

Империи Западной Европы и Евроатлантики строились на четком разделении на метрополию и колонии, в то время как принцип, унаследованный Россией от Орды, делал общее государство открытым. Хочешь быть русским, хотя родился в ауле и у тебя раскосые глаза, – будь им. Российская модель освоения пространства предполагала разделение на союзное ядро и национальную периферию. Союзное ядро – это территории и регионы, где проживает русский народ. Если в городе большинство составляют русские, можно быть уверенным, что никаких национальных потрясений не будет. Причем не имеет значения, где находится такой город – в Средней Азии, на Кавказе или Крайнем Севере.

На национальной периферии большинство населения городов составляют малые народы, соответственно, риск обострения национальных противоречий и возникновения конфликтов и даже войн там значительно выше. При этом национальная периферия подвергается еще одной значимой социальной трансформации на уровне элит. Получение национальной независимости и курс на построение национального государства привели к вытеснению русского народа из госуправления. Русские изначально рассматриваются национальной властью как «агенты Москвы», поэтому ставка делается на национальные кадры. Но так как малым народам свойственна семейственность и они стремятся к созданию родовой модели управления, то очень скоро государство оказывается парализовано клановыми конфликтами. Повсеместная приватизация государственных активов неизбежно приводит к приватизации самого государства. Следовательно, отдельные отрасли попадают в многолетнее управление одной группой лиц, которая связана с центральной властью по неофеодальной схеме «сюзерен – вассал». Вассальная зависимость выражается в отчислении доли добавленной стоимости, полученной от контроля над отраслью, представителям правящего клана. Кланы необязательно образуются на национальной основе. Также имеет место региональный принцип приватизации государственной власти. Например, вся украинская политика периода от незалежности 1991-го до гражданской войны 2014-го представляла собой конкуренцию двух региональных кланов – днепропетровского и донецкого – за право приватизации государственных активов и контроля над отраслями экономики. В результате монополизации власти донецким кланом Януковича произошел бунт остальных олигархических кланов, которые поддерживались извне США и ЕС.

Национальные элиты склонны к торговле суверенитетом, потому что рассматривают государство как объект приватизации. В Киеве, Тбилиси, Кишиневе и других национальных республиках элиты не чувствуют никакой исторической ответственности. Фактически они являются своеобразной шляхтой, которая получила права, но не взяла на себя никаких обязательств.

Национальные элиты в качестве центральной идеологии выбрали разные формы независимости, но поскольку независимость должна быть от кого-то конкретного, а не от абстрактных сил зла, то любая идеология «незалежности» приводит к противостоянию с Кремлем и на втором шаге – с Россией.

Новейшая идеология любой национальной республики объясняет, что малый народ был угнетен далекой и грубой Москвой, где правили люди, а точнее нелюди, которые только и видели, как бы унизить этот великий малый народ. Причем не имеет значения, какой учебник новейшей истории вы откроете: грузинский, украинский, молдавский или узбекский. Все они построены на единой схеме: несчастный притесняемый народ и высасывающая все соки Москва и, как следствие, Россия. Где-то на втором плане НКВДист с «маузером», снега далекого ГУЛАГа и КГБ с сывороткой правды. Все это сдобрено историческими фактами, раздуваемыми до уровня мифа, о голоде, депортациях, репрессиях и подвалах Лубянки. Так, голод становится сначала голодомором, а затем превращается в геноцид. От Москвы требуется признать себя правонаследницей насильников и мародеров, а еще лучше – заплатить по счетам. Прибалты, будучи людьми германизированными, довели такую идеологию государственной жертвы до совершенства. Они скрупулезно подсчитали, сколько им должна Москва за оккупацию, вплоть до последнего лата, и выставили счет. Так, еще в 2011 году прижимистые латыши озвучили, что за оккупацию с 1940 по 1991 год Москва должна 100 миллиардов лат, то есть 200 миллиардов долларов США (по курсу того года). Надо полагать, что в связи с девальвацией сумма в долларах США немного снизилась. Но в рублях, который, как и лат, потерял в курсовой стоимости, это как было шесть триллионов рублей, так и осталось. При этом, конечно же, латвийская сторона не подсчитала инвестиции в индустриализацию послевоенной Латвийской ССР. Так же как никто не учитывал тот факт, что сам малый народ за годы оккупации вырос численно. Не говоря уже о доступе к высшему техническому и гуманитарному образованию – количество инженеров среди малых народов выросло в сотни и тысячи раз. В каких ценах считать рост числа латышей с высшим образованием? Во сколько тысяч долларов обошлось создание Академии наук грузинскому и молдавскому народам, страдавшим от оккупации не меньше, чем народ латышский?

Союзная экономика на то и была союзной, что вычленить из нее отдельные составляющие невозможно. Каждая республика имела свой бюджет, который формировался на основании бюджета союзного. Так как после войны восстановление европейской части Союза происходило за счет извлечения добавленной стоимости у предприятий и городов азиатской части, то сформировалось разное отношение к общей экономике. В национальных республиках к союзным дотациям относились как к само собой разумеющимся бонусам, положенным за лояльность. При этом собственные доходы воспринимались как личное богатство, которым приходится делиться с алчной Москвой. Как только начался хозрасчет, все советские граждане начали считать, кто кого кормит. Я очень хорошо помню разговоры на кухнях разных городов Союза. Мои родственники в Сибири говорили, что они кормят Москву и «западенцев». Другие мои родственники из гуцульского города Ивано-Франковск считали, что в Россию уходят лучшие колбасы с местных заводов. Третьи родственники из центральной России утверждали, что Москва их объедает, а уж хохлы и подавно съели все пельмени.

Формирование идеологии жертвы вкупе с жадностью сыграло злую роль в деградации советского человека. Национальные характеры малых народов значительно испортились, а межнациональные отношения серьезно обострились. Вслед за подсчетом долгов пошли претензии территориальные. Армяне посчитали, что имеют прав на Нагорный Карабах больше, чем азербайджанцы, на что последние предъявили права на монополию власти в Баку и изгнали армян. В Кишиневе решили, что имеют право диктовать волю Приднестровью. Киев на примере Донбасса показал регионам Юго-Востока, что будет в случае непослушания.

Даже Россия в вопросе смены юрисдикции Крыма не может дать внятного ответа, который был бы понятен всем сторонам конфликта: и крымчанам, и украинцам, и соседям по СНГ, и США, и ЕС, и бизнесу, и пролетариям, и столичным менеджерам. То ли это историческое событие, аналогов которому нет в истории отечества… То ли триумф исторической справедливости – возврат неправедно утраченной в 1954 году территории по воле Хрущева, который часто ходил в вышиванках и руководил Украиной, то есть немного «хохол»…

Вместо того чтобы честно сказать, что Россия спасла граждан Крыма от участи Донбасса, потому как в Крыму первыми сбросили украинский национальный флаг и поставили вопрос об отделении. Карательная операция намечалась в Крыму, и Россия силами добровольцев, а затем армии спасла крымчан от бомбежек и зачисток. Которые, учитывая накачиваемый Киевом на протяжении последних 20 лет крымско-татарский национализм, мог бы обернуться этническими чистками. Спасти Крым удалось по двум причинам: географической и военной. Положение Крыма таково, что с Запорожской и Херсонской областями он граничит узким перешейком, перекрыть который не представляло никакого труда. Затем полуостров под контроль взяла российская армия, которая была дислоцирована в Севастополе и других военно-морских базах и частях.

То, что Донбасс находится в степной зоне и там не было российских военных баз, не позволило повторить крымский фокус с «вежливым» обращением с регионом, который на самом деле является спасением от ужасов гражданской войны. Потому что там, где стоит русская армия, украинские каратели и отморозки из националистических батальонов не рискнут стрелять. Такая постановка вопроса была бы сильной позицией России. Тем более что Россия не оккупировала Крым, поставив его граждан в ущемленное положение, всем выданы паспорта, право на частную собственность признается. Под национализацию попали только отдельные активы одиозных украинских олигархов вроде Коломойского.

Принятие Крыма в состав РФ – уникальный прецедент, который мог бы сделать Россию открытой страной. Показать национальной периферии, что РФ готова к интеграции с регионами, которые считают себя Россией. Однако господствующая идеология национального эгоизма взяла верх. Среди политических элит зрело недовольство присоединением новых граждан и территорий, потому что это влекло новые расходы для бюджета. Интеграция Крыма стала дополнительной нагрузкой для десятков регионов. К разным районам Крыма определили регионы-партнеры, которые жертвовали свои ресурсы в пользу нового субъекта федерации. То есть на уровне управленческих решений все сделано верно, но господствующая идеология национального эгоизма не может объяснить всю важность исторических процессов. Вместо этого из присоединения Крыма создается политический фетиш, что в свою очередь формирует у крымских элит ощущение исключительности. Выражается это в том, что крымские элиты остаются национальными по своей сути. Сменив партбилеты украинской Партии регионов на партбилеты «Единой России», суть крымских элит не изменилась – они продолжают рассматривать Россию как большую Украину. Отсутствие внятной идеологии сразу же сказалось на качестве госуправления в Крыму. Спустя год десяткам крымских чиновников предъявлены обвинения в коррупции, министры находятся под следствием, мэров берут на взятках.

Идеология национального эгоизма сделала из бывших украинских политиков с крымской пропиской героев федерального масштаба, которых и сажать за хищения теперь не с руки как-то. Потому что принцессы не какают, а герои не воруют.

Поэтому современная Российская Федерация на уровне идеологии является такой же национальной периферией, как и Молдавия или Латвия. Просто внешнее давление со стороны США вызвало определенный всплеск амбиций великой державы. А в середине 90-х, в период развитого ельцинизма, в РФ также списывали все неудачи на наследие «империи зла» и обвиняли проклятых совков в лености и консервативности. Горбачев начал перестройку с изменения «мЫшления» – как раз в этот период начинают насаждать идеологию национального эгоизма и жертвенности. Союзная идеология, которая опирается на взаимовыручку и кооперацию, начинает высмеиваться как несовременная. Младшее поколение кооператоров начинает насмехаться над поколением отцов – инженеров и токарей.

Героизация национальных элит – неизбежное приложение к идеологии жертвы и национального эгоизма, потому что если несчастный малый народ подвергался унижениям в Союзе, то в рамках национального развития его ждут свобода и счастье. Этот путь от рабства к свободе был пройден под руководством новых элит, которые бросили вызов системе, всесильному КПСС, КГБ с его сывороткой правды, НКВДистам с «маузерами» и товарищу Сталину с трубкой. И мало кто задумывается над тем, что эти новые национальные элиты суть вчерашняя партхозномеклатура, которая воспользовалась политическим моментом и конвертировала власть в собственность.

Идеология «независимости» – это идеология, ведущая к отчуждению между элитами и народными массами. Национальные элиты, получив право бесконтрольного изъятия добавленной стоимости, стали превращаться в наследные кланы и группы влияния. Сверхсобственность, которую можно передать по наследству в условиях периферийной экономики со слабой государственной властью, склонна формировать сверхкапиталы. Особенно эти тенденции проявляются в национальных республиках периферии. Капитал в несколько миллиардов долларов позволяет структурно влиять на экономику Молдавии или Грузии. В небольших национальных республиках фактически происходит приватизация не только экономики, но и государства. Это часто выражается в парламентской форме правления. Элитам, плотно контролирующим собственность и формирующим сверхкапиталы, важно не допустить восстановления государства, которое сразу же начнет выстраивать свои монопольные схемы в экономике и хозяйстве. В условиях сильного государства, способного контролировать собственность, многим сегодня уважаемым людям с удостоверениями депутатов парламента придется либо сесть, либо отправиться в эмиграцию. В условиях слабой парламентской республики такая деградация может продолжаться годами. Народным массам будут «впаривать» идеологию жертвы и национального эгоизма, а на этом фоне элиты будут создавать новые конфигурации власти и собственности, заключая династийные браки и сращивая капиталы на уровне семей. Такие процессы проходили и проходят повсеместно, начиная с «незалежных» Молдавии, Украины и Таджикистана и заканчивая Российской Федерацией.

Так, среди элит республик Северного Кавказа образовалась паразитическая прослойка, которая внедряет идеологию жертвы национального эгоизма. На этой почве происходят шантаж и выколачивание дополнительных средств из федерального бюджета. То есть элиты республик Северного Кавказа ведут себя так же, как элиты крымские. Хотя первые формировались в российских политических условиях, а вторые – в украинских. Идеология жертвы национального эгоизма универсальна и может применяться что в армянских, что в молдавских условиях, да хоть в латышских, ингушских или осетинских. И главное – в этой идеологии заинтересованы правящие элиты, которые прикрывают свою вороватость и профнепригодность требованиями и шантажом федерального центра.

Любая национальная элита стремится к постоянным политическим конфликтам, потому что количество собственности ограниченно. Чтобы приватизировать ее, приходится постоянно пользоваться разными государственными рычагами. Двадцать лет назад надо было контролировать многочисленные комитеты и комиссии по приватизации. Десять лет назад стало выгоднее акционировать капитал с западным участием и выводить прибыль за границу. Пять лет назад на базе отечественного капитала сформировались международные корпорации – как государственные, такие как «Газпром» и «Роснефть», так и частные, такие как «Лукойл», «Альфа-Групп» и «Ренова». Образовались не только в России.

Днепропетровская группа «Приват» или корпорации донецкого Рината Ахметова влиятельны далеко за пределами Украины. Олигархия из Казахстана занимает весомую позицию как минимум на рынках бывшего СССР. Молдавский капитал единственного молдавского олигарха Влада Плахотнюка тесно переплетен с румынским, итальянским, российским, германским и арабским капиталами. После Саакашвили премьер-министром и полноправным властителем Грузии стал российский бизнесмен Бидзина Иванишвили, который отказался от российского гражданства всего за год до высокой должности. Политическая борьба грузина, создавшего капитал в России, с авантюристом и проходимцем Саакашвили проходила в лучших кавказских традициях. Саакашвили руками суда в Тбилиси наложил штраф на Иванишвили за подкуп избирателей и принудил к выплате 80 миллионов лари, что тогда составляло 45 миллионов долларов США (для грузинских бизнесменов это фантастическая сумма). Иванишвили выплатил штраф, потому что его капитал был сформирован и размещен в России, поэтому Саакашвили не мог ничего сделать с конкурентом – влияния на российскую бизнес-юрисдикцию Саакашвили не имел никакого. У Саакашвили не было конкурентов внутри Грузии, однако представитель российского капитала смог одержать верх над капиталом США, который поддерживал действующего президента Грузии.

Национальные элиты – интереснейшее явление новейшей истории России. Именно они играют важнейшую роль в Третьей мировой, выступая выгодополучателями от новой колонизации. Потому что капиталы, которые они долгие годы выводили в островные офшоры, Швейцарию, Британию и США, ставят национальные элиты в позицию заложников. Национальная элита не заинтересована в поддержке государственного капитала в ущерб глобальному финансовому капиталу, в который инвестированы их собственные капиталы. Переписать дачу в Австрии на тещу, а квартиру в Монако на жену двоюродного брата и при этом действовать в интересах государства (в условиях торгово-экономической войны между РФ, США и ЕС) невозможно. А большинство национальных чиновников, бизнесменов и политиков находятся в схожей позиции. Капиталы десятилетиями вывозили и инвестировали за пределами страны, а теперь доступ к ним серьезно ограничен. Раньше твоя платиновая карта обслуживалась в лучших казино Лас-Вегаса, ресторанах Парижа и отелях Токио, а сегодня ты под санкциями и не можешь свободно перемещаться по миру. И твой карманный банк, который использовался для финансового обслуживания бизнеса, вывода прибыли и привлечения инвестиций, тоже попал под санкции. Что должен делать человек в такой ситуации? Бросить все и стать на позицию государства? Много ли найдется таких людей среди правящей элиты? Поэтому именно из-за глобализации элит и формирования глобального сверхкапитала Третья мировая будет сильно отличаться и от холодной и от Второй мировой войн.

Глава 5. Роль и место национальных элит в мировых войнах

Процессы глобализации, которые последние двадцать пять лет активно развивались в мировой экономике, кардинально изменили социологическую картину мира. Финансовый капитал полноценно освоил информационные технологии и окончательно обрел виртуальные формы.

Что такое миллиард долларов для финансового капитала сегодня? Это не тысяча чемоданов наличности, даже не килограммы золота и пачки акций предприятий; для финансового капитала миллиард долларов – это виртуальная запись единички и девяти ноликов.

Если транснациональной корпорации надо привлечь финансирование, она просто обращается в такой же транснациональный банк – и на счет корпорации переводят единичку и девять ноликов.

Да, все эти транснациональные корпорации имеют собственную капитализацию, которая отражается в индексах, курсе акций и IPO, однако по факту оказывается, что виртуальная корпорация Google стоит дороже самого крупного в мире производителя природного газа – «Газпрома».

Такие парадоксы образуются повсеместно, потому что финансовый капитал – это виртуальная сущность, которая живет, исключительно пока мы верим в его существование. Сегодня в мировом платежном балансе действует фигура умолчания – все всё пересчитывают в долларах США; и пока это происходит, доллар является не валютой, а индексом. Поскольку остальные экономики мира согласны обслуживать индекс и обменивать свои товары на индекс, возможно существование финансового капитала. Причем финансовый капитал формируется таких объемов, что это не может не вызывать опасений.

Мировой платежный баланс находится в глубоком кризисе, поэтому отдельные участники отказываются торговать в долларах США. Товарные сделки «рубль – юань», переход на торговлю в национальных валютах в Евразийском союзе – все это подрывает доллар США как мировой индекс. Это заставляет нервничать и действовать транснациональные корпорации, могущество которых базируется на неограниченном доступе к финансовому сверхкапиталу, формирующемуся на мировом рынке.

Финансовая глобализация кардинально изменила мировое распределение труда. Границы первыми рухнули для финансового капитала, в то время как торговый и особенно промышленный капитал остался ограничен таможенными постами и национальным законодательством. Для того чтобы машиностроительная корпорация «Фольксваген» или «Ниссан» стала инвестором на российском рынке, необходимо как минимум построить сборочные цеха – тогда продукция будет признана местной и можно будет обойти таможенные барьеры. Уже на втором шаге добавленная стоимость будет выведена в пользу собственников в Германии или Японии, и большинство агрегатов будет производиться на заводах там же, а в России будет происходить крупноузловая сборка. Тем не менее иностранный промышленный капитал создаст рабочие места и будет поддерживать смежные производства.

Финансовому капиталу для того, чтобы стать инвестором в России, достаточно купить небольшой банк и начать торговать на российской бирже. Не вкладывая в производство, обеспечив работой московских банковских служащих и биржевых брокеров, финансовый капитал становится обладателем индустриальных и промышленных активов. Начинается все с небольших пакетов акций в 5–10 %, через несколько лет финансовый капитал наращивает свое присутствие до 25–40 %, после чего начинает внедрять своих топ-менеджеров в управление активами – так появляются наблюдательные советы, фиктивные инвесторы с Кипра и мутные выходы на IPO.

Через несколько лет эффективного финансового менеджмента оказывается, что биржевой рост промышленного актива обеспечивался привлекаемыми кредитами, при этом расширением производственной базы никто не занимался, а оборудование попросту изнашивалось. Так поступали с уральскими, североказахстанскими, донбасскими и приднепровскими металлургическими заводами. Они попадали под внешнее управление, входили в состав корпораций с громкими названиями, открытой отчетностью и IPO – по факту оказывалось, что идет сверхэксплуатация индустриального наследства Союза и никто в модернизацию производства вкладываться не намерен. Как работали доменные печи, построенные после войны, так и работают по сей день. Кое-где модернизация проводилась, но в ходе нее все большая доля акций уходила в пользу финансового капитала.

Промышленный капитал оказался в подчиненном положении. Для финансового капитала снялись все ограничения, банки стали транснациональными, а вместе с ними росли корпорации, которые перестали быть привязанными к какому-то государству. Капитал теперь ограничен исключительно готовностью страны играть по глобальным правилам, поэтому была создана Всемирная торговая организация (ВТО), задача которой – открытие границ для торгового, а вслед за ним и финансового капитала. Задумка проста до гениальности, как и все в капитализме, – весь мир торгует между собой. Однако торговля ограничена национальными законодательствами: кто-то пытается защитить свое машиностроение, как Германия; кому-то нужна возможность продвигать трубы и сталепрокат на мировой рынок, как Украине; для кого-то, например для России, важен мировой рынок углеводородов. Система ВТО закрепляет за каждой страной свою спецификацию в производстве. Каждый новый член ВТО должен открывать свои рынки для остальных участников организации, причем у каждого участника свои персональные условия. Открытие рынка для финансового капитала на следующем этапе приводит к тому, что торговля осуществляется через избранных посредников. Транснациональные корпорации начинают контролировать активы в разных юрисдикциях. Так появляются частные корпорации, владеющие 30 % мирового рынка ферросплавов, и это не североамериканская или германская корпорация, а днепропетровская ФПГ «Приват», которая контролируется олигархом Игорем Коломойским. «Приват» контролирует активы на Украине, в Грузии, США и Австралии. Монопольный контроль над цепочкой «руда – уголь – ферросплавы» позволяет контролировать ценообразование, и никакая ВТО не является помехой для корпорации, потому что она может торговать ферросплавами из любой юрисдикции – хоть из Грузии, хоть из США. Хотя фактически эти ферросплавы будут находиться на Никопольском заводе в Днепропетровской области и вывозиться через порты Одесской области, тем не менее для корпорации это внутренняя логистика, не имеющая никакого отношения к национальной торговле.

Так обходятся таможенные платежи, снижается налоговая нагрузка, и в конце концов прибыль оседает на счетах далекого инвестора, который для извлечения добавленной стоимости даже не вставал из кожаного кресла где-нибудь в женевском офисе.

В условиях тотального преимущества финансового капитала в глобальной экономике сформировались феномены на экономической карте мира. В каждой национальной экономике образовались особые регионы, которые являются операторами финансового капитала. Обычно это национальные столицы либо крупные мегаполисы: Москва для России, Гонконг и Пекин для Китая, Киев для Украины, Кишинев для Молдавии и Бишкек для Киргизии. У каждой экономики свой финансовый оператор. В таких городах формируется особый тип экономики – промышленность исчезает, но бурно развивается банковских сектор, растут биржи, возникают десятки и сотни инвестиционных агентств и страховых компаний. Финансовый капитал заходит в национальную экономику через стандартные механизмы и инструменты: банковская деятельность, биржевые торги, акционирование и инвестиции в акции и ценные бумаги.

Национальные столицы и мегаполисы, которые становятся оператором для финансового капитала, стремительно преображаются: там увеличивается стоимость жизни, недвижимость не просто растет в цене, но и становится спекулятивным активом.

Концентрация финансового сверхкапитала в национальной столице, будь то Москва, Кишинев или Киев, приводит к огромной разнице в развитии между столицей и провинцией. Жители финансовой столицы не хотят выполнять простую и непрестижную работу. Появляются гастарбайтеры, готовые жить в общежитии или в коробке от телевизора, но, работая дворником или маляром, кормить себя и семерых родственников в далеком узбекском ауле или молдавском селе.

На месте бывших советских мегаполисов возникают города западные по своему внутреннему устройству. Диспропорция развития в финансовых столицах создает особый тип общества: человек замыкается в себе и своей работе, офисные работники оказываются отчужденными друг от друга, теряется та коллективная связь, которая формируется в обществах, где большинство занято в промышленности и индустрии.

Торговля достигает гигантских масштабов. Возникают мегарынки, у каждого из которых ежедневный оборот в миллиарды долларов. Черкизовский рынок в Москве создал такую зону серой экономики, что государство было вынуждено его ликвидировать, так как тотальная власть торгового капитала привела к формированию альтернативных органов государственной власти – появилась своя «черкизовская» полиция, вместо банковской системы работала подпольная многоуровневая система менял и обменок. Обороты наличности на рынках вроде Черкизовского в Москве, «7-го километра» в Одессе, «Барабашово» в Харькове и «Дордоя» в Бишкеке сопоставимы с оборотами среднего банка, а прибыль на вложенный рубль превышает доходность любых ценных бумаг, учитывая, что такие торговые пузыри, как Черкизовский рынок или «Дордой», тоже становятся объектом финансовых спекуляций. Стоимость торгового павильона в проходном месте может достигать десятков тысяч долларов, при этом сам павильон остается тридцатью квадратными метрами из стекла и металлопластика.

Торговый капитал финансовых столиц рождает особый тип социальных отношений – все вокруг воспринимается как товар и услуги. Формируется прослойка людей, обслуживающих финансовые потоки, появляются топ-менеджеры с годовыми бонусами, сопоставимыми с доходами небольших производств. Появляется городской нобилитет – из тех, кто распоряжается муниципальными подрядами, спекулирует недвижимостью, создает сетевые торговые империи. Сфера услуг может оборачивать капиталы, сравнимые с бюджетом небольшого города. На окраинах финансовых столиц появляются загородные поселки с закрытым доступом, вскоре они разрастаются на площади в десятки гектаров и начинают походить на дворянские и купеческие усадьбы.