355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Семен Бабаевский » Родимый край » Текст книги (страница 21)
Родимый край
  • Текст добавлен: 15 октября 2016, 02:21

Текст книги "Родимый край"


Автор книги: Семен Бабаевский



сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 21 страниц)

Глава 23

Осень. Середина ноября. День же выдался, как бы на радость людям, теплый, погожий. Так что самолету не пришлось пробивать облака – их не было. «Ну вот, братушка, и будем передавать нашу родительницу с рук на руки после твоей, Илюша, удачной подачи. И ты не сомневайся, я поймаю маму, пусть она только появится в нашем ставропольском небе…» Эти шутливые слова невольно припомнились Игнату как раз в ту минуту, когда Евдокия Ильинична н в самом деле показалась на ставропольском горизонте…

Игнат встречал мать не один. С ним приеехали на газике жена и две дочки. До того как остановиться на аэродроме, газик вдоволь погулял по степным дорогам и теперь своим видом напоминал измученного непосильным пробегом скакуна не первой молодости. Тент на нем так выгорел и так износился, как выгорает и изнашивается у рабочего человека пиджак, – определить, какого он был цвета, совершенно невозможно. Весь он покрыт пылью, и не той серой, обычной, какая темными заслонами встает, скажем, на кубанских дорогах, а пылью буро-рыжей, под цвет плохо выжженного кирпича…

Семья Голубковых стояла в ряд – лесенкой с тремя ступеньками. Самую высокую ступеньку, как нетрудно догадаться, изображал Игнат Голубков. Это был молодой, рослый мужчина, с широченными плечами молотобойца – в любом гвардейском полку такой смог бы сойти за правофлангового. На нем был поношенный, желто-бурый, одного цвета с тентом газика плащ, гнедой масти чубатая голова не покрыта – со студенческих лет ни зимой, ни летом она не знала, что такое шапка или картуз… Вторая ступенька – жена Игната, та самая

Нюра, которую Евдокия Ильинична еще и в глаза не видела. Светлая ее головка, завитая

I на шесть месяцев вперед, была мужу по плечо – молоденькая вербочка рядом с дубом, да и только! Лицо у Нюры миловидное, такое лицо, Игнат знал, непременно понравится матери. И ее большие, с небесной синевой глаза, и ее милое, ласковое лицо, и вся она, казалось, постоянно была чем-то обрадована и чем-то поражена…

Самая низенькая ступенька – близнецы Галя и Валя. Какие прелестные дочки! И какая поразительная схожесть! Нарисовать двух девочек, чтобы они были именно так разительно похожи, как Галя и Валя, не смог бы, можно поручиться, даже самый одаренный живописец.

И рост, и цвет глаз, и такие пухлые щечки, что их хотелось поцеловать, и белокурые, как у мамы, косички, и пальтишки василькового цвета, и белые, домашней вязки чулочки, и туфельки с бантиками – смотри хоть целый день, а без привычки так и не определишь, какая же из них Галя, а какая Валя.

Самолет заблестел серебром в небе и начал снижаться. И вот колеса уже поцеловали бетон, самолет, подпрыгивая, покатился, покачивая крыльями, как довольная птица, вволю погулявшая по небу. Евдокия Ильинична сошла на землю. Не успела осмотреться, где она и что это за простор вокруг, как сразу же попала в объятия. Сын приподнял ее и крикнул: «Вот, мамо, и поймал вас с поднебесной высоты!» Хотел было закружить, но мать взмолилась: «Ой, сынок, какой же ты стал сильный! Не кружи меня, голова и так идет кругом!» Ее удивили не цепкость сыновних рук, не сила Игната, а его рост. «Неужели тут, в степи, без матери, все еще растет и растет?» – подумала она, глядя на сына снизу вверх и улыбаясь.

– Мамо, а это Нюра! – обнимая мать, сказал Игнат. – Поглядите на нее! Хороша собой Нюра, а?

– Была бы тебе, сынок, по сердцу. – И к Нюре: – Ну, здравствуй, дочка!

Поцеловала Нюру в пылавшие жаром щеки. Нюра смотрела на свою свекровь удивленными глазами и не верила, что эта щупленькая, чернобровая старушка и есть мать Игната. Не зная, как себя держать, Нюра густо краснела и виновато улыбалась.

– А мы вас всю неделю ждем, – сказала она. – Галя и Валя тоже ждали…

Галя и Валя, забытые в суматохе, поглядывали на бабушку и молча теребили ее подол.

– Мамо, а это ваши внучки, – сказал Игнат. – Как, подросли дочки?

– Славные, славные, – нагибаясь к детям, говорила бабушка. – Дочки, как цветочки! Сколько им?

– Весной пойдет по четвертому, – все с той же виноватой улыбкой ответила Нюра. – А смышленые они не по годам! Это они застеснялись и молчат… А вообще они щебетуньи.

На Евдокию Ильиничну смотрели две совершенно одинаковые девочки, и ей показалось, что у нее двоилось в глазах.

– Куколки мои неразличимые! – Она всплеснула руками. – Игнат! Нюра! Как же вы их различаете?

– Исключительно чутьем, мамо, чутьем, – смеялся Игнат. – Мне, верно, трудно, часто путаю, а Нюре легко. У нее свой, какой-то природный нюх – ни за что не спутает. Даже с завязанными глазами.

Желая напомнить матери, что она приземлилась в степи и что ее сын живет на бескрайней равнине, Игнат развел руками и сказал:

– Мамо! Поглядите, какой у нас простор! Куда ни глянь – не простор, а море! Не то что у вас – повсюду одни горы!

Мать оглянулась, посмотрела, – да, степь, точно, широка и просторна и очень похожа на море. Тут она, залюбовавшись степным раздольем, улыбнулась, и, очевидно, нарочно не прикрывая рот ладошкой.

– Мамо! – крикнул Игнат. – Да у вас уже нету щербины! Вот это да! Какие красивые зубы! А ну еще улыбнитесь! И чего вы уже застеснялись? Нюра! Погляди, какие у мамы молодые зубы! Чудеса! Это Надина работа?

Матери было приятно от этих слов, и она, продолжая улыбаться, ответила:

– И Надя старалась, и еще один чародей… Умышленно опустим мелкие детали и сразу же обратимся к тому неприятному известию, которое поджидало нашу путешественницу в селе Стародубка. Так что незамеченными останутся не только ковыльные пейзажи, степные миражи, камышовые заросли на Маныче, но и чемодан, поставленный в машину, и кошелка, из которой были вынуты коробки конфет и переданы засиявшим от счастья Гале и Вале. Ничего читатель не узнает и о том, как мать спросила, далеко ли отсюда пасутся отары овец, и как Игнат ответил, что по дороге на Стародубку, если мать пожелает, можно повидаться с чабанами и посмотреть кошары овец; как сын, усадив в машину мать,'жену и дочек, сам взялся за руль, включил мотор, а мать спросила, своя ли у Игната машина, на что Игнат, смеясь, ответил, что газик у него служебный. «Свою машину заиметь, мамо, карман не позволяет, капитала еще не нажил». Радуясь, что у Игната машина не своя, а служебная, мать спросила, какая у него должность. Не глядя на мать и не сводя глаз с дороги, Игнат ответил:

– Теперь я, мамо, директор совхоза…

– И давно, Игнаша, стал таким высоким чином?

– Недавно… с сентября. – И матери не писал?

– Стеснялся, – ответила за Игната Нюра. – Я говорила: напиши, – а он не захотел…

– А чего писать? – Игнат взглянул на мать. – Сперва надо потрудиться, а потом можно и похвалиться…

Не станем описывать, как газик лихо выскочил на пригорок, осмотрелся, чтобы не заблудиться, и пошел, пошел гулять; как он подкатывал к кошарам или к растянувшимся на по-пасе отарам; как чабаны, издали увидев Игната, улыбались ему своими засмоленными небритыми лицами, шли к нему, положив на плечи ярлыги; как газик перед вечером влетел в Стародубку, степное село, с одной улицей, широченной, точно городской проспект, с чахлыми деревцами возле дворов, и замер у крылечка директорского домика… Все то, что по дороге в Стародубку увидела мать, останется за сюжетом повествования и останется только потому, что нам необходимо, не теряя ни минуты, с сожалением сказать: после теплой, радостной встречи на аэродроме в Стародубке Евдокию Ильиничну, как это ни печально, поджидала весточка горестная, и пришла она по почте из хутора Прискорбного…

Хранилось то горестное известие в письме Ильи Голубкова. Письмо лежало во внутреннем кармане Игнатова пиджака и не, только постеянно напоминало о себе, но и спрашивало: «Ну что, Игнат, надумал? Будешь молчать или скажешь матери?» Игнат же все еще не знал, на что решиться. Перед тем как поехать на аэродром, он еще раз перечитал письмо. «Если судить по тому расписанию, какое мы составили, то через три дня мать прибудет к тебе, – писал Илья. – Прошу, братуха, найди такие подходящие слова, и не сразу, а постепенно, с подходом, чтобы мать не испугалась и не расплакалась, сообщи ей, что наша хата-старушка отжила свой век. Случилось это перед праздником. Стеша приехала домой, и мы, желая показать пример другим, со всем домашним барахлом переселились на Щуровую улицу. Хуторяне все еще сидят в своих хатах, жмутся, чего-то поджидают, а мы на праздники новоселье справили и живем-поживаем в новом доме. Квартира, Игнат, получилась удобная и для жизни пригожая! Чтобы старое, наше жилище не зияло пустыми окнами и не пугало людей своим безжизненным видом, я подседлал бульдозер и счистил подворье, как лопатой. Работа получилась аккуратная! Было подворье, и уже нету. Хатенка, коровник, курник – все сползло в Кубань и водой размыто. То место, где мы еще мальчуганами столько лет прожили, осталось чистенькое… Я понимаю, мать может обидеться на меня и на Стешу. Скажет, почему не подождали. А мы так решили: сколько же можно оттягивать переезд? Порывать со стари-нушкой надо решительно… И еще мы со Сте: шей подумали: матери так-то будет легче, вернется домой и направится уже не в Прискорбный, а на Щуровую улицу в свою новую квартиру… Но для этого ее надо подготовить, и я прошу тебя это сделать, чтобы она зря не горевала, а на нас не обижалась. У тебя еще есть и время и возможность…»

Чудак, Илья! «Есть время и возможность…» Какая у Игната возможность? Время, верно, еще было, мать прилетала завтра. Можно еще что-то придумать. Но что? Игнат прочитал письмо Нюре. Та слушала, улыбалась и молчала.

– Ну чего молчишь и усмехаешься? – сердился Игнат. – Хоть бы какой совет дала…

Большие глаза Нюры удивленно смотрели» на мужа. Она покачала головой и сказала:

– Смешит и удивляет тревога твоя, Игната, и Плюшкина… Не могу понять, какое же это для матери горе? Да ей радоваться надо, а не горевать.

– Нету у Ильи жалости!

– Какой жалости? – Нюра рассмеялась. – Сын и невестка без матери перебрались в новое жилище. Что тут безжалостного? Освободили рать от забот и хлопот, приезжай и живи на новом месте. Сам же Илюша пишет, что квартира хорошая. Чего еще нужно? А ты: жалости нету. Илюша и Стеша – просто молодцы! Не стали сидеть на хуторе. Чего тут матери печалиться? Не пойму!

– Это по-твоему и по-моему, Нюра, так, – согласился Игнат, – а у матери своя мерка и на радость и на горести, и то, что нас радует, ее печалит. Я-то мать знаю. У нее дома корова, птица, поросенок. А о корове и птице Илья, как на беду, ничего не написал. Хатенку и подворье стер с лица земли, утопил в Кубани, а куда девал корову, птицу? – Может, продал?

– Да ты что? Как так продал? – удивился Игнат. – Да если матери об этом сказать, то она к нам не поедет, а с аэродрома заспешит в Прискорбный…

– А если ничего не говорить? – спросила Нюра. – Будто и нету письма.

– Нехорошо. Не могу кривить душой. Все одно мать узнает, тогда беды не оберешься… – Игнат почесал затылок. – Вот задал Илья задачу!

Игнат положил письмо в карман – пусть полежит до утра. «Посмотрим, – думал он, – может, в самом деле утро вечера мудренее?» Но беспокойная мысль не покидала: говорить матери о письме или не говорить? Если говорить, то когда? Сразу же, как только она опустится из поднебесья? Или подождать дня два-три? Или вообще, как советует Нюра, ничего не говорить? Вернется мать в Прискорбный и сама все увидит и узнает. А пока пусть спокойно гостит, отдыхает и ни о чем таком не думает.

Ночью, в постели, Игнат думал о письме брата. То, что мать находилась у него в доме и что он ничего ей не сказал о письме, мучило его, говорило ему, что поступил он нехорошо. «И чего ради Илья торопился? Мог бы подождать. Очистил двор бульдозером, свалил все в Кубань, да еще и думает, что матери так-то будет лучше: не надо переезжать, И Нюра на стороне Ильи, и она видит в этом облегчение для старой женщины… Завтра мать посмотрит мне в глаза. Что я ей скажу? Опять буду молчать? Или скажу: так и так, мамо, радуйтесь, гнездо ваше унесла Кубань…» Он вздыхал, ворочался.

– Не спишь, Игната? – спросила Нюра. – Все думаешь?

– Такая, Нюра, застряла в голове думка, что ничем ее оттуда не выгнать.

– Послушай моего совета, – сказала Нюра, приподнявшись на локте. – Чего ради из этого делать тайну? Завтра, как только мать проснется, пойди к ней и расскажи все, что случилось в Прискорбном. И письмо тоже отдай…

– Так я и сделаю, – согласился Игнат, тяжело вздыхая.

Утром, еще до завтрака, когда Евдокия Ильинична играла с внучками, Игнат вошел в комнату и, показывая конверт, весело сказал:

– Мамо! Поглядите! Весточка от Илюшки!

– О чем пишет?

– Новость важная… Оказывается, Илюша и Стеша перебрались на Щуровую… В дни праздников новоселье справили.

– И меня не подождали? – удивилась мать. – Чего, скажи, заспешили…

– А чего ждать? – Игнат сдвинул плечами. – Ежели дело требует, то и ждать нечего… Да вот в письме все сказано.

– Читай, сынок…

Игнат присел к столу и начал читать. Косился на мать, по выражению лица хотел понять ее душевное состояние и не мог понять. Евдокия Ильинична обняла присмиревших девочек и сидела на диване как окаменевшая. И дети, точно понимая, что случилось что-то нехорошее, что обидело бабушку, прижимались к ней и молчали; Она с грустью смотрела на сына, слышала его голос, твердый, басовитый, хорошо понимала, что то, о чем писал Илья, рано или поздно должно было случиться. И вот оно уже случилось…

Но как только Игнат прочитал то место, где говорилось о разрушении подворья, как только мать услышала «все сползло в Кубань…», так сразу же в глазах у нее помутнело, исчез Игнат, пропал его голос. Обида и жалость сплелись в один клубок, и в глазах показались слезы. Игнат читал и ждал, что вот-вот мать остановит его и спросит: «А где корова? Где куры, поросята? Где погребок и что случилось с соленьями?» Нет, не остановила, не спросила. Она ничего не слышала и думала не о хате, не о корове и не о птице. Испугало, обидело не то, что не стало ее хаты, а то, что это произошло без нее. Острой болью отозвались в сердце слова «…все сползло в Кубань и водой размыто…»

«Как же так, – думала она, – как же так, сползло в Кубань и водой размыто? Мое гнездо – и разорено без меня? Как же мне теперь забыть Прискорбный и привыкнуть к Щуровой улице? Кто подскажет, как мне теперь поступить? Три сына, а у кого из них приклонить голову? Кто даст совет?..»

Вопросы и вопросы… А где же ответы? Их не было. Евдокия Ильинична обнимала внучат, смотрела на сына горестными глазами, а слезы катились и катились, росинками рассыпаясь по щекам. Разумом она понимала, что хатенка в Прискорбном свое отжила, что Илья поступил правильно, а вот сердцем этого донять не могла. «Как же так, не дождался матери, не посоветовался и пустил по берегу бульдозер?»

Успокаивала себя тем, что вот она с недельку поживет у Игната и вернется домой. Не в Прискорбный, а на Щуровую улицу. Поселится в новом доме, недалеко от квартиры Семена Маслюкова. Это даже хорошо, Семен будет совсем близко. Пусть сердце и поболит и поноет, а потом и привыкнет, – так, думала она, бывает с больным зубом: больно, а вырывать надо. Жалко хату, а изничтожать ее нужно. И когда рвут зуб, бывает больно, а вырвут, сразу человеку становится легче, а постепенно боль и совсем утихает.

– Не горюйте и не плачьте, мамо, – сказал Игнат. – Тут повинна Кубань. Издавна она наваливается и на хутор, и на нашу хату… А Илья не хотел вас обидеть, мамо. Будете теперь жить в новом доме. Разве плохо жить в новом доме? »

– Знаю, что Илюшка не хотел меня обижать… Но зачем торопился? – Тихо, как бы не сыну, а самой себе ответила мать. – Не подождал, не спросил… И совет держал не с матерью, а с женой… Обидно, сынок, ить я ему мать.

– Мамо, Илья и Стеша хотели как лучше, – успокаивал мать Игнат. – Приедете домой на все готовое. Не надо вам беспокоиться о переезде… Ну что тут плохого, мамо?

Мать молчала. Не слышала вопроса. Мысли ее обратились к Антону. Может, не надо было говорить Антону о золотой клетке и не надо было выказывать ему свою гордость? Может, надо было смириться с судьбой и остаться у старшего сына? И Антон и Надя как просили, как уговаривали остаться у них… Зажила бы в городе жизнью тихой, спокойной…

– Мамо, вы не уезжайте в станицу. – Голос у Игната ласковый, озабоченный. – Оставайтесь у нас. Нюра тоже просит. Будете жить с нами. У нас, верно, нету речки, но зато житье степное, привольное… Куда ни глянь – степь и степь…

«Вот и Игнат оставляет у себя, – думала мать, вытирая платком слезы. – А что? Может, тут, в степи, прижиться? Покину на старости лет и горы и Кубань и заделаюсь степнячкой… У Игната, как и у Антона, тоже есть внучата – будет мне забава… И правду Игнат говорит, жизнь тут степная, привольная… Только что-то не по душе мне это приволье. По всему видно, надо мне возвращаться до дому, поселяться на Щуровой и начинать жизнь сызнова…»

– Оставайтесь, мамо… Не пожалеете. Какие у нас степи, какие просторы… А озера! Зеркала, а не озера!

– Поеду я, Игнаша, поеду, – с грустью в голосе ответила мать. – Погостюю у тебя, а жить, буду на Щуровой, у Илюшки… У тебя тут, верно, и приволье, и степи широкие, и озера, а только трудно, ох как трудно оторвать сердце от тех мест, к каким оно приросло издавна, еще с детских годов… Свой край, родимый, и милее и краше, сынок…

1961–1964 гг.

Семен Петрович Бабаевский
РОДИМЫЙ КРАЙ

Зав. редакцией В. Илъинков Редактор О. Жданко

Художественный редактор Г. Андронова Технический редактор Л. Платонова

Корректоры Г. Асланянц и А. Ухина

Фото Н. Иочнева

Сдано в набор 24/XI 1964 г. Подписано к печати 26/XII 1964 г. А09448. Бумага 84X108 /ie. 8 печ. л. 13,12 усл. печ. л. 15,45 уч. – изд. л. Заказ № 1367. Тираж 2 ОВД 000 (1–1 051 000) экз.

Цена 31 коп.

Издательство «Художественная литература». Москва, Б-66. Ново-Басманная, 19.

Ленинградская типография № 1 «Печатный Двор» имени А. М. Горького Главполиграфпрома

Государственного комитета Совета Министров СССР по печати, Гатчинская, 26. Обложка отпечатана на Ленинградской фабрике офсетной печати № 1. Кронверкская, 9t

ИЗДАТЕЛЬСТВО „ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА"

ВЫШЛИ В СВЕТ КНИГИ

писателей социалистических стран Европы:

ВАНЧУРА В. Пекарь Ян Маргоул. Роман. Повести. Рассказы. Перевод с чешского Н. Аросевой и Д. Горбова. Предисловие Л. Копелева. 16 печ. п. 1 руб.

КОНРАД К. Отбей! Роман. Перевод с чешского и предисловие Ю. Молочковского. 20 печ. л. 1 руб. 20 коп.

ЛАЛИЧ М. Свадьба. Роман, Перевод с сербохорватского Т. Вирта. Предисловие Б. Слуцкого. 13 печ. л. 85 коп.

НУШИЧ Б. Ослиная скамья. Фельетоны и рассказы. Перевод с сербохорватского. 19 печ. л. 90 коп.

ПУТИ СВОБОДЫ. Сборник рассказов. Перевод с польского, чешского, сербохорватского, словацкого, македонского, болгарского, венгерского, словенского, румынского, албанского, немецкого. Предисловие А. Кривицкого. 32 печ. л. 1 руб. 75 коп.

СПАСОВ П. Хлеб людской. Роман. Перевод с болгарского А. Соб-ковича. 29 печ. л. 1 руб. 65 коп.

ФУЧИК Ю. Репортаж с петлей на шее. Перевод с чешского Т. Аксель и В. Чешихиной. (Худож. – иллюстр. изд.). Иллюстрации художника Р. Вардзигулянца. 8 печ. л. 80 коп.

Эти книги можно приобрести в магазинах Книготорга и потребкооперации.

СОЮЗКНИГА


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю