355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Семен Самсонов » По ту сторону » Текст книги (страница 1)
По ту сторону
  • Текст добавлен: 21 октября 2016, 19:08

Текст книги "По ту сторону"


Автор книги: Семен Самсонов



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Семён Николаевич Самсонов
(1912–1987)
По ту сторону

От автора

В июле 1943 года мне довелось побывать на станции Шахово, освобождённой нашими танковыми частями.

Немецкие автомашины с заведёнными моторами, повозки, на которых вместе с военным имуществом лежали одеяла, самовары, посуда, ковры и прочее награбленное добро, красноречиво говорили и о панике, и о моральных качествах противника.

Как только наши войска ворвались на станцию, мгновенно, точно из-под земли, стали появляться советские люди: женщины с детьми, старики, девушки и подростки. Они, радуясь освобождению, обнимали бойцов, смеялись и плакали от счастья.

Внимание наше привлёк подросток необычного вида. Худой, измождённый, с кудрявыми, но совершенно седыми волосами, он был похож на старика. Однако в овале изрезанного морщинами веснушчатого лица с болезненным румянцем, в больших зелёных глазах было что-то детское.

– Сколько тебе лет? – спросили мы.

– Пятнадцать, – ответил он надтреснутым, но юношеским голосом.

– Ты болен?

– Нет… – пожал он плечами. Лицо его чуть скривилось в горькой улыбке. Он потупился и, как бы оправдываясь, с трудом проговорил:

– Я был в фашистском концлагере.

Мальчика звали Костей. Он рассказал нам страшную историю.

В Германии, до своего побега, он жил и работал у помещицы, недалеко от города Заган. Вместе с ним находились ещё несколько подростков – мальчики и девочки. Я записал имена Костиных друзей и название города. Костя, прощаясь, настойчиво просил и меня и бойцов:

– Запишите, товарищ лейтенант! И вы, товарищи бойцы, запишите. Может быть, встретитесь с ними там…

В марте 1945 года, когда наше соединение шло на Берлин, в числе многих немецких городов, взятых нашими частями, оказался и город Заган.

Наступление наше развивалось стремительно, времени было мало, но всё же я пытался найти кого-нибудь из Костиных друзей. Поиски мои успехом не увенчались. Зато я встретил других советских ребят, освобождённых нашей армией из фашистского рабства, и многое узнал от них о том, как они жили и боролись, находясь в неволе.

Позднее, когда группа наших танков с боями вышла в район Тейплица и до Берлина оставалось сто шестьдесят семь километров, я случайно встретил одного из друзей Кости.

Он подробно рассказал о себе, о судьбе своих товарищей – пленников фашистской каторги. Там, в Тейплице, и родилась у меня мысль написать повесть о советских подростках, угнанных в фашистскую Германию.

Посвящаю эту книгу юным советским патриотам, которые на далёкой, ненавистной чужбине сохранили честь и достоинство советских людей, боролись и умирали с гордой верой в милую Родину, в свой народ, в неминуемую победу.

Часть первая

Поезд идёт на запад

На станции столпились провожающие. Когда подали состав и со скрежетом приоткрылись двери товарных вагонов, все притихли. Но вот вскрикнула какая-то женщина, за ней другая, и скоро горький плач детей и взрослых заглушил шумное дыхание паровоза.

– Родные вы наши, деточки…

– Милые вы мои, да куда же вас теперь…

– Посадка! Посадка началась! – выкрикнул кто-то тревожно.

– Ну, вы, скоты, шевелитесь! – Полицейский подталкивал девочек к деревянному трапу вагона.

Ребята, понурые и обессилевшие от жары, с трудом влезали в тёмные, душные коробки. Взбирались по очереди, подгоняемые немецкими солдатами и полицейскими. Каждый нёс узелок, чемоданчик или мешок, а то и просто свёрток с бельём и продуктами.

Один черноглазый, загорелый и крепкий мальчик был без вещей. Поднявшись в вагон, он не отошёл от двери, а встал сбоку и, высунув голову, принялся с любопытством рассматривать толпу провожающих. Его чёрные, похожие на крупные смородины глаза светились решимостью.

Черноглазого мальчика никто не провожал.

Другой, рослый, но, видно, сильно ослабевший паренёк неловко закинул ногу на лесенку, приставленную к вагону.

– Вова! – окрикнул его взволнованный женский голос.

Вова замешкался и, оступившись, упал, загородив дорогу.

Задержка рассердила полицейского. Он ударил мальчика кулаком:

– Шевелись, болван!

Черноглазый мальчик тотчас подал Вове руку, принял от него чемоданчик и, зло покосившись на полицейского, громко сказал:

– Ничего! Крепись друг!

У соседних вагонов шла посадка девочек. Здесь было ещё больше слёз.

– Люсенька, береги себя, – повторял пожилой железнодорожник, но видно было, что и сам он не знает, как это сможет сберечь себя его дочка там, куда её везут. – Ты смотри, Люся, пиши.

– И ты тоже пиши, – сквозь слёзы шептала белокурая голубоглазая девочка.

– Узелок-то, узелок возьми! – раздался растерянный голос.

– Береги себя, детка!

– Хлеба хватит ли?

– Вовочка! Сыночек! Будь здоров! Крепись! – терпеливо повторяла пожилая женщина. Слёзы не давали ей говорить.

– Не плачь, мама! Не надо, я вернусь, – сдвинув брови шептал ей сын. – Я сбегу, вот увидишь!..

Скрипя, одна за другой задвинулись широкие двери товарных вагонов. Плач и крики слились в один громкий протяжный стон. Паровоз засвистел, выбросил сизый фонтанчик пара, дрогнул, рванулся вперёд, и вагоны – красные, желтые, серые – медленно поплыли, мерно отсчитывая колёсами стыки рельсов.

Провожающие шли возле вагонов, всё ускоряя шаг, потом побежали, махая руками, платками, фуражками. Они плакали, кричали, ругались. Поезд уже миновал станцию, а толпа, окутанная дымкой серой пыли, всё ещё стремилась вслед за ним.

– Рра-зой-дись! – орал полицейский, размахивая резиновой дубинкой.

…Вдалеке замер гудок паровоза, и над линией железной дороги, там, где за семафором скрылся поезд, медленно поднималось в небо облако чёрного дыма.

Вова плакал, прислонившись к наваленным в углу мешкам и чемоданам. При матери он старался сдерживаться, а вот теперь плакал. Ему вспомнилось всё, что произошло за последнее время.

Когда началась война и нужно было эвакуироваться, Вова с матерью собрались ехать в Сибирь, к родным. За несколько дней до отъезда он заболел. Мать хотела всё-таки уехать, но её отговорили. Как ехать с больным ребёнком! Дороги забиты, фашисты бомбят их днём и ночью. А мальчик не в силах даже подняться на ноги. Разве мать сможет унести его на руках, если поезд будут бомбить!

Вова хорошо помнил, как пришли фашисты. Несколько дней ни он, ни его мама не выходили из дома дальше двора. И вдруг однажды утром прибежала перепуганная соседка и с порога крикнула матери:

– Мария Васильевна!.. В городе, в городе-то что делают, проклятые…

– Кто? – растерянно спросила мать.

– Фашисты.

– Ну, что ж! Дождёмся, когда они за всё получат сполна.

– Да… – с горечью протянула соседка. – Хорошо бы дождаться! Вы только посмотрите, что в городе делается! – торопливо говорила соседка. – Магазины разгромлены, всюду пьяные солдаты. Приказы появились: после восьми часов на улицу не выйди – расстрел. Я сама читала! За всё! – решительно за всё – расстрел.

Соседка ушла. Вова с матерью сели кушать. Вдруг раздался стук в дверь. Мать вышла в сени и вернулась в комнату бледная. Такой бледной Вова никогда ещё её не видел.

Вслед за ней вошли два немца в зелёных мундирах и русский в какой-то странной форме. Вова сразу узнал его: совсем недавно этот человек приходил к ним как монтёр из радиоузла.

Дерюгин появился в городе незадолго перед войной. Поговаривали, что он сын бывшего торговца и имел судимость. Устроился монтёром в радиоузел, а теперь появился в форме полицейского. Держался он уже совсем иначе. Вова даже поразился – как может измениться человек!

– Приятного аппетита! – развязно сказал Дерюгин, без приглашения пройдя в комнату.

– Спасибо, – сухо ответила мать, а Вова подумал: «Вот он какой, монтёр!»

– Мы, собственно, к вам по делу, так сказать, предупредить, – по-хозяйски оглядывая комнату, начал Дерюгин: – Господин комендант приказали выявить всех бывших работников районных организаций и предложить им встать на учёт.

– Я давно не работаю, отвыкла.

– Это не имеет значения. Вы, кажется, машинистка из райсовета?

– Была. Но сейчас сын у меня болен. Работать я не могу.

– Наше дело казённое, – вызывающе сказал Дерюгин. – Предупреждаю: завтра на регистрацию.

Немцы и полицейский ушли. Мать как стояла у стола, так и застыла.

– Мама… – позвал Вова.

Она вздрогнула, кинулась закрывать дверь, почему-то заперла её даже на большую задвижку, которой они никогда не пользовались. Потом вернулась в комнату, присела к столу и заплакала.

На другой день Мария Васильевна ушла в комендатуру и долго, очень долго не возвращалась. Вова так волновался, что собрался было идти за ней. Он уже встал, оделся, но вдруг решил, что дом оставлять без призора нельзя.

«Подожду ещё немножко. Если не вернётся, пойду искать», – решил Вова и присел на диван.

Мама вернулась только к обеду. Она обняла сына и обрадовалась так, словно они не виделись бог весть сколько времени.

– Мне, Вовочка, предложили работу машинистки в городской управе. А я работать на фашистов не хочу. Как ты думаешь?

Как ни взволнован был Вова, он с гордостью отметил про себя, что мама впервые советовалась с ним, как со взрослым.

– Не надо, мама, не ходи! – решительно заявил он.

– А если заставят?

– Не заставят, мама.

– А если силой?

– А ты им прямо скажи: «Не буду я на вас работать, проклятые», и всё!

Мать печально усмехнулась, ещё крепче обняла исхудавшего за время болезни сына и проговорила сквозь слёзы:

– Глупенький ты мой, ведь это фашисты…

Свернувшись калачиком на вещах в грязном углу теплушки, Вова вспоминал эти долгие, мрачные дни. Он изредка бывал на площади, на улицах, в саду. Видел гитлеровцев, шаривших по магазинам, ходивших по дворам и забиравших кур, яйца, молоко, ценные вещи. Однажды два немца ворвались в соседний двор. Вова увидел сквозь щель дощатого забора: рыжий долговязый солдат гонялся за поросёнком, а другой, помахивая автоматом перед носом хозяйки, выкрикивал тонким голоском:

– Яйки! Млеко! Пух-пух!

С каждым днём становилось всё хуже и хуже. Улицы опустели, мостовые превратились в сплошное болото грязи, перемешанной танками и машинами. И хотя лето было в полном расцвете, но Вове казалось, будто почернели даже дома и сады. Редкие прохожие были угрюмы и молчаливы. На площади повесили старика, и труп висел целую неделю. Люди друг другу передавали, что это партизан, все жалели его, но похоронить не могли: на площади днём и ночью дежурили эсэсовцы.

Вскоре маму опять вызвали в городскую управу.

– Сын выздоровел? – спросил её бургомистр.

– Ещё не совсем.

– Работать можете?

– Нет, не могу.

– Что значит «не могу»? Мы дали вам возможность подумать, пока поправится ваш сын, а вы изволите говорить «нет». Завтра же на работу! – приказал бургомистр.

– Господин бургомистр, поймите же, не могу я работать, – уверяла мать. – Дом оставить не на кого, сын нездоров.

– Нам дела нет до ваших личных забот. Нам нужна машинистка, понимаете? – резко оборвал её бургомистр, подчеркивая слово «нам». – Если вы завтра не явитесь на работу, пеняйте на себя. Можете идти!

На работу мать всё-таки не пошла. Утром они с Вовой ушли к знакомым и вернулись только вечером. У калитки их ждала соседка.

– К вам три раза приходили, – испуганно предупредила она.

Ночью мать увели. Вова плакал навзрыд, чего с ним никогда раньше не случалось. Как хотелось ему найти Дерюгина и вцепиться ему в горло! Это он виноват.

Мать вернулась на другой день измученная, молчаливая, с синяками на лице. Эти синяки подействовали на Вову так, как будто его самого избили. Чем бы он ни занимался, всё время видел распухшее мамино лицо. Однако он ни о чём не спросил мать, и она не рассказала ему, что делали с ней в комендатуре. Только после этого они из дому не выходили совершенно. На рассвете шли в огород, работали. Вечером возвращались усталые, молчаливые. Мать готовила ужин, Вова сидел и читал или писал. Ещё засветло ложились спать, но Вова часто просыпался и видел, как мать сидела у стола, тяжело вздыхала и плакала.

Скоро по городу пронесся слух о мобилизации подростков на работу в Германию. Через несколько дней Вова был зарегистрирован как «рабочая сила» для «великой Германии»…

Открывая заплаканные глаза, мальчик видел полутёмный вагон, переполненный такими же, как он, ребятами. Он плотнее прижимался к стенке вагона и старался думать о том, как вернётся – всё равно вернется! – домой. А поезд полз и полз вперед, постукивая колёсами и поскрипывая сухими досками старых товарных вагонов, похожих на коробки. И как ни силился Вова думать о чём-нибудь другом, но никак не мог забыть, что с каждой минутой его увозят всё дальше и дальше от родного дома.

В неволе

Поезд ушёл на запад. Яркий свет летнего солнца еле пробивался через узкие решётки окон, точно в тюремную камеру. В вагонах, переполненных подростками, было тесно и душно. Днём от накалившихся железных крыш становилось невыносимо душно. Ехали уже вторые сутки.

– Вова, я так пить хочу… Нет ли у тебя водички? – вдруг заговорил Толя, школьный товарищ Вовы.

– Есть, наверно.

Он порылся у себя в узелке и достал литровую бутылку со сладким чаем, который мама приготовила ему в дорогу.

Вова точно окаменел. За прошедшие сутки он ни разу не покинул своего угла, не притронулся к еде. Сидел, закрыв лицо руками, и тревожно прислушивался к шёпоту спутников.

Нудный и монотонный перестук колёс мешал ему сосредоточиться и думать о том единственном, что его теперь волновало. Казалось, колёса сами выговаривают: «Как бежать? как бежать? как бежать?»

– Толя! – наконец заговорил Вова.

– Что?

– Сядь ближе… Ещё ближе… Ты знаешь, о чём я думаю? – прошептал Вова прямо в ухо товарищу.

– Не знаю.

– Только чтоб – никому!

– Честное пионерское! – торжественно прошептал Толя и прижался к Вове.

– Давай убежим!

– Давай!

– Как только откроют вагоны, мы и удерём.

– А если нас поймают?

– Надо, чтоб не поймали… Спрячемся, а, когда поезд уйдёт, побежим по линии назад, домой…

– А из вагона-то как выбраться? – допытывался Толя.

– Не знаю. Пока ещё не знаю, – почти сердито сказал Вова и замолчал.

Толя подумал, что уйти будет очень-очень трудно, но ничего не сказал, чтобы не расхолаживать товарища. В самом деле, о чём же им сейчас и думать, как не о побеге? Ловя взглядом солнечного зайчика, пробившегося сквозь решётку окна, Толя мечтал: «Хорошо бы, поезд остановился ночью где-нибудь в глухом месте, а ещё лучше, если бы произошло крушение. Тогда-то мы бы удрали…»

На остановке широкая дверь теплушки открылась, и перед ребятами предстал высокий и тонкий, как жердь, человек с рябым лицом.

– Дерюгин! Монтёр! – прошептал Вова и, покраснев от бессильного гнева, стиснул Толино плечо. – Это он за мамой приходил!

– Эй, заморыши! – крикнул Дерюгин. – Жратву получать!

Рядом с полицейским стояли немец-конвоир и трое ребят, принёсших оцинкованный бак с чёрной жидкостью и ящик с хлебом. Мухи облепили тонкие куски чёрного сырого хлеба.

«Как на помойке!» – с отвращением подумал Вова.

Дети, измученные жаждой, зазвенели кружками, котелками, бутылками. Полицейский черпал полулитровой меркой мутную жижу и выдавал каждому по куску хлеба. Жижица называлась «кофе». Тёплая, с каким-то непонятным запахом, горьковатая, она вызывала тошноту.

– Я не хочу кофе! – вызывающе сказал Вова, когда очередь дошла до него.

– Следующий, – гаркнул полицейский и вылил порцию Вовы другому мальчику.

Получив свою порцию, Толя озлобленно буркнул:

– Собак лучше кормят…

– И собака такое есть не будет, – откликнулся кто-то в другом углу вагона.

– Гады! – произнёс третий тихим, но твёрдым голосом.

Вова положил ломтик хлеба на узелок и вернулся к двери.

Ласково светило солнце. Совсем близко зеленели высокие ветвистые липы. Вдали расстилался ярко-зелёный, приветливый ковёр полей. Вова по-настоящему ощутил дыхание тёплого, душистого воздуха. Ему мучительно захотелось сейчас же, сию минуту, выпрыгнуть из вагона и убежать в поле.

– Вова, – тихо произнёс Толя, притрагиваясь к его плечу, – смотри, как там хорошо, в степи.

– Хорошо… – грустно подтвердил Вова.

– Можно сходить до ветру? – вдруг спросил Вова у полицейского, подошедшего к вагону.

– Куда? – нахмурился тот.

– До ветру, понимаете? – повторил он, и голос его дрогнул.

Конечно же, Дерюгин прекрасно понимает Вову, но просто издевается, переспрашивая.

– Сидеть! – рявкнул полицейский.

– У меня живот болит! – солгал Вова.

– Сидеть! Сказано сидеть – и сиди! – Дерюгин кричал, хотя Вова стоял рядом с ним. Все поняли, что полицейский хочет выслужиться перед конвоиром.

Но конвоир равнодушно покуривал, ни на что не обращая внимания. Он ни разу не взглянул ни на ребят, ни на полицейского. Вова глядел на него и думал с ненавистью: «Чугунный!» Когда закончилась раздача пищи, тяжёлая дверь заскрипела, стукнула металлическая щеколда, и в теплушке опять стало темно, душно и тихо.

Вова и Толя, грустные и подавленные, отошли в свой угол. К ним подсел черноглазый мальчик, который при посадке помог Вове взобраться в вагон.

– Не уйти, – сказал он тихо, как будто продолжая разговор Толи и Вовы, начатый до остановки.

– Что? – переспросил Вова.

– Я говорю, из вагона, пожалуй, не удрать.

Они разговорились.

– Вот приедем на место, тогда, может, и удерём. Верьте, я не подведу… Меня зовут Жора, – сказал черноглазый, вспомнив, что новые приятели не знают, как его звать.

– Видали мы таких бегунов… – подзадорил Толя.

Но Жору это не обидело. Он ещё ближе подсел к Толе.

– Я уже, знаешь, где побывал? – продолжал он с задором. – И в Белоруссии, и на Дальнем Востоке… Родителей два раза терял, и всё равно не пропал.

– Как два раза? – удивился Вова.

Он как-то сразу доверился Жоре и подумал: «Может, нам как раз не хватает именно такого смелого товарища».

– Я ни отца, ни матери не помню. Они, говорят, от пожара погибли, когда я совсем маленький был. Меня устроили в детский дом, а потом усыновили хорошие люди. Пограничник один с женой… Я его папой звал и любил очень, – вздохнул Жора. – И маму Лизу любил. Когда началась война, папу на заставе убили. Мы поехали с Лизой к её родным в Курск, а по дороге фашисты налетели, поезд разбомбили, и больше я Лизу не видел… Попал я тут в деревню, к дядьке одному. У него сын Вася, мне ровесник. Как немцы пришли, дядька этот старостой сделался. А раньше такой незаметный был! Он, когда услышал, что ребят на работу увозят, сам побежал в комендатуру и заявил: «Сына отдаю!» А дома говорит мне: «Поедешь, нечего даром мой хлеб есть!» Мне, между прочим, обидно стало: почему «даром». Я у него с утра до ночи работал, а Васька только голубей гонял… Вот и попал я сюда за другого.

Он улыбнулся, но Вова видел, что улыбаться ему совсем не хочется.

– Как же это? – возмутился Вова. – Ведь ты в комендатуре мог сказать, что ты не сын, что ты ему чужой.

– А не всё ли равно? Все мы им чужие! Им бы таких, как я, вывезти отсюда побольше. Только пусть не думают! Все равно им на нашей земле не усидеть. Моего папу убили – другие остались. Вышибут фашистов отсюда. Непременно вышибут! – Жора нахмурил брови и умолк.

– И тебе не страшно ехать? – тихо спросил Толя.

– Не хочу я бояться, – помолчав, ответил Жора.

С этого дня они вместе ели, вместе спали и вели нескончаемые разговоры о побеге, строили планы. Вова и Толя делились с Жорой продуктами, взятыми из дому.

– Ничего, – успокаивал Жора друзей, – мы все-таки удерём!

И Вова с Толей верили ему. Но не только они думали о побеге. По ночам в вагоне наступало оживление. Сначала слышался приглушённый шёпот, а если очень увлекались в спорах, то начинали громко разговаривать и кричать. Каждый предлагал свой план побега. Мальчики группировались, намечали сроки, и все, как один, ждали и надеялись на удобный случай.

В одном из вагонов, в котором ехали девочки, ни на минуту не прекращались слёзы. Под вечер на второй день все страшно перепугались. Вагон затрещал, резко звякнули буфера, и поезд остановился. Все замерли.

Люся со страхом прислушалась к своему дыханию. Сердце билось сильно: тук-тук-тук, – а в ушах звенело.

Кто-то громко и печально произнёс:

– Теперь нам всем смерть, нас везут убивать!

Девочки заплакали ещё сильнее.

Плакали все, даже Люся, которая до сих пор крепилась. Однако она скоро успокоилась и пыталась подбодрить своих спутниц.

– Перестаньте, девочки! Слезами горю не поможешь. Подумаем лучше, как быть.

– О чём думать? – громко перебила её Аня, угрюмая и молчаливая девочка. – Что мы можем придумать?

– Да ведь должны же мы как-то жить, к чему-то стремиться! – возмутилась Люся. – Может быть, как-нибудь и убежим. – Она с трудом сдерживала себя, чтоб не наговорить Ане обидных слов. Ведь нельзя же, в самом деле, примириться с тем, что их увозят в Германию! – Надо бороться! – спокойно сказала она.

– Ну и борись!

– Не я же одна – нас много! – не сдерживаясь, кликнула Люся.

– Оставь меня в покое, – опять заплакала Аня, – мне и так плохо.

Разговор оборвался.

Люся подумала со страхом: «А что, если я не найду здесь хороших товарищей?» Но тут же ей стало стыдно за свои мысли. Конечно, она найдёт подруг. Не может быть, чтобы не нашла. Вот Шура Трошина, например, они уже немножко знакомы. С этими мыслями она незаметно для себя заснула. Усталость взяла своё.

Первый завтрак в вагоне девочек проходил так же, как и у мальчиков, только полицейский и молодой щеголеватый немец пытались шутить с ними.

– Ну, как спалось, барышни? – спросил Дерюгин, когда Люся подошла получить свою порцию кофе.

– Как в тюрьме, – ответила она, не глядя на него.

Немец смотрел на Люсю, улыбался и толкал полицейского в бок:

– Дизес руссише медхен ист гут [1]1
  Эта русская девушка хорошая (нем.).


[Закрыть]
, – но Дерюгин сделал строгую гримасу.

Когда Люся отошла от двери и села завтракать, Шура недовольно заметила:

– Нашла с кем говорить!

Люся не ответила, но подумала: «И правда, зачем?..» Завтрак кончился, но полицейский не закрывал дверь. Немец уселся у открытой двери и, делая вид, что чистит ногти, искоса поглядывал на девочек. Они тревожно притихли. В это время у вагона появился офицер. Солдат быстро спрыгнул на землю и стал навытяжку. Офицер сердито прикрикнул на него, и дверь тотчас закрылась.

– Вот и хорошо, – облегчённо вздохнула Люся.

– А скоты! – послышался чей-то голос.

– Хуже! Особенно полицейский. Предатель! Продажная шкура! – громко сказала Шура.

– Тише вы, ещё подслушает! – испугалась Аня.

Когда поезд тронулся, Аня забилась в угол, а Люся забралась к самому окошку и вынула из узелка книгу. Многие с завистью и в то же время с тревогой смотрели на неё. Ещё в комендатуре их предупредили: никаких книг с собой не брать, тот, у кого обнаружат книгу, пусть знает – его раз и навсегда отучат читать.

– Ещё попадёт нам всем за твою книжку, – вздохнула Аня.

– Я осторожно. Прочту и выброшу, – усмехнулась Люся.

– Нет, лучше отдай её мне, когда прочтёшь, – сказала Шура и внимательно оглядела всех девочек, будто хотела узнать, есть ли среди них такие, которые согласятся беспрекословно выполнять приказ коменданта и побоятся читать книгу.

– Это что за книга? – спросила худенькая девочка, соседка Люси.

– «Как закалялась сталь».

– Я тоже хочу прочесть, – раздался звонкий голос.

– И я, и я… – послышалось из всех углов вагона.

Девочки оживились, словно одно название книжки помогло им стряхнуть с себя тяжесть и оцепенение. Моментально они окружили Люсю.

– Читай вслух, – решительно сказала Шура.

Аня испуганно всплеснула руками, но никто уже не обращал на неё внимания.

Люся читала внятно, медленно, не пропуская ни одного, слова, и, казалось, освежающий ветер прошёл по лицам слушавших её подруг. Даже Аня поднялась и осторожно подвинула свой чемодан поближе к тесному кружку.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю