Текст книги "Дом с привидениями"

Автор книги: Семен Лунгин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 4 страниц)

– Могу, а что?

– А вот она не может. – И Мариночка кивком головы указала на Олю.

– Ну да? – Марягин уставился на Николаеву. – Почему не можешь?

– А почему ты можешь? – спросила ему в тон Оля.

– Я первый спросил, – сказал Марягин, отталкивая вышедшего вперед Николаева.

– Не скажу.

– Почему.

– У тебя язык вот такой, – она показала ладошку.

– Только пришла, а уже знаешь, у кого какой? – Марягин обиделся и начал себя раззадоривать, чтобы разозлиться по-настоящему. – Ну что? Ну что ты лезешь?.. Что выступаешь?.. Сейчас по шее как звездану, чтобы была вежливей.

Он подскочил к ней, размахивая руками, как мельница.

– Вот, гляди, гляди… Вот… – Но договорить Марягин не успел, потому что Николаева молниеносно повернулась к нему, что-то мелькнуло в воздухе, и он уже оказался лежащим на земле, а ее нога в новенькой туфельке прижимала его грудь.

Впечатление, которое произвело на всю группу продленного дня это событие, было грандиозным. И мальчики, и девочки, и активные, и пассивные застыли на полдвижении, словно в игре в «штандер», глядя на поверженного Марягина. Все, кроме Мариночки. Она вдруг очень четко поняла, что в классе появилось существо незаурядное, опасное для ее абсолютной власти над всеми девочками и даже над мальчиками из лучших. Она остренькими зубками покусывала себе губу и напряженно думала, как теперь быть…

А Марягин поднялся на ноги и как разъяренный барс кинулся на Ольгу. Но Николаев выскочил вперед, и Марягин ткнулся в его грудь.

– А ты чего? – заорал Марягин.

– А ты чего? – еще громче заорал Николаев.

Они схватились, повалились наземь и покатились по траве.

– А ну, – раздался властный Мариночкин голос. – Кончайте, кому сказала.

И, представьте себе, мальчишки встали и, набычившись, поглядели на Мариночку.

– А ты не командуй, – сказал Николаев. – Точно, Марягин?

– Точно, Николаев, – согласился Марягин. – А то раскомандовалась!

– А мы как раз и хотели сказать тебе, девочка, что если ты хочешь с нами дружить, то должна пройти испытание… – весело сказала Мариночка Оле.

Девочки снова напряглись, не понимая, к чему теперь клонит Дюймовочка, и снова согласно закивали, когда она сказала:

– Правда, девочки?

– Какое испытание? – шепотом спросила Федулина. Но на нее все зашикали.

– Какое испытание? – словно эхо, откликнулась Оля.

– Сейчас скажу. – И Мариночка оглянулась на своих. – Сказать, девочки?

Все девочки глядели на Мариночку так, словно боялись, что она вдруг передумает и утаит, что хотела сказать.

– Ну? – спросила Оля смятенно. Она чувствовала, что начинает втягиваться во что-то ей неприятное, но ведь Кира Викторовна велела…

– Так вот, девочка…

– У меня имя есть, – перебила ее Оля.

– Нет, – улыбнулась Дюймовочка. – Нет у тебя для нас имени… Пока… А вот выдержишь испытание, тогда твое имя появится, поняла, девочка?

– Ну? – Какого труда стоило Оле сейчас сдержаться и не наговорить этой наглой, избалованной собственным успехом, противной, очаровательной девчушке всяких грубостей, а то и стукнуть хоть раз по ее наглому румяному личику… Оля до боли закусила губу и, кажется, малость уняла свой гнев.

– Слушай, девочка, ты привидений боишься? – Мариночка приблизила свои глаза почти вплотную к Олиным. – Боишься? Если боишься, так прямо и скажи.

Оля пожала плечами напряженно и несколько нервно.

– Не знаю…

– А вот я знаю, что боишься, – сказала Мариночка. – Правда, девочки?

Девочки не ответили ей ни словом, ни жестом, они стояли с потемневшими от страха глазами, и больше всего им хотелось сейчас зажмуриться.

– Есть один дом, – заговорила Мариночка голосом, каким рассказывают страшные сказки. – Он забором обнесен. Там никто не живет, только привидения. Я тебя провожу, перелезем через забор, войдешь в дом и посидишь там всего один час. Мы заметим время, а ты будешь следить по своим часам. У тебя есть часы?

– Есть.

– Славненько, – сказала Дюймовочка. – Идем сейчас, а то ведь к семнадцати часам нам к бегемоту.

– А где этот дом? – спросила Николаева.

– Я тебе покажу.

Оля собралась и взяла себя в руки.

– А что мне там делать?

– Ничего. Посидишь с привидениями часик и, если жива останешься, выйдешь.

– Ой, – не выдержала опять Федулина. – А что они могут с ней сделать, привидения?

– Чего захотят, то и сделают.

– А умереть там человек может? – спросила Графова.

– Человек везде умереть может! – ответила Кондратенко. – Вот у мамы в сауне пришла одна женщина, между прочим, – она, очевидно, подражала материнским интонациям, – между прочим – доктор наук или там профессор кислых щей. Только она зашла, значит, в горячее отделение, и раз – и ваших нет…

– Каких ваших? – спросила Федулина.

– Помалкивай, Федула! – приказала, не обернувшись, Мариночка.

– Пошли, – сказала Оля. – Я готова.

– И мы пойдем, – загалдели девчонки.

– Нет, оставайтесь тут все, чтобы никто не заметил, а то такой шум подымется, – твердо сказала Мариночка, и они вдвоем с Олей Николаевой вышли со школьного двора.

– Дать тебе конфетку «Вечерний звон»? – сказала Мариночка, шаря в кармашке фартука.

Оля покачала головой.

– Ну, не хочешь, не надо. – Мариночка засунула себе конфету в рот. – Только тебе надо глаза завязать. Как будто у тебя глаза болят, а я тебя к доктору веду.

– Зачем?

– Чтобы ты дорогу не запомнила. Это секретное место.

– Нет, я не дамся, – сказала Оля.

– Тогда глаза закрой, зажмурься крепко-крепко…

– Ну?

– А я тебя за руку возьму, как слепую, и пойдем, ладно? Подглядывать не будешь?

– Не буду.

– Я проверю.

– Проверяй.

Мариночка поглядела ей в лицо и осталась довольна.

– Покружись теперь три раза, быстро-быстро.

– Зачем?

– Чтобы меня не перехитрила, а так голова задуреет, и ты не поймешь, куда мы идем. Конфетку дать?

– Нет.

– Как хочешь, последняя. – И засунула себе в рот. – Кружись, – и повернула Олю три раза.

Со стороны могло казаться, что вниз по улице идут две задушевные подружки чуть ли не в обнимку, чуть ли не прижавшись висками друг к другу.

Мариночка и Оля пошли, обнявшись, а остальные остались. Николаев подумал, что с новенькой, наверное, все в порядке и, улыбнувшись, помчался к Марягину, который как ни в чем не бывало, кряхтя и потея, выкорчевывал из земли с Рябоконем толстый железный прут. На полпути он замедлил ход, остановился и снова поглядел Оле и Мариночке вслед. Но не увидел их, они, видно, завернули за угол. И вдруг Николаев обеспокоенно сунул палец в рот, напряженно о чем-то думая. Потом сорвался с места и, ничего никому не говоря, со всех ног полетел за ушедшими девочками. Все это произошло в единый миг, и никто из Колиных друзей не заметил его исчезновения. Вон, вон, впереди, под горку, идут девочки… Коля стал красться за ними на некотором расстоянии, как опытный разведчик.

А тем временем запыхавшийся Марик боязливо входил в ворота Птичьего рынка. Народу там было полным-полно. Везде стояли сосредоточенные люди, начиненные какими-то животными или птицами, которые то и дело выглядывали у них из рукавов, из карманов, из отворотов плащей и курток. Чье-то горячее дыхание, шип, повизгивание и шуршание слышалось вокруг. Марик совсем растерялся, но тут перед ним вырос мальчишка чуть постарше его и расстегнул куртку. Там была длинная мензурка с какими-то шевелящимися червяками. От неожиданного неприятного впечатления Марик даже отступил на шаг.

– Ты, – обратился Марик к мальчишке с червями. – Где тут всякие штуки продают, не живые, а всякие… ну, как сказать… изделия, что ли?

– А, – догадался мальчишка, – это всякую муть… Чудеса природы, да?

– Во-во, чудеса, – Марик приоткрыл молнию на сумке и показал кусок красной маски.

– Это туда, – определенно сказал мальчишка и махнул рукой. – У забора барыги стоят…

– Какие?

– Обыкновенные, спекулянты.

– А ты не спекулянт?

– Нет. Моих червяков нигде не купишь, только у меня. Их только я и развожу… больше никто. А там всякое барахло из магазинов, из заграницы… У тебя маски?

– Маски. Из Африки.

– Ну вот, значит, ты барыга и есть. Вон туда, к забору иди, барыги там…

Ой, до чего же Марику не хотелось идти туда, к барыгам, но время шло, часы показывали два тридцать пять, и делать было нечего.

За густой все время шевелящейся толпой разглядеть забор было нелегко, и Марик двинулся наугад. Все время ему казалось, что его кто-то окликает, то трогает за плечи, то вынимает перед ним длинных ужей или там змей… А может, это все и не казалось, а было на самом деле… Некто вдруг свистнул, вытащил из авоськи кролика и поднял его за уши высоко над головой. «Кроля берите! – призывал он. – Пуховый»… Какие-то люди куда-то вели собак, больших и маленьких, кто-то тащил на цепочке сиамского кота и предупреждал: «Берегись, тяпнет!» Кот щерился, изгибал спину и шипел. Аквариумы, черепахи, чучела огромных крабов, птиц и высокие клетки.

Не растеряться в этом круговороте с непривычки было нелегко, и Марик чувствовал, что он не в силах справиться с делом, ради которого пришел сюда. Ощущение чего-то запретного не покидало его.

Но вот Марик вроде бы дошел до забора.

– Шш-ш-што с-с-сдаешь-шь? – прошипел какой-то противный старик.

– Я не сдаю, – ответил Марик почти шепотом. – Продать хочу.

– Дык чего?

– Маски африканские.

– Сколько?

– Две.

– Чего две? – допытывался старик, дыша Марику в лицо перегаром, отчего тому казалось, что он теряет сознание. Марик напрягся и морщил от волнения лоб, боясь попасть впросак.

– Их две. Одна зелененькая, другая красная.

– Одна, значит, полста, другая – десятка, – понял на свой лад старик. – Так?

– Да нет, – сказал Марик, окончательно теряя ориентацию. – Две штуки.

– Штуки?.. Чегой-то ты мудришь? Эва хватил… – озлился старик. – По шее костылем захотел? – приходил он все в большее раздражение. – Показывай!

– Показать? – переспросил Марик. – Зачем вам?

– Ты что, торговать пришел или так? – старик снова приблизился к Марикову лицу, тот отшатнулся. – Показывай чего есть. Понравится, договоримся ни по-вашему, ни по-нашему, как отдать, я и возьму.

Эта рыночная словесная белиберда снова замутила все, и Марик принялся моргать глазами, как не знающий урока у доски. Но старик не отлипал, и мальчику пришлось наклониться и начать раскрывать молнию на сумке. И вот когда движок дошел до конца, молния разъехалась в стороны, обнаружив гневное око красной маски, Марик заметил, что в поле его зрения на пыльном грунте вошли хорошо начищенные сапоги, и услышал многоголосое, какое-то астральное попискивание. Он заставил себя поднять глаза. Перед ним стоял милиционер средних лет, в усах и с бакенбардами, не длинными, но все-таки… Молча и долго глядели они друг на друга…

Итак, в обнимку подошли девочки к довольно ветхому строительному забору, окружавшему старенький особнячок с мезонином, сохранившийся с времен войны 1812 года. Пожар Москвы пощадил этот дом.

Дюймовочка вела Олю так определенно, будто часто бывала в этих местах. Они завернули в какой-то двор, обошли строительную ограду особняка с тыльной стороны и остановились у болтающейся на одном гвозде доски.

– Открой глаза, девочка, и отодвинь доску, – сказала Марина, упорно не называя Олю по имени.

Оля отодвинула доску, она закачалась, как маятник. Впереди в образовавшейся щели был виден вход в особнячок, – покрытая чем-то похожим на дерматин дверь под ржавым козырьком.

– Вон туда… – сказала Мариночка. – Прямо и иди. Левую обивку отодвинь, увидишь под ней дыру… и влезай. Только никому ни слова… Что ни увидишь, что ни услышишь – молчок… Поклянись в прямом смысле.

– Клянусь, – сказала Оля, хоть на душе у нее было ух как паршиво.

– В прямом смысле, – подсказала Мариночка шепотом.

– Да, – сказала Оля. – В прямом смысле.

– Время замечай.

Оля поглядела на свои часики.

– Значит, ровно через час выйдешь, – прошептала Мариночка. – Жди меня у забора.

Оля кивнула. Мариночка повернулась, чтобы уйти.

– А если… – начала вдруг Оля и замолчала. Мариночка оглянулась. – Если я через час не выйду?

Мариночка пожала плечами и, перескакивая с ножки на ножку, помчалась назад. А Оля снова отвела в сторону доску и, придерживая ее рукой, перешагнула через невысокую слегу…

И вот она во дворе этого жуткого дома. Ж-ж-ж-жик! – выскочили кошки из какого-то ящика. Оля вздрогнула и зажала глаза рукой. Ой, как трудно идти в страшное! Сколько стоит сил!..

Вот Оля поднялась на ступеньку перед дверью, покрытой растрескавшейся клеенкой. Фр-р-р-р! Ой, какой ужас! Громко застучало что-то о ржавое железо над головой, казалось, что рушится крыльцо… Нет, слава богу, нет!.. Это голуби-сизари вылетели из-под козырька над дверью, стуча крыльями о ржавое железо. Со стороны могло показаться, что Оля худеет на глазах, так вытянулось ее побледневшее личико. Она наклонилась и тронула обивку двери. Действительно, левая ее часть болталась, оглянулась – ничего нового, все как прежде – присела на корточки и осторожно сунула голову в дверную дыру… Постепенно глаза привыкли к темноте, и Оля разглядела довольно большое помещение, заваленное всяким разрушенным скарбом. Неподалеку стоял ночной горшок.

Предмет знакомый. И, как ни странно, это внесло некоторое успокоение. Оля перевела дух и так, скрючившись, перешагнула нижнюю часть дверной рамы. Какой-то миг она продолжала сидеть на корточках, затем медленно выпрямилась и прислушалась. Сперва было абсолютно тихо. Она двинулась на цыпочках в глубь дома. Тихонько поскрипывал пол под ее легкими шагами. Может быть, девочка начала даже несколько успокаиваться. С верхнего этажа, из окон или из разобранной крыши вниз проникал слабый свет, даже косой луч, в котором играла густая пыль. Оля несколько приободрилась и пошла вверх по лестнице, тщательно прощупывая ногами каждую ступеньку. И тут, когда она была уже на середине лестничного марша, до нее долетел странный негромкий звук, словно кто-то еле слышно тянул «Эм-м…», крепко стиснув зубы. Оля остановилась. Звук этот раздавался откуда-то снизу… Или сверху?.. Нет, снизу… А может быть… Оля сделала шаг в сторону, к полуразбитым балясинам перил. Солнечный луч вонзился ей в глаза. Оля зажмурилась.

О, как сильно захотелось ей заплакать, закричать, позвать на помощь. Но она заставила себя замереть и больно вцепилась зубами в свою руку, так, что даже охнула. Она сделала еще несколько шажков вверх и почувствовала чье-то мокрое прикосновение. Ой!.. Оля шарахнулась в сторону и оглянулась. Большой отлипший от стены после дождей кусок обоев дрожал у ее уха. Ой!.. «Эм-м-м-м!»– послышался опять тот же жуткий звук. Оля закрыла лицо ладонями. Снова стихло… Но нет, теперь звук, похожий на царапанье, висел в воздухе. Оля в безумном страхе стала озираться вокруг себя и почти бегом проскочила наверх несколько ступенек. И тут в пыльном свете на нее двинулось нечто серое, бесформенное, огромное…

– А-а-а-а!.. – закричала Оля и подняла руки над головой, чтобы защититься от этого чудовищного нападения или объятия, кто знает?.. – Привидение, привидение, уходи… – шептала Оля, – прошу вас, уходите… И снова опавшее серое неизвестно что всколыхнулось и как-то сразу двинулось на Олю. – Стой!.. Стой!.. – Оля протянула вперед обе руки, и они уткнулись в сырую мягкую материю… Фу ты! Это же древняя занавеска, почему-то оставленная в покинутом жильцами доме. Фу ты! «Эм-м-м-м! Эммммм!»– снова заполнил весь объем помещения странный печальный звук… Рваный клок пропыленной паутины, свисавшей сверху, трепетал на сквозняке, словно в испуге. И пока она стояла, замерев, с закрытыми глазами, опять послышалось: «Эммуму».

И снова Птичий рынок…

– Представьтесь, – служебным голосом приказал милиционер.

– Что сделать? – Марик распрямился, даже как-то подтянулся и стал чуть ли не по стойке смирно.

– Назовите себя.

– А! – Почему-то страха Марик не испытывал. Он оглянулся по сторонам и был поражен – он и милиционер стояли посреди довольно большого пустынного поля, только что запруженного многими торговцами с самыми невероятными предметами в руках, от телескопа до древних коллекций бабочек.

– Я Селищев Марк, ученик седьмого «Б», живу: Полубояринов переулок, шесть, квартира тринадцать. Пожалуйста… А школа номер шестьдесят четыре. Классный руководитель – учитель по физике… Пожалуйста…

– Торгуем не своими вещами? – перебил его милиционер и поправил рацию на плече.

– Нет, товарищ милиционер, своими. Это мой дедушка привез из Кении.

– Вот-вот, дедушка из Кении в дом, а внучек из дому, на рынок. Такой круговорот получается?

– Так-то оно так, но вы бы узнали, почему он такой? – Марик почувствовал необычайный прилив сил, полное отсутствие страха и вообще какую-то свободу.

– Почему он такой, гражданин Селищев Марк?

– Пропала собака, – сказал Марик.

– Ясно, – прервал его милиционер. – Начинаются сказки. Идемте в отделение.

– Ой, пожалуйста! – вскрикнул Марик. – Не задерживайте меня. Собака погибнет. Ее наверняка убьют… Мне до четырех часов надо. Честное слово, все, что говорю, – правда!.. А я к вам потом приду в отделение, и делайте со мной, что хотите. Эту собаку мы все очень любим, она у нас как живой человек… Честно!.. Только сейчас отпустите меня, пожалуйста, очень вас прошу, а когда скажете, я приду… Вот увидите, вы удивитесь… Хотите, часы в залог оставлю… Ой, уже три часа!..

– Часы отставить…

Марик принялся отстегивать часы.

– Не оставить, а отставить. Разница понятна?

– Да, – смущенно прошептал Марик.

– Молнию закрыть, – сказал милиционер, указывая на стоящую возле Мариковых ног сумку.

Марик послушно затянул молнию. Гневное око скрылось.

– Сумку на пле…чо!

Марик вскинул лямку и поправил ее на плече.

– Шагом марш!

– Куда? – шепотом спросил перепуганный Марик.

– До-мой! – скомандовал милиционер и добавил: – Если еще раз увижу вас здесь, гражданин Селищев, веры вам больше не будет, со всеми вытекающими последствиями. Понятно говорю? – закончил он голосом как из репродуктора милицейской машины, таким грозным, что Марик вздрогнул.

А ведь человек, оказывается, привыкает к темноте, ну, не к такой, про которую говорят «хоть глаз выколи», а к обычной, когда почти совсем темно, привыкает и начинает в этих потемках чуток разбираться и соображать, где что находится. Когда Оля в первый раз услышала чудовищные стоны мучающихся домовых или всхлипы привидений – а кого же еще? – тогда она едва не потеряла сознание от ужаса… Но вот эти звуки повторились во второй и в третий раз, а с ней ничего не произошло, никто ее ни когтем не царапнул, ни крылом не задел, ни хвостом не тронул и ничем не испугал. И Оля начала приходить в себя. Она огляделась по сторонам… Лестница… болтающееся полотно вымокших обоев… пыльные занавески на разбитом окне… А вот, внизу, какие-то двери… Оля приподнялась, потом с опаской встала на зыбкие ноги, ощутила себя в вертикальном положении и сделала шаг вперед. И тут же, как только скрипнул пол под ее ногами, раздалось глухое и протяжное «эммэу!..» Оля как держалась за балясину лестницы, так и прижалась к ней щекой. «Эмммэу!..» – раздалось такое печальное стенанье, что просто сердце разрывалось от жалости.

– Кто ты, кто ты? Где ты, где ты?.. – спрашивала Оля, и тотчас что-то застучало по полу. – Иду… Иду… – Оле почему-то стало не так страшно. В стуке этом ей почудилось что-то знакомое, но что именно, никак не вспоминалось. Он явно раздавался из-за двери. Оля потихоньку направилась к ней, все время шепча:

– Я иду… иду… иду… а ты меня не обижай… и меня не пугай… и меня не щипай…

Оля взялась за ручку и приоткрыла дверь.

«Эмммэу!» – раздалось совсем близко. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь щели в заколоченном окне, переполосовывали пол ярко-желтыми линиями, и в одном светлом пятне вздымалось нечто черное, мохнатое и живое, потому что оно шевелилось. Оно даже старалось ползти, подобно гусенице, но это ему не удавалось. Тяжело дыша и, видимо, ценою величайших усилий, оно только переваливалось с боку на бок. С опаской Оля приближалась к существу – теперь уже было ясно, что это живое существо, а не привидение, – и все приговаривала:

– Ты кто?.. Тюлень?.. А может, олень?.. А может быть, пень?.. Нет, не пень… И не олень… И не тюлень… Это собака!.. Собака! Большая черная собачища… Ой, да тебя связали!.. Ой, бедненький пес, ой, бедный барбос, ой, черный нос… Сам черный, а нос копченый… Как копченая колбаса нос у этого пса…

Так все смелее и смелее, говоря в рифму, чтобы чувствовать себя пободрее, Оля склонилась над собакой и принялась ее разглядывать. Зрелище было это весьма печальным: собака лежала на полу, крепко связанная бельевой веревкой. Передние лапы ее были притянуты к задним, а морда обмотана виток к витку старым электрическим шнуром.

– Вот почему ты не можешь лаять, как все!.. Ах ты, бедненькая.

И Оля стала пытаться размотать провод. Наконец, она открутила его концы и освободила собачьи челюсти. О! Как залаяла эта собака! Каким ужасным хриплым лаем наполнился весь объем этого старенького особняка, казалось, что стропила рухнут от зычного песьего голоса!

– Только не лай, не лай, а если хочешь, то зевай! – весело командовала собаке Оля, склоняясь над узлом веревки, стягивающей передние лапы. Ну, что же делать? Узел был крепкий, его затянули так, что подковырнуть веревочную петлю девочке не удавалось. Но собака больше не лаяла.

Вдруг послышались громкие голоса. Клеенка на входной двери откинулась, и в дыру протиснулись одна за другой три фигуры, едва различимые в темноте, а может, их было и больше. Ой!.. Оля просто рухнула на корточки, подползла к двери, затворила ее и боком, неудобно прижалась к собаке. Даже дыхание у нее пропало… Клеенка опустилась на свое место, и в прихожей снова воцарилась темень. Фигур теперь видно не было, зато внятно слышалось прерывистое дыхание пришедших, да страшно, волчьими глазами, вспыхивали и гасли ярко-алые пятна, передвигаясь в темноте, словно кровавые светляки.

– Как он точно сказал? – требовательно спросил чей-то звонкий голос. – Повтори!

– Шкуру с живой, говорит, сдирать не буду, – отвечал другой голос, поглуше. – Живую не приводите. Мне, говорит, еще придется самому обрабатывать, эту снимать… забыл, как она называется.

– М-мездру, – сказал третий голос, басовитый и чуть заикающийся.

– Точно, – подхватил второй голос.

– Что он, околпел? – воскликнул первый голос. – Может, кому другому сдадим?

– А кому? – скучно произнес второй голос. – Больше я никого не знаю.

– А кто когда шкуры со зверей с-снимал? – спросил третий.

Возникла долгая пауза. Потом кто-то плюнул, и один кровавый летучий огонек погас.

– Я однажды видел, как кролика обдирают, – ответил второй.

– А я… никогда не видел, ник-когда…

– Прежде всего надо ее убить, – объявил первый голос.

– М-может, бросим это все на фиг? – спросил третий.

– А три червонца ему отдать надо… – сказал первый. – Он придет домой требовать. Знаешь, что мне будет. Мать все колонией пугает.

– А может, этот Нулик принесет?

– А ждали же его до четырех.

– Да он таких денег в глаза не видал.

– А вдруг? – с надеждой спросил третий.

– Все равно убить ее надо, – сказал глухой голос. – А то она запомнит место, где лежала связанная, и всех сюда приведет…

– Это точно, – сказал первый.

– А кто б-будет убивать?

– Вот ты и будешь.

– Ч-чего эт-то я? Я его я-т-то? Кто сказал убить, тот и убивай…

– Может, ты убьешь, Толокно?

– Тебе надо, ты воще и валяй.

– А может, ж-жреб-бий?

Толокно запалил зажигалку, подошел к стене и соединил кончики оголенного шнура. Вспыхнул свет. Теперь стали видны все трое: он, Игорястик и Стас. Оказывается, все они сидели на старом диване с высокой спинкой. К дивану был придвинут письменный столик без ящиков. А на стене – развешаны разноцветные афиши «Автоэкспорта» с изображениями мотоциклов и машин, олимпийский плакат с фотографией ринга и боксеров и старый настенный календарь с портретами немыслимых красоток. Гора фантиков на столе свидетельствовала о том, что здесь молодые люди лакомились конфетами. Короче – это был их тайный клуб.

Из соседней комнаты донеслось грозное собачье урчание и какие-то странные звуки, похожие на шепот.

– Ч-ч-ч-ч…

Потом какая-то возня, скрип половиц и снова:

– Ш-ш-ш-ш…

Это было необъяснимо и страшно.

– Кто там? – прошептал Стас. – Маринка?

– Я ей запретил приходить, – ответил шепотом Игорястик. – При тебе же.

– Гав! – раздалось из соседней комнаты, и снова повторились те же непонятные звуки.

– Кончать надо, – сказал Толокно.

Все трое явно нервничали.

– Ну, чего сидим? Пошли, – резко сказал Игорястик. – Бери этот дрын, Стас, – и указал на лежащий на полу обструганный брусок.

– Не м-могу! – прошептал Стас с такой определенностью, что стало ясно – даже под страхом смерти его в ту комнату не затащить. – Я ух-хожу.

– Я тебе уйду! – Игорястик был зол, как дьявол.

Но Стас решительно направился к двери, откинул клеенку и, скрючившись, вылез наружу.

– Все, я отвалил, – послышался его голос.

– Ну и черт с ним! – выругался Игорястик. – Айда, Толокно. На! – И он протянул Толоконникову брусок…

Толоконников поплевал на ладонь и взял брусок, как городошную биту.

– Прямо по лбу, да? – спросил он.

– Да.

Ребята переглянулись и с опаской тронулись к двери, но тут же остановились.

– Ты? – сказал Игорястик. – А кто там шикает? Слышишь?

– Ну-ну-ну, чи-чи-чи… – снова послышался тихий шепот.

Игорястик не выдержал.

– Эй, кто там?! – заорал он не своим голосом. – Кто?!

– Гав! – грозно тявкнула собака. – Гав!

– А чего она лает? – спросил Толокно. – Ты же ей морду стянул?

– Ага, – ответил Игорястик. – Электрошнуром.

– Значит, плохо стянул. Развязалась.

– Я отворю, – прошептал, дрожа как осиновый лист, Игорястик. – А ты сразу бей, бей, чтобы оглушить, изо всей силы… А я – ножом… пырну. Понял? Приготовились. – Игорястик на цыпочках подкрался к двери, схватился за ручку. – Раз! – и широко распахнул ее.

Толоконников поднял над головой брусок.

На пороге двери в ту комнату стояла незнакомая девочка.

– А-а-а-а! – заорал не своим голосом Игорястик и шарахнулся в сторону. Его крик слился с лаем Нави.

– А-а-а-а! – заорал и Толокно и от неожиданности выронил брусок. – Кто это?

– Чего вы кричите? – спросила девочка. – Меня испугались? – Она тоже дрожала от страха.

– Кто ты? – спросил, стуча зубами, Игорястик.

Олю бил колотун, и она не могла скоро ответить, но тут к Игорястику подскочил Толокно и зашептал ему:

– Я тебе объясню, кто она. Она воще свидетель. От нее надо избавиться, понял?

Когда Марик-Марик, полумертвый от усталости и волнений, подбежал к школе, уличные часы показывали четыре часа десять минут. Марик заметался взглядом по школьному двору и понял, что опоздал. Ни Игорястика, ни его дружков не было. Сзади, у мусорных баков, они тоже не курили.

– Марина! – закричал он с большой экспрессией. – Где ребята?

– А я почем знаю, – донесся до него голос Мариночки. – Вот пристал!.. Мы идем кормить бегемота?!

Марик готов был разорвать ее в клочья, и, кто знает, может быть, Мариночке и попало бы от него, если б он не заметил за забором идущего мимо школы Стаса.

– Стас! – закричал Марик, и по тому, как Стас, чуть втянув голову в плечи, не остановился, а продолжал торопливо шагать вдоль школьного забора, он понял, что Стас сделал вид, что не слышит его, Марикова, зова.

Марик, бросив Марягину и Рябоконю сумку, помчался за Стасом и, представьте, нагнал его как раз за школой. Стас не предполагал, что Селищев побежит за ним, думал, что инцидент исчерпан, и не торопился.

– Стой! – крикнул Марик-Марик. Стас оглянулся, увидел Селищева и понял, что от него ему теперь не отвертеться.

Коля Николаев бежал к школе, как некогда бегали скороходы – размашистым шагом и глядя прямо перед собой.

Железный прут так и остался невыкорчеванным, рядом с ним на земле стояла сумка, а подле нее на корточках сидели Марягин и Рябоконь и кончиками пальцев ощупывали ее, чтобы понять, что же там внутри.

– Это какое-то длинное, – говорил Рябоконь.

– И круглое, – соглашался Марягин.

– Ага, и длинное, – уточнял Рябоконь. Ссориться по пустякам сегодня не хотелось.

– Точно, – подхватил Марягин, – и очень круглое. – У него была, видно, несколько другая точка зрения на ссору, нежели у приятеля. – Вот какое круглое, – показал он руками, значительно ближе к носу Рябоконя, чем, скажем, к своей груди.

Ситуация напрягалась. И неизвестно, чем бы дело кончилось, если бы у прута не появился Николаев Коля и не позвал:

– Эй, мужики!..

Вмиг раздоры были забыты, и друзья зашептались, сбившись в кружок, голова к голове.

– …Ее надо спасать, – это сказал Николаев.

– От кого? – это попросил разъяснить Рябоконь.

– От этих, больших… – разъяснил Николаев.

– А ну-ка, дай-ка нам по жвачке, – предложил Марягин.

– Знаешь, как моя няня про таких говорит? – спросил Рябоконь.

– Как? – Марягин понимал, что ничего хорошего не услышит, но надеялся, что за это можно будет стукнуть Рябоконя. – Ну, как?

– Жерло ты ненасытное, во… – но договорить не сумел, потому что тут же оказался лежащим на земле. Марягин толкнул его, в плечо, и он опрокинулся.

– Кончайте, вы, дураки! – вскипел Николаев. Он не понимал, как можно баловаться, когда происходят такие страшные истории. – Спасать ее надо. Ее убьют.

– По-настоящему? – вскочил на ноги Рябоконь.

– А то!..

– Чем? – это уже спросил Марягин.

– Ножиком.

– Кончай свистеть.

– Честно!

– Уй ты! Ребята, бежим!.. – Марягин вскочил, в ногах у него уже был зуд.

– Там страшно, – сказал Коля. – Кто-то воет.

– Ну да! Николаева?

– Как же она может выть, она же не собака.

– Да, сумка, – остановился на полшага Марягин. – Берем с собой… Бежим!

– А вдруг Марик-Марик придет? – испугался Рябоконь.

– Ребя, мы не можем ждать, – умоляюще сказал Николаев. – Ее надо спасать…

– Есть идея! – воскликнул Марягин.

– Какая? – спросил Рябоконь.

– Взять с собой.

– А Марик?

– Снова-здорово! Балда, потом отдадим.

– Хорэ!.. Бежим!..

И они помчались под горку к Бахметьевскому дому.

Нави лаяла, не переставая, изнемогала от усилий распутаться и броситься на помощь доброй девочке, которую ловили двое больших злых мальцов. А они, растопырив руки, загоняли ее под лестницу. Но Оля увертывалась, всякий раз буквально выпархивала, когда кто-либо из них готов ее был схватить.

Наконец тот, кто повыше, изловчился и, как голкипер на мяч, бросился на красную туфельку, вцепился в нее обеими руками, и все трое повалились на нечистый пол.

– Ты кто?

– Девочка.

– Ясно, не мальчик. Кто ты есть?

– Николаева Ольга.

– А как сюда попала?

– Привели.

– Зачем?

– Не скажу.

– Сейчас получишь.

– Ну и все…

– Вот зараза, – сказал Толокно. – Что теперь с ней делать?

– Ты в каком классе? – спросил Игорястик.

– Во втором.

– А буква?

– «Б».

– Из шестьдесят четвертой?

– Да.

– Ясно, ее Маринка привела. Со зла, что я ее сюда не пустил. Я почувствовал, что она какую-то гадость сделает. Ну, я ей… А что с ней делать?