Текст книги "Дом с привидениями"

Автор книги: Семен Лунгин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)

Пинчер стал нервно поскуливать от страха и задрожал так, что зазвякал карабин на его ошейнике.

– Глупый ты, глупый, – сказал ему Марик и вошел в магазин.

Очередь за колбасой занимала весь периметр помещения. Нескончаемой змеей она несколько раз оплетала зал, тщательно огибая кассовые будки и упаковочные столики. В магазине было тихо, очередь, казалось, дремала. Героически преодолев охватившую его робость, Марик-Марик подошел к одной из касс и умоляюще взглянул на кассиршу, которая обматывала кассовой лентой пачку пятирублевок. Вздрогнув от Марикова взгляда, она быстро сунула деньги в ящик, задвинула его и спросила:

– Чего?

– Простите, пожалуйста, – как можно вежливее произнес Марик-Марик. – Вы тут водолаза случайно не видели?

Кассирша вытаращилась на Марика и повторила угрожающе:

– Чего?

– Водолаза.

– Какого еще водолаза?

– Да черного, – с готовностью уточнил Марик.

– А ну, двигай отсюдова, пока я милицию не вызвала, – угрожающе сказала кассирша и вытащила милицейский свисток.

– Не свистите, пожалуйста. – Марик не на шутку испугался. – Это порода такая. Во-до-лаз. Она черная, вот такого роста… – И он провел ладонью по своей груди…

Но по вдруг ожившему лицу кассирши стало ясно, что она поняла, о чем идет речь.

– Точно, – сказала она. – Одна все искала.

– Ну?! – с надеждой завопил Марик.

– Галя! – крикнула эта кассирша другой кассирше, той, что сидела поближе к дверям. – Тут утром женщина собаку все бегала… Не нашла?

– А кто ее знает? – ответила Галя.

И вся длиннющая очередь вдруг пробудилась от дремы и немигающими глазами уставилась на Марика-Марика, и он, почувствовав себя виновным в чем-то, забормотал: «Простите» и, пятясь, ушел под недобрый рокот заговорившей вдруг толпы: «Вот люди, собакам колбасу скармливают! Эх!»

Кира Викторовна линиями нарисовала параллелепипед в изометрической проекции.

– Внимание, сейчас все выньте тетради и перерисуйте этот ящик.

Поднялся лес рук.

– В клетку тетради, в клетку, а не в линейку, – ответила учительница, заранее предугадав вопрос. – Опустите руки.

Все руки опустились, кроме одной.

– Брегвадзе Сандрик, ты что, не слышал? В клеточку. Не в линейку, а в клеточку, как для математики.

Вдруг Брегвадзе тихонько завыл.

– Ну, конечно, у тебя нет тетрадки?

Брегвадзе плакал все безудержнее.

– Ребята, кто одолжит Сандрику тетрадку в клеточку?..

Поднялся лес рук, в том числе и Брегвадзе.

– Ну, что ты-то тянешь? – спросила его Кира Викторовна.

– Ему выйти надо, – сказала, слегка отодвинувшись в сторону от Брегвадзе, Света Дивова.

– Тебе выйти надо? – воскликнула учительница. – Да, Брегвадзе?

– О-о-о! – взревел Брегвадзе и, словно дикий вепрь, выскочил из класса.

Кира Викторовна вздрогнула, когда грохнула дверь за Брегвадзе.

– Слышите, запомните, запомните все, как ужасно, когда хлопают дверьми, – сказала она. – Теперь следите за моей рукой. – Она нарисовала стрелку, направленную в ящик. – Это куда? – и ответила сама: – Это в – в ящик. А это? – Она начертила стрелку из ящика. – Это… – И знаком вызвала на ответ сообразивших.

– Из… – пропели сразу несколько голосов.

– …ящика!.. Молодцы!

Дальше стрелка взлетела над ящиком и перескочила на другую сторону.

– Теперь?

– Че-рез! – ответили все хором.

– Вот и нарисуйте в тетрадях в клеточку все, что мы сейчас выяснили, – предложила Кира Викторовна.

– А Оля Николаева почему не рисует?

Оля пожала плечами, она сидела перед пустым столом.

– Где твоя тетрадка?

Дюймовочкины подружки насторожились, а вслед за ними насторожился и весь класс. Но Оля молчала.

– Где твоя тетрадка? – Кира Викторовна открыла крышку Олиной парты. Ящик был пуст, портфеля в нем не было.

– А где портфель?

Оля снова молча пожала плечами.

– Отвечай мне словами, а не плечами, – строго сказала Кира Викторовна. – Я же отлично помню, что ты была с портфелем. Да?

– Да, – сказала Оля.

– Где же он?

– Не знаю, – Оля говорила все так же безо всякого выражения.

– Где ты его могла оставить?

– Не знаю.

– На физкультуре?

– Нет, он был в классе.

– Но у него же нет ног?

– Нету, – тихо согласилась Оля.

– Может, его кто-нибудь взял?

– Нет, не может, – твердо сказала Оля. – Правда, девочки?

Дюймовочкина гвардия с удивлением переглянулась.

– Конечно, – пропела Дюймовочка, – чей портфель, тот за ним и должен смотреть. Да, Кира Викторовна?

– Ты всегда такая рассеянная? – спросила учительница Николаеву.

– Нет, не всегда.

– Ну, чтобы это было в последний раз. Дети, помогите Оле найти ее портфель, конечно, во время перемены. Кстати, кто дежурный?

Мальчик с красной повязкой и мокрым носом исправно вскочил и, не мигая, уставился на Киру Викторовну.

– Костов Анжел, ты был в классе на перемене?

– Ну?

– Больше сюда никто не заходил?

– Ну?

– Ну и что ты можешь сказать, кроме «ну»?

– Видите ли, – неожиданной скороговоркой зачастил Костов, – сюда никто не заходил, потому что я дверь запер на стул, вот так. – Он стремительно метнулся к двери и засунул стул ножкой в дверную ручку. – А то знаете, сколько бы здесь толкалось?..

В этот миг в дверь застучали.

– Открыть? – спросил Костов.

– Конечно, открой, – сказала Кира Викторовна.

Костов стал вытягивать ножку стула из ручки двери, но дверь снаружи дергали, и стул не вынимался. Дверь дергали все сильнее, и Костов дергал стул все сильнее, но безрезультатно.

– Отпусти стул, – приказала Кира Викторовна, – и отойди от двери.

Костов послушно отскочил на шаг, и стул сам вывалился из дверной ручки и грохнулся об пол.

– Автомат! – крикнул Марягин. – Самовывал!

– Что-что? – спросила Кира Викторовна.

– Самовывал, – отрапортовал Марягин, – значит, сам вываливается.

– Ну, знаешь ли! – воскликнула Кира Викторовна и засмеялась, и все засмеялись вслед за ней.

В класс, тяжело дыша от единоборства с дверью, вбежал Брегвадзе и плюхнулся на свое место, а Костов продолжал как ни в чем не бывало:

– Значит, так, портфеля новенькой Николаевой я не видел в глаза, но, может быть, кто-нибудь все-таки видел, и кто-нибудь, может, все-таки заходил сюда, то есть в класс на переменке, потому что я должен был в туалет выйти. Не может же человек, даже если он дежурный, сидеть в классе и урок, и перемену, и еще урок, и еще перемену и…

– Хватит, – сказала Кира Викторовна, и у всех создалось впечатление, что она просто выключила звук у Костова, который продолжал стоять и беззвучно шевелить губами. – Садись, дежурный Костов.

Костов сел.

– Во сила! – с завистью произнес Рябоконь. – Так и чешет подряд, а у меня на столько слов не хватает.

– Может, ему на переменке по шее дать? – спросил Марягин.

– За что? – подняла на него глаза его соседка, худенькая девочка с мешками под глазами.

– Просто так, – ответил Стасик.

– Только не сильно, чуть-чуть, – согласно кивнула худенькая.

– А я чуть-чуть не умею, – стал вдруг хвастать Марягин. – Я знаешь, как?.. Раз-два!.. – И он так размахался, что сшиб на пол тетрадку худенькой девочки.

– С ума сошел! – гневно крикнула Кира Викторовна и с такой силой шлепнула ладошкой по крышке учительского столика, что из него почему-то выскочил ящики в нем… – Смотрите! – воскликнула Кира Викторовна и вынула оттуда чешский портфель с лямкой.

– Ой! – воскликнула Николаева.

– Твой? – спросила в рифму Кира Викторовна. – Как ты сказал, Стасик, – самовывал? Сам вывалился?

Но почему-то никто не засмеялся.

– Кто же его сюда положил? – Кира Викторовна обвела взглядом класс. – А?

Тридцать пять пар невинных глаз доверчиво глядели на учительницу.

– Кира Викторовна! – снова поднял руку Брегвадзе.

– Что, Сандрик, опять? – спросила учительница.

– Опять нэт! – твердо ответил Брегвадзе. – Только мы, наверное, не пойдем кормить бегемота!

– Почему? – класс от ужаса прямо застыл.

– Почему, Сандрик?

– Кира Викторовна, – хрипло, волнуясь, – продолжал Брегвадзе. – У Марика-Марика украли собаку, и он теперь ее ищет.

– Кто тебе сказал? – Кира Викторовна подошла к его парте.

– Один какой-то большой, в туалэте, – почему-то прошептал Сандрик.

Даже непонятно, почему дом, в котором жила собака, вдруг, оставшись без нее, становится таким пустым и гулким. На крюке в передней висит запасной поводок с парфорсным ошейником. Лежит коврик, вытертый ее боками коврик, и пустая миска перед ним. Какие-то разноцветные кубики, смятые собачьими челюстями. Когда пес в доме, этих предметов не замечаешь, но когда его нет – они просто лезут в глаза.

– Ба! – закричал Марик, войдя в переднюю.

Никто не ответил, бабушки не было.

Марик обежал всю квартиру. Это была хорошая старая московская квартира, еще дореволюционная, в которой жили уже, наверно, четыре поколения Селищевых, если не пять. И белая эмалированная табличка на входной двери «Докторъ Маркъ Ѳедорович Селищевъ, дѣтскiя болезни» с пожелтевшей, отбитой кое-где эмалью свидетельствовала об этом.

Марик обежал все закоулки и только одному ему известные уголки.

– Нави! Навичка! – кричал Марик, надеясь на чудо. Но чуда не свершилось. Собаки в доме не было, а была та самая пустота и гулкость, от которой хотелось плакать. Марик швырнул портфель на пол и как был в уличной куртке и школьной форме, так и упал ничком на свою постель и зарылся лицом в подушку. На кухне играло радио, в большой комнате тикали часы, голуби, громко переговариваясь, шумно топтались на подоконнике, но такого желанного стука собачьих когтей по паркету не было. Пережить это сил не хватало.

Оля стояла у окна в коридоре с Николаевым.

– Папа пролетел над медведями низко-низко, и они не испугались грохота моторов.

– Это реактивный? – спросил Николаев.

– А то. Камов-24.

– Ну и… – нетерпеливо торопил Николаев.

– А они не испугались. Они сидели, подняв морды, и ждали, когда… их спасут от огня.

– Оля! – К их окну на всех парусах приближалась Кира Викторовна. – Мальчик, – сказала она Николаеву, – иди поиграй во что-нибудь. Девочка…

– У меня имя есть, – мрачно произнесла Николаева. – В вашей школе все говорят «девочка» и «мальчик»?

– Ты что, делаешь мне замечание? – напряглась Кира Викторовна.

– Простите. Нет. Но вы…

– В общем, так, – продолжала Кира Викторовна. – Я вижу, что ты никак не можешь войти в коллектив девочек…

– Я-то хочу, но вот они… Я очень хочу!

– Не перебивай меня, девочка, то есть Оля, это невежливо.

– Я не перебиваю, я думала, что вы уже кончили.

– Нет, не кончила. А кончить я бы хотела вот чем… Тебе задание, Оля: обязательно подружись на продленке с нашими девочками. Понятно?!

Оля пожала плечами.

Так пролежал Марик сколько-то времени, тяжело и протяжно вздыхая, как вдруг во дворе раздался резкий свист. Потом свистнули еще раз. Потом о стекло балконной двери звякнул ловко брошенный камешек.

Марик понял, что это не случайно, вскочил, подбежал к балконной двери, распахнул ее и вылетел на балкон. Раздвинув высохшие в ящиках цветочные стебли, он поглядел вниз. Сперва ему показалось, что во дворе никого нет, но потом из-под балкона вышли двое, словно отделились от стены, Кондратенко и Толокно. Марик негромко свистнул. Кондратенко поднял руку.

– Вы! – крикнул Марик со вспыхнувшей вдруг надеждой. – Бегу!

– Скорей! – ответил Толокно.

Ждать лифта терпенья не было, и Марик помчался по лестнице пешком. Сбегая с этажа на этаж, он глядел в окна, и в окнах этих появлялось то небо, то верхушки древесных крон, то дальние крыши, то густая листва. Но вот наконец он распахнул дверь и выбежал во двор.

Они стояли на расстоянии десяти шагов друг от друга, перебрасывались особым летучим пластмассовым диском и, очень ловко извиваясь всем телом, его ловили. Они не прекратили игры, когда он вышел и медленно приблизился к ним.

– Был в «Гастрономе»? – спросил Игорястик и метнул диск Толоконникову.

Марик кивнул. Толоконников поймал его и кинул обратно.

– Ну? – Игорястик изловчился, прыгнул в сторону и подхватил диск почти у самой земли.

Марик покачал головой.

– Ты, Селищев, отстегни три чирика, – сказал Кондратенко, поймав диск и швыряя его в очередной раз.

– Чего? – не расслышал Марик.

– Три червонца давай, – разъяснил Толокно. – Тридцатку гони, и собачку вам на дом доставят.

Марик-Марик замер от волнения.

– Живую? – спросил он, глядя не на Игорястика, не на Толокно, а между ними.

– Если по дороге копыта не откинет! – захохотал Толокно.

Марик зажмурился и прижал ладонь к глазам.

– Где же их взять? Знаете, пошли к нам, – сказал он, решившись. – Выберете, что годится… Ребята, помогите мне, пожалуйста. – Голос Марика звучал просительно.

Игорястик перемигнулся с Толоконниковым, потом каждый из них коротко о чем-то подумал и снова переглянулись…

– Там есть кто? – спросил Толоконников, поглядев на верхний этаж.

– Не… – мотнул головой Марик-Марик. – Бабки нет, и вообще никого нет. Пошли…

– Ты только не думай, что собака у нас, – сказал Игорястик. – Ее не мы взяли. Понял?

– Да мне такое и в голову не пришло, – ответил Марик. – Неважно, кто взял, вернули бы, и все.

Они доехали в лифте до пятого этажа. Широкая, нетеперешняя площадка со старинными, кое-где выбитыми и затертыми цементом, плитками. Одна, посередине, входная дверь с бронзовой ручкой. Эмалированная табличка на двери, извещающая о часах приема больных младенцев доктором Селшцевым.

Марик своим ключом открыл замок. Отворил дверь. Сказал:

– Заходите.

Они вошли. Остановились в прихожей. Марик зажег свет. Спросили:

– Обувь снимать?

– Да вы что?.. Ерунда. Сухо… Ну, идемте.

Но они сняли и в носках потопали в комнаты. Вошли в столовую. Дубовый гарнитур, хороший модерн девятисотых годов, с мраморными досками и орнаментальными витражами в дверцах буфета и серванта. Гипсовый бюст красивой женщины с низким декольте и в твердом французском капоре украшал буфет сверху.

На стенах много гравюр и фотографий в полопавшихся кое-где рамках. С потолка над столом свисала большая бронзовая лампа с гирями и оранжевой шелковой юбочкой. Стол покрыт чуть траченой молью зеленоватой плюшевой скатертью, тоже начала века.

Этакий неподвижный уют столетней давности.

– Ты, – обратился к Марику Толокно. – А воще что брать можно?

Марик устало взглянул на Толоконникова.

– Что хотите, – обвел он рукой комнату. – Ну, конечно, что понезаметней. Вон гравюры или вот кружка с Ходынки, это когда коронация Николая II, когда много людей подавили…

– Чем? Танками? – спросил Толокно.

– Нет, ногами.

– Кончай свистеть.

Марик пожал плечами. А тем временем Игорястик трогал медную ручку в комнатной двери.

– Сколько таких?

– Не считал, – подернул плечами Марик.

– Они по пятерке идут, чирик – пара, – сказал Игорястик.

– Как же ее отвинтить? – спросил Марик.

– Откурочь как-нибудь шесть штук, и порядок.

– Очень заметно, – сказал Толокно. – Сразу увидят. Может, чего еще?

– Глядите, – сказал Марик-Марик, – только поскорей…

А Толокно и Игорястик постепенно осмелевали и все шустрее ходили по комнате. Они стали все трогать руками передвигать с места на место.

– Это кто? – спросил Игорястик, указывая на портрет в овальной раме. – Писатель?

– Нет, хирург – это мой прадед.

– А крест воще у него какой?

– Это орден, военный.

– А такого ордена воще нет? – спросил Толокно.

– Откуда! – сказал Марик. – Это же на японской войне…

– А еще, может, какой есть?

– Может, и есть, только я не знаю, где они. Ну, ребята, давайте скорей, пожалуйста. Вот в этой папке гравюры. Показать? – Марик вытащил лист наугад.

– Муть, – сказал Игорястик, взглянув.

– А нам воще без разницы, – жестко сказал Толокно. В этот момент он увидел на торцовой стене буфета две африканские маски из раскрашенного дерева. – Вот урод! – и внимание его переключилось. Он снял маску, приложил ее к своему лицу и, держа за подбородок, принялся кривляться и притопывать. – Бум-та-ра-ра! Бум-бум-та-ра-ра!

– Вот эта – тридцать рэ, как отдать! – воскликнул Игорястик, его внимание тоже переключилось на маску.

– Заглохни, – прервал его Толокно. – Давай обе за тридцать. Две, понял? – и подмигнул Игорястику.

– Ты же сказал, одну… – растерянно произнес Марик-Марик.

– Кто сказал? Я не говорил. Ты что, жмот, на собачку деньги жалеешь?

– Я – нет! – воскликнул Марик и замотал головой. – Нет!

– Тогда, значит, ладно. Поможем тебе, Нулик. На Птичьем рынке толкнем. Пять минут, и ваших нет! Воще добра тут навалом!.. И что это у тебя никогда больше двадцати копеек в кармане не звенит? А? Жа-адный ты, Нулик…

– Не зови меня так, – попросил Марик.

– Гы! А кто ты есть? – Толокно поглядел на него с издевательским изумлением.

Игорястик хмыкнул.

– Кто ты есть? – повторил Толокно и сам же ответил – Никто!.. Нуль… Нулик…

– Ну, пожалуйста…

– А еще можно так, – продолжал глумиться Толокно. – Не Марик-Марик, а Нулик-Нулик… Или Марик-Нулик… Нулик-Марик… – И, приложив красную маску к лицу, запел на какой-то дикий мотив: «Марик-Нулик, Нулик-Марик!»– и стал пританцовывать. – Марик-Марик… Нулик-Нулик!..

А тут и Игорястик схватил другую, зеленую маску, тоже приложил ее к своему лицу и принялся, как и Толоконников, орать и скакать, кривляясь.

– Марик-Нулик, тра-тата… Нулик-Марик, тра-тат-та!.. Нуль в квадрате! Нуль в сотой степени! Тра-та-та! Марик-Нуль есть туфта!..

Марик глядел на эту вопиюще оскорбительную вакханалию с ужасом. Они скакали и кривлялись, дышали тяжело, со свистом, словно в приступе какого-то шаманского камланья. Они размахивали кто гравюрой, снятой со стены, кто какой-то статуэткой, схваченной с серванта, но не бережно, как подобало бы, а по-хамски, нагло, с ощущением своей полной безнаказанности.

– Марик-Нулик, тра-та-та, Нулик-Марик – без хвоста…

В это время тихонько щелкнул замок, и в столовую из передней заглянула только что пришедшая бабушка.

– Боже мой! – воскликнула она, оторопев. – Что это? Ты дома? Вас рано отпустили? Марик, что вы тут делаете?

– Это ко мне из школы зашли. Вот Толоконников из 8-го «Б», а этот из нашего, Игорь Кондратенко. Мы…

Но договорить бабушка не дала. Душевная мука исказила ее лицо, как старая зубная боль.

– Дети! – почти со всхлипом выкрикнула она. – У нас пропала собака! Ее, вернее всего, украли. Другого объяснения я не могу найти. Кому, кому она понадобилась? Это старая собака… вроде меня, в своем, собачьем, возрасте… Марик? Почему ты спокоен?..

– Я не спокоен, – ответил Марик. – Ба, ты не видишь, ребята ко мне пришли в гости.

– Конечно, конечно… Эти маски его дед привез из Кении, давно, еще до войны. Его дед ездил туда в связи с эпидемией энцефалита. Как он был бы рад, если б увидел, что вы играете этими масками. Чудно! А то они висят без смысла… Господи, что же делать с собакой, что же делать? Дети, вот печенье. Марик, на кухне чудные яблоки, джонатан. Угости своих друзей. Я просто ума не приложу, где ее искать… Ой-ей-ей-ей! Просто кончается жизнь… – И бабушка прижала руки к ушам. Потом, заметив, что Толокно и Игорястик стоят, не двигаясь и вроде бы не дыша, она воскликнула:

– Пожалуйста, милые, не стесняйтесь!

А тут Марик принес яблоки, он нес их, две штуки, в мокрых руках.

– Марик! – Бабушка была шокирована. – Ты меня мучаешь! Неужели нельзя принести на тарелочке?..

– Ладно, ба, ну что ты? – И Марик протянул каждому по яблоку.

Оба взяли, но есть не стали.

– Пожалуйста, дети, пожалуйста, – угощала бабушка. – Кушайте на здоровье!

Но оба гостя, словно по команде, повернулись и, не говоря ни слова, заскользили по паркету к передней.

– Боже мой! Какое у нас несчастье сегодня, – снова всплеснула руками бабушка. – Я чувствую, что у меня гигантски подскочило давление… Я понимаю, Марик, что твоим друзьям от этого ни горячо ни холодно, но ты, Марик… Такого жестокосердия я не ожидала. Дети, когда захотите, приходите к нам играть в маски. Мы будем очень рады… Вы уже собрались? – сказала она, заметив, что Игорястик и Толокно в передней зашнуровывают ботинки. – Марик, проводи своих гостей! – Бабушка отошла в сторонку, приложила платок к глазам, и плечи ее затряслись.

Марик вышел в переднюю вслед за ребятами.

– Как же теперь будет? – спросил он.

– Да никак, – ответил Игорястик резко. А Толокно добавил:

– Хотели тебе помочь, да она помешала. Теперь сам выкручивайся.

– Только учти, – шепотом продолжал Игорястик. – Чтобы сегодня к четырем деньги принес. К четырем, не позже.

– Тебе?

– Мне. А я передам кому надо.

– Где же я их возьму? – вздохнул Марик.

– Твоя проблема, – сказал Игорястик. – И если кому скажешь, то все, понял?

– И собачки нет, – добавил Толокно. – А завтра ее хвост в ваш почтовый ящик засунут.

Марик взглянул на ребят и содрогнулся. Он ясно понял, что они не преувеличивают, что именно так и будет. Ему стало дурно, он привалился плечом к стене.

– Да кому она нужна, – снова сказал он. – Она же только нам и нужна.

– Она только вам, – согласился Толокно. – А шапки всем нужны. – И, подойдя к Марику вплотную, внятно произнес – Если кто из твоих в школу придет… Понял, что будет!..

– Бежим, – сказал Игорястик. – Звонок.

Марик подошел к окну, глядящему во двор. Игорястик и Толокно мчались к воротам, перекидываясь пластмассовым диском, гикая и свистя.

– Что ты уперся в стекло, вместо того чтобы бежать и искать собаку. Что ты там все выглядываешь? Они ушли?

– Да.

– Ах, как ты жестокосерд! Никого не любишь, даже свою собаку…

– Не говори глупостей, ба.

– А ты не говори со мной в таком тоне, равнодушный ребенок.

– Ну все, ба, все! У тебя есть тридцать рэ?

– Чего тридцать?

– Рублей.

– Столько денег! Зачем? И что это за жаргон «рэ»?!

– Значит, так, – начал Марик, решившись. – Надо сегодня, до четырех часов, отдать одному чмырю тридцатку. Тогда нам, наверно, вернут Нави.

– Тебе поставил такое условие этот Чмырь? А что, если не принесешь денег?

– Убьют ее…

– Но это же шантаж! – взорвалась бабушка. – Это гангстеризм!.. Нельзя становиться на одну доску с этим проходимцем… Деньги или смерть! Подумать только! Гадость! Собака нам этого никогда не простит. Надо заявить в милицию. Пусть окоротят этого негодяя… Немедленно!

Марик покаялся, что завел этот разговор. Он поглядел на часы и прямо задрожал от волнения – было два десять.

– Да и таких денег у меня нет. Пенсия-то двадцать пятого… Какая мерзость, какая подлость!.. – И бабушка, пыхтя, направилась в кухню. – Беги ищи!

– Только до моего прихода никому не заявляй! – Марик огляделся. Маски лежали на мраморной доске буфета. Он схватил свою школьную сумку, вывалил все прямо на кресло, уложил в сумку обе маски, тщательно задернул молнию и, крикнув: «Я пошел!», – хлопнул дверью.

А расходятся из школы совсем по-другому, нежели приходят.

Того, бурливого, гремящего потока, который поутру устремляется в школьные двери, в конце дня нет и в помине. Из подъезда теперь выходят поодиночке, по двое, маленькими группками, неспешно, размахивая портфелями, а кто и стремительно, словно желая поскорее разорвать свои связи с уже отошедшим в прошлое учебным днем. Другие идут вальяжно, расстегнув куртки и вороты, и тут же на крыльце прячут в сумки галстуки. Глаза уже не напряжены, фигуры не нацелены вперед, как утром. А кто поменьше, выпархивают на волю – эдакие «сладкоголосые птицы юности»– щебеча и напевая веселые песни. Жирафоподобные старшеклассники, всенепременно сиганув через ограду на баскетбольную площадку, начинают свои нескончаемые дриблинги, броски и силовую толчею. Бабушки разбирают малышей и, выхватив у них из рук тяжелые портфели, гонят их перед собой, как гусопасы одиноких гусей.

Так увели кое-кого и из 2-го «Б». А за Гельмутом Пенкиным бабушка приехала на такси. Она тут же обнаружила Гельмута, закрыла ему рот ладошкой, почувствовав, что он хочет что-то сказать.

– Что вы ему рот затыкаете? Увозите, да? – подскочил к ней Рябоконь. – А нам сегодня бегемота кормить!..

– Кого? – Бабушка подумала, что над ней издеваются.

– Ги́ппо-по́па! – с трудом выдавил из себя Марягин.

– Ах, негодник! – вскричала оскорбленная бабушка. – Это слово ты повторишь завтра перед Кирой Викторовной. Распустились. Идем! – приказала она Гельмуту.

Пенкин изобразил лицом и руками, как он огорчен, что это бабка во всем повинна, скрылся в такси. И уехал, но большинство осталось на «продленке». Мальчики поактивнее тут же подбежали к гигантской катушке с кабелем и принялись отматывать синие и белые жилки, выпрастывая их из оболочки. Те, кто попассивней, стояли на дорожках и глядели по сторонам, как, впрочем, и пассивные девочки, а все, кто почковался вокруг Мариночки Кондратенко, стояли кружком, голова к голове, и оттуда, изнутри, то слышался страстный свистящий хоровой шепот, то песня Пугачевой «Миллион, миллион алых роз». Расстелив на садовом столе кусок обоев, Федулина рисовала буквы для подписи под бегемотом. Фигура животного была уже нарисована. Причем глаза у него были даже не человечьи, а кукольные, печальные, с загнутыми ресницами, зрачками с белым проблеском для живости и голубыми радужинами, как на парикмахерских плакатах.

Высунув язык, Федулина писала: «Очень большой друг». Оля же Николаева была одна. Она, конечно, страдала, хотя из всех сил старалась виду не показать. Она даже вытащила из сумки прыгалку и стала прыгать, а уж это она умела делать поистине классно. Но глядели на нее только пассивные мальчики и девочки с таким же скучающим выражением лиц, с каким они глядели на мусорную машину, на голубей на заборе или на цветочек на грядке…

На крыльце появились трое: Игорястик, Стас и Толоконников. Игорястик оглядел двор, увидел кучу девчонок-второклашек и свистнул. Из середины кучи поднялась рука.

– Мари́н!.. – крикнул Кондратенко.

Плотно склеенная, словно пчелиное гнездо, группка девочек раскрылась, обнаружив Мариночку.

– Алле, – крикнул Игорястик и махнул ей рукой. – Быстро ко мне!

Мариночка, ни слова не сказав подружкам, подлетела к братцу и подняла на него прозрачные сияющие глаза.

– Ты вот что, – сказал Игорястик очень сухо. – Туда сегодня не ходи. Поняла?

Взгляд Мариночки стал вопросительным.

– Туда, на Бахметьевку, чтобы сегодня не ходила, чтоб я тебя сегодня там не видел, чувствуешь? Увижу – уши оборву!..

Толокно в подтверждение скорчил свирепую гримасу. Глаза Мариночки наполнились слезами. Потом слезы выкатились наружу и заструились по щекам. Мариночка резко повернулась и пошла прочь от ребят. О, как она летела на зов брата, еле касаясь земли, и как теперь шла назад, к девчонкам, твердо печатая шаг… И какое у нее сейчас было злобное лицо!

– Хорэ? – спросил очень грубым тоном Игорястик. – Не послушаешься – я тебе сделаю. Договорились?

– Пошел к черту! – произнесла Мариночка сквозь зубы, не обернувшись.

Игорястик с безразличием сплюнул, мотнул головой, и троица двинулась со школьного двора.

– Что, Маришечка, что случилось? – участливо спросила ее Федулина, когда Марина подошла к девочкам.

– А тебе больше всех надо? – огрызнулась Дюймовочка очень похоже на Игорястика. – А ничего, так помалкивай!

– Правда, Федулина, что-то ты много выступать стала, – презрительно бросила Руфка Быкова, оттесняя Федулину с ее места возле Мариночки.

– Кончай, Федулина, – сказала Графова. – Надоело!..

– А ты знаешь, как это называется? – подхватила Дивова. – Неделикатность.

– «Миллион, миллион, миллион алых роз!»– запела, и очень музыкально, Мариночка Кондратенко.

– «Из окна, из окна, из окна видишь ты!»– подхватили девочки.

Конфликт был ликвидирован, все снова были вместе, и все дружно пели.

Но вот вдруг Мариночка выбралась из девчачьей группки и пошла по направлению к Оле Николаевой. Девочки переглянулись и двинулись вслед за ней с лицами постными и многозначительными.

– Дай попрыгать, – сказала Мариночка и протянула руку.

Оля остановилась и долгим взглядом поглядела на Дюймовочку, словно решая, как она должна себя вести.

Мариночка тоже глядела Оле в самые зрачки, словно экзаменовала: ну, как ты поступишь?

Оля Николаева тряхнула головой, очевидно приняв решение, и сказала, может быть, чуть громче, чем хотела бы:

– На, прыгай!.. – и повесила веревочку на протянутую Мариночкину руку.

– Свинство какое! – не замедлила прокомментировать Быкова. – Она как человек и дать не может! Сразу видно, в лесу жила!..

– Интересно, – подхватила Графова. – Она ведет себя ну просто как уличная девочка.

– Нескромно, – сказала Дивова. – А скромность – вежливость королей…

– Каких? – не выдержала своего долгого молчания Федулина.

– Чего? – спросила Дивова.

– Королей каких?

– Да любых, – и Дивова объяснила – Так моя бабушка говорит.

– А-а, – протянула Федулина. – А я думала, карточных…

– Кончай, Федулина, – с презрением повернулась к ней Быкова. – Что с тобой сегодня происходит, даже странно… Что о тебе девочка подумает?

И вдруг раздался тонкий писк, как будто крыса попала в капканчик:

– И-и-и-и-и-и! – это заплакала ставшая разом темно-фиолетовой невезучая Федулина.

А Мариночка Кондратенко не спеша расправляла прыгалку, наматывала веревочный лишек сперва на одну руку, потом на другую, потом встала в позицию и вдруг, ощутив, видно, прилив вдохновения, еле уловимым движением взметнула прыгалку и запрыгала. О, что это было за прыганье! Если бы у нас проводился чемпионат по фигурному прыганью, то Дюймовочка явно была бы чемпионкой. Она прыгала и на одной ножке, и на двух, и перекрещивая то веревочку, то ножки, и подпрыгивая очень высоко, так что прыгалка пролетала между ее туфельками и землей по два, а то и по три раза… Да разве в силах я описать все немыслимо трудные элементы такого прямо циркового номера! У девчонок дух захватило от зависти, а Мариночка Кондратенко прыгала еще искусней, еще изощренней, и казалось, что не человек прыгает через веревочку, а ангел порхает над грешной землей или там мотылек вибрирует над сладостным цветком.

А глаза ее безотрывно глядели в глаза новенькой. Ольга восхищенно следила за невероятными эволюциями раскрасневшейся беленькой девочки и скорее всего думала о том, что это, наверное, своеобразное предложение дружить, и всем видом своим показала, что весьма этому рада. Но вдруг Мариночка прекратила свой фантастический аттракцион, замерла, упершись обеими ногами в землю, и швырнула прыгалки под ноги Николаевой.

– На!

Николаева по простоте хотела нагнуться и поднять прыгалку, но какой-то внутренний протест помешал ей сделать это. Она распрямилась и поглядела на Дюймовочку. А кондратенковские подружки принялись восхищенно восклицать:

– Вот класс! Ну, дивно!.. Оторви и брось!.. Обалденно!.. Фирма!..

– Дай как следует, – сказала Оля Мариночке.

– А я как? – спросила Мариночка. – Девочки, это какая-то больная девочка. Она наклониться не может.

– Я могу, – сказала Оля мрачно. – Я только терпеть не могу, когда надо мной издеваются.

– Да кто над тобой издевается, девочка? Правда, девочки?

Все Мариночкины девочки закивали. А тут и ребята подошли, Марягин, Николаев, Рябоконь и другие.

– Вот гляди, Маряга, – сказала Дюймовочка. – Прыгалка лежит, можешь поднять?