Текст книги "И пели птицы..."

Автор книги: Себастьян Чарльз Фолкс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

6

Обстрел прекратился. Джек Файрбрейс и Артур Шоу сидели на стрелковой ступени, курили и пили чай. Они обсуждали слух о том, что их дивизию собираются перебросить на юг, где готовится наступление. Оба пребывали в задумчивом настроении – как-никак им удалось уцелеть и при обстреле, и в подземной стычке. Оба понимали: им есть с чем себя поздравить.

– Есть новости о твоем мальчишке, Джек? – спросил Шоу.

– Пока не поправился. Жду письма.

– Не унывай. И с нашим пареньком приключилась однажды похожая штука, но все обошлось. Больницы дома хорошие, сам знаешь.

Шоу сжал пальцами плечо Джека.

– А что с лейтенантом, которого ранило под землей?

– Не знаю. Его унесли по траншее, он уже бредил.

– Это ведь он тебя тогда чуть под трибунал не подвел, верно? Ну, так и поделом ему.

Во взгляде Джека проступила неуверенность.

– Под конец-то он повел себя как человек. Ничего мне не сделал.

– Только сна на всю ночь лишил.

Джек усмехнулся:

– Да таких ночей и без него хватало. Надо бы спросить у капитана Уира, что с ним.

– Так иди и спроси, – сказал Шоу. – Пока все тихо. Если сержант поинтересуется, куда ты подевался, я тебя прикрою. Иди, заодно проведаешь, что в окопах творится.

Джек на мгновение задумался.

– Должен сказать, интересует меня этот парень. Пожалуй, и вправду пойду, поищу его. Глядишь, еще и разживусь чем-нибудь по дороге.

– Вот правильно, – сказал Шоу. – И нам всем чего-нибудь притащи.

Джек допил остатки чая, вытащил из вещмешка пачку сигарет, сунул ее в нагрудный карман. И, подмигнув Шоу, направился по ходу сообщения, ведущему от передовой. После обстрела и в окопах, и здесь многое требовало восстановления. Джеку казалась странной быстрота, с которой окрестные поля и дороги утратили французскую сельскую самобытность, покрывшись пунктами выгрузки, полевыми складами, грудами припасов и всем тем, что военные называли «транспортом». Взрыхленная обстрелом земля на краткое время снова приобрела сходство с готовой к севу пашней, но ясно было, что это ненадолго.

Джек спросил у рядового, копавшего яму для отхожего места, где расположен перевязочный пункт.

– Не знаю, приятель. Вон в той стороне стоит какой-то медицинский шатер.

Солдат снова взялся за лопату. Джек отыскал санитара, ведавшего списком раненых, они вдвоем прошлись по именам.

– Рейсфорд. Да. Вот он. Его за стену отнесли.

– То есть он умер?

– На эвакуационный пункт его не повезли. Наверное, умер. Он к нам всего час назад поступил. Там их за стеной десятка два лежит.

«Помолюсь за него, – решил Джек, – по крайней мере исполню свой христианский долг».

Уже темнело. Джек пошел по колеистому проселку к низкой каменной стене, за которой начиналось распаханное поле. На нем были рядами расстелены драные, в темных пятнах одеяла. Лица лежавших на них людей белели в свете встававшей из-за рощицы луны. Некоторые тела уже раздулись, распарывая надетые на них мундиры, некоторые были без рук или без ног, и от всех веяло тленом.

Джек перевел взгляд на уходящие от сваленных трупов борозды пахотного поля, и глаза его изумленно расширились. Голый, если не считать одного сапога, покрытый грязью и засохшей кровью, Стивен ковылял к нему в полумраке. С губ его тихим шелестом сорвались трудноразличимые слова, что-то вроде: «Забери меня отсюда».

Оправившись от испуга, Джек перелез через стену и подошел к Стивену. Тот сделал еще один короткий шаг и упал Джеку на руки.

7

Вернувшись в свой деревенский приют, Майкл Уир сел за столик у окна и уставился на серую от дождя улочку с выстроившимися вдоль нее тополями. О Стивене он старался не думать. Уир знал, что его отвезли на эвакуационный пункт, однако о дальнейшем ему ничего известно не было. Он верил, что Стивен выживет, – в этом молодом человеке чувствовалась несокрушимая удачливость. Уир тяжело вздохнул: глупый, суеверный довод, вполне достойный пехотинца.

Он начал набрасывать список неотложных дел. Обычно это хозяйственное занятие доставляло ему удовольствие, позволяло отвлечься от ужасов артобстрела, занять голову практическими задачами.

Его беспокоил бруствер траншеи, в которой находился вход в шахту. Слишком часто возвращавшиеся из дозора бойцы, спеша соскользнуть вниз, прежде чем их зацепит луч немецкого прожектора, сдвигали мешки с песком, из которых он был сложен, лишая траншею защиты от вражеских снайперов, которые в светлое время дня не сводили с нее глаз. Конечно, мгновенную смерть от пули в голову можно было счесть относительно легкой, но то, что она оказывала на солдат деморализующее воздействие, не подлежало сомнению.

Уир пытался убедить капитана Грея, что пехоте следует уделять больше внимания безопасности или по крайней мере обращаться за помощью к полевым саперным ротам, но под конец разговора обнаружил, что согласился – в благодарность за то, что пехота обеспечивает защиту его шахты, – возложить на своих бойцов еще больше хозяйственных работ. И задумался, не этой ли ценой расплачивается он за щедрость, с какой Стивен потчевал его виски.

В самом начале списка Уир поставил «проверить щиты». Бойницы часовых защищались металлическими щитами, однако некоторые из них были повреждены или приведены в негодность осколками снарядов, пулеметными очередями и пулями снайперов. Починки требовало и проволочное заграждение, хотя от этой работы ему удавалось пока уберегать своих бойцов. Пехотинцы вешали на проволоку пустые консервные банки – то была тревожная сигнализация, которую, впрочем, приводили в действие только крысы. Когда лил дождь, вода стекала с проволоки в висевшие на ней жестянки. По поводу скорости их заполнения постоянно заключались пари: чья жестянка полнее, тот и выиграл, – но существовали и суеверные страхи касательно участи того, чья консервная банка наполнится первой.

Уира привлекали издаваемые банками звуки. Как-то раз во время затишья он сидел на огневой приступке, ожидая возвращения ушедшего на обход Стивена, и вслушивался в музыку жестянок. Пустые звучали громче, наполнявшиеся порождали восходящую гамму. Налитые до краев создавали лишь плотный барабанный ритм, – если только не перекашивались, отчего вода, изливаясь, исполняла громкую вариацию. Уир слышал со своего места десятки жестянок, наполненных и звучавших по-разному. Слышал, как ветер колеблет проволоку – она издавала фоновый стон, временами резко усиливавшийся, а затем снова спадавший до простого аккомпанемента. Ему приходилось прилагать немалые усилия, чтобы различить в этой консервной музыке мелодию, а возможно, вообразить ее, и она ласкала его слух – в отличие от страшного грохота орудий.

Время шло к вечеру, а Уиру хотелось поспать, пока не начались ночные работы. Этой ночью им придется помочь пехоте в переноске боеприпасов и рытье новых выгребных ям. Нужно будет также подновить траверсы и стены траншей – и это помимо обычных работ под землей.

Прежде чем лечь, он навестил своих бойцов. Они курили, латали форму. Одежда их требовала починки особенно часто, и хотя каждый солдат орудовал ниткой и иголкой по-своему, все достигли в обращении и с ними изрядного мастерства.

Подбодрив бойцов несколькими словами, Уир вернулся к себе и лег. Утром он побывал в штабе батальона – о Стивене туда никаких сведений не поступало. Если бы он был жив, считал Уир, то как-нибудь исхитрился бы прислать ему весточку, хоть пару слов. Пусть даже медики ничего не сообщили о нем батальонному командиру, Стивен был достаточно изобретателен, чтобы связаться с другом.

Уир закрыл глаза, попытался заснуть. Стоило бы написать письмо ближайшему родственнику Стивена, если такой найдется. В голове Уира начали складываться фразы. Он был совершенно бесстрашен… он служил вдохновляющим примером… он был моим лучшим другом, источником сил и опорой. Пустые слова, которыми заполнялись многие письма домой, не могли, похоже, описать роль, сыгранную Стивеном в его жизни. Глаза Уира наполнились слезами. Если Стивен погиб, он тянуть эту лямку дальше не сможет. Он станет искать смерти, пройдется по брустверу, пошире откроет рот, когда новое облако фосгена поплывет над ними, и пусть телеграмма летит на тихую улицу в Лимингтон-Спа, где его родители и их друзья живут, не ведая ни забот, ни мыслей о том мире, который познали они со Стивеном.

8

Стивен Рейсфорд заселял свое тело заново, клетку за клеткой, и медленное продвижение на очередной дюйм вперед приносило и новую боль, и застарелое ощущение того, что значит быть живым. Койка, на которой он лежал, не была застелена, зато его почти с головой накрывала грубовато-уютная старая льняная простынка, ставшая в результате многочисленных стирок и дезинфекций немыслимо мягкой.

Каждый вечер боль в руке и шее усиливалась, однако невыносимой он ее не назвал бы, и уж во всяком случае она не мучила его так, как раненого, занимавшего соседнюю койку и, по всему судя, видевшего боль воочию: видевшего, как она склоняется над ним. Хирург, что ни день, отсекал новый кусок его тела, пытаясь обогнать гангрену и всякий раз отрезая меньше, чем следовало. Когда раненому меняли повязки, из тела его вырывалась, словно какой-то вселившийся в него победительный дух, струя жидкости. Он лежал рядом со Стивеном, заживо разлагаясь, с каждым днем все больше напоминая тех, кто повисал на колючей проволоке и менял цвет с красного на черный, пока не осыпался гнилыми спорами на землю.

Однажды утром на другом конце палаты появился молодой солдат лет девятнадцати с заклеенными кусочками бурой бумаги глазами. На шее у него висела карточка с личными сведениями, которую главный врач госпиталя, вспыльчивый мужчина в белом халате, внимательно прочитал, после чего вызвал себе в помощь медицинскую сестру, молодую, от силы двадцатилетнюю англичанку.

Вдвоем они начали раздевать солдата, явно вот уж месяц не мывшегося. Сапоги его словно приклеились к ногам. Стивен наблюдал за ними, гадая, почему медики не позаботились отгородиться от палаты ширмой. Ранее он произвел подсчеты и установил, что перед своим прибытием сюда не снимал носки ровно двадцать два дня.

Когда сапоги удалось наконец стянуть, палату наполнил такой смрад, что сестру вырвало в каменную раковину, соседствовавшую с койкой. Стивен слышал, как главврач кричит на нее.

Они сняли с юноши одежду, но когда черед дошел до белья, главврачу пришлось резать его скальпелем. В конце концов юноша остался стоять перед ними голышом, если не считать бумажек на глазах. Верхний слой его кожи исчез, уцелели только полоски – там, где ее защитили портупея и поясной ремень.

Юноша попытался закричать. Рот его раскрылся, жилы на шее напряглись, однако из поврежденной гортани не вырвалось ни единого звука.

Главврач отлепил бумажки от глаз. Щеки и лоб юноши отливали фиалковой синевой. Из глаз сочился гной, как при остром конъюнктивите. Их промыли с помощью резиновой спринцовки, в которую сестра набрала какой-то лекарственный раствор. Тело немого юноши напряглось и одеревенело. Медики попытались смыть с него грязь и копоть, но он уворачивался и от мыла, и от воды.

– Нам необходимо вас помыть, молодой человек. Стойте спокойно, – сказал главврач.

Они провели юношу через палату, и, когда оказались вблизи Стивена, тот увидел, что тело его покрыто узором ожогов. На нежной коже подмышек, на внутренней поверхности бедер выросли и уже полопались огромные волдыри. Дышал он короткими рывками. Его уговорили прилечь на койку, но, едва коснувшись простыни, тело юноши изогнулось дугой. Терпение врача лопнуло, и он, надавив ладонями на грудь обожженного солдата, принудил его лечь. Солдат распахнул рот в беззвучном протесте, с губ его полетела желтоватая пена.

Врач ушел, оставив сестру сооружать над койкой юноши самодельное подобие деревянной палатки, поверх которой она набросила ткань. После этого она все-таки принесла в палату ширмы и отгородила юношу от других раненых.

Позже Стивен мысленно отметил, что она спокойно обрабатывает раны его соседа и даже корит того за крики, но, выходя из-за ширм, всякий раз сокрушенно заламывает руки – буквально заламывает, Стивен такого жеста никогда прежде не видел.

Однажды он поймал ее взгляд, улыбнулся, надеясь успокоить. Его-то раны заживали быстро и уже почти не болели. Когда врач пришел его осмотреть, Стивен спросил, что случилось с юношей. Оказалось, что довольно далеко от передовой он попал в облако газа и, ослепленный хлором, вломился в подожженный снарядом дом.

– Глупый мальчишка не натянул вовремя противогаз, – сказал главврач. – Учат их, учат.

– Он умрет?

– Скорее всего. Газ повредил печень. В организме уже начались необратимые изменения.

Шли дни, и Стивен заметил, что, приближаясь к ширмам, за которыми лежал отравленный газом юноша, сестра неизменно замедляет шаг, а глаза ее наполняются предчувствием жуткого зрелища. Глаза были синими, волосы, убранные под накрахмаленную шапочку, светлыми. У самых ширм она почти останавливалась, затем набирала воздуха в грудь и решительно приподнимала плечи.

На третье утро юноша обрел голос. И начал молить о смерти.

Сестра немного раздвинула ширмы, и потому Стивен видел, как она с великой осторожностью приподняла палатку над обожженным телом, повернулась и уложила ее на пол. Потом осмотрела тело, прикасаться к которому было запрещено, взгляд ее перешел от сочащихся глаз к щекам, шее, сожженной груди, паху и подрагивавшим ногам. И бессильно развела руки в жесте материнской любви, как будто это могло утешить несчастного.

Он ничем ей не ответил. Сестра взяла со столика у койки бутылку с маслом, склонилась над раненым. Тихо вылила немного масла ему на грудь, и юноша тонко, как животное, завизжал. Сестра отступила на шаг и подняла лицо к небесам.

Назавтра Стивен увидел, проснувшись, что юноша исчез. К вечеру он не вернулся, на следующий день тоже. Стивен решил, что молитвы несчастного услышаны. Когда пришла, чтобы сделать перевязку, сестра, он спросил у нее, куда подевался юноша.

– Он в ванне, – ответила сестра. – Мы поместили его на сутки в коллоидный раствор соли.

– И он лежит на дне ванны? – не поверив, спросил Стивен.

– Нет, в парусиновой люльке.

– Понятно. Надеюсь, он скоро умрет.

После полудня Стивен услышал в коридоре какую-то беготню, потом голос главврача, кричавший:

– Вынимайте его, вынимайте!

В палату внесли воющий сверток из сочившихся влагой одеял. Всю ночь в юноше удавалось поддерживать жизнь. На следующий день он затих, под вечер медицинские сестры попытались вернуть его в люльку, чтобы опять погрузить в ванну. Руки и ноги юноши свисали по сторонам. Он лежал неподвижно, весь в клочьях сожженной кожи. В пораженных легких что-то хрипело: когда его опускали в каменную ванну, на губах снова выступила желтая пена, придушив крик протеста.

В ту ночь Стивен тоже молился о его смерти. А утром увидел сестру – бледная, потрясенная, она направлялась к нему. Стивен поднял на нее вопросительный взгляд. Она утвердительно кивнула и вдруг залилась слезами.

После полудня ему разрешили выйти из здания, посидеть на скамейке, с которой были видны колеблемые ветром деревья. Он ни с кем не разговаривал, не желая произносить ни слова. Посидев немного, Стивен возвратился в палату и услышал от врачей, что в конце недели его выпишут. Он провел в госпитале двадцать дней.

– К вам гость, – сообщила ему как-то утром белокурая сестра.

– Ко мне? – голос Стивена расправился в нем, как кошка, потягивающаяся после долгого сна. Этот ставший уже непривычным звук доставил ему наслаждение. – Уж не король ли пожаловал?

Сестра улыбнулась:

– Нет. Капитан Грей.

– Как вас зовут? – спросил Стивен.

– Сестра Эллеридж.

– А по имени?

– Мэри.

– Я хочу сказать вам кое-что, Мэри. Вы не могли бы подойти ко мне?

Она неохотно склонилась над его койкой. Стивен взял ее за руку:

– Присядьте на секунду.

Сестра неуверенно оглянулась вокруг, но все же присела на краешек койки.

– Что вы хотели сказать?

– Я жив, – ответил Стивен. – Только это я вам сказать и хотел. Вы понимаете? Я жив.

– Ну и молодец, – улыбнулась она. – Это все?

– Да. Это все, – он выпустил ее руку. – Спасибо.

В палату вошел капитан Грей:

– Доброе утро, Рейсфорд.

– Доброе утро, сэр.

– Я слышал, вы уже на ногах. Выйдем наружу?

У стены госпиталя стояли две железные скамьи, с них открывался вид на лужайку, полого сбегавшую к кедру, который рос у большого запущенного пруда. Несколько пациентов осторожно прохаживались по ней, опираясь на палки.

– Похоже, вы быстро пошли на поправку, – произнес Грей. – А мне говорили, что ваше дело конченое.

Он снял фуражку, положил ее на скамью между ними. Волнистые блестящие каштановые волосы капитана еще не тронула седина; усы были опрятно подстрижены. И хотя Стивен был бледен, всклокочен, а в волосах у него уже появились белые пряди, лицо его в отличие от лица Грея еще выглядело молодым. Свет в больших глазах Стивена еще сулил что-то непредсказуемое, тогда как лицо Грея, вполне живое, застыло в неподвижности. Он был человеком, властвовавшим над всеми своими чувствами, и при всей непринужденности манер производил отчетливое впечатление старшего офицера.

Стивен кивнул:

– Как только они справились с заражением, я начал выздоравливать. Раны оказались не такими уж и страшными. Подвижность руки восстановится не до конца, но в остальном все хорошо.

Грей извлек сигарету из лежавшего в нагрудном кармане портсигара, постучал ее кончиком по скамье.

– После выписки вы получите двухнедельный отпуск для поездки домой, – сообщил он. – Затем вас ждет повышение. Я хочу, чтобы вы прошли курсы в Амьене. После этого будете служить в штабе бригады.

– Я не поеду, – ответил Стивен.

– Что? – Грей засмеялся.

– Я не поеду домой и в штабе служить не стану. Только не сейчас.

– А я-то надеялся обрадовать вас, – сказал Грей. – Вы же провели на передовой больше года, верно?

– Именно, – сказал Стивен. – И это был приготовительный год. Я не хочу покидать передовую в такой важный момент.

– Что еще за важный момент? – с подозрением осведомился Грей.

– Все знают, что мы собираемся наступать. Даже врачи и сестры, и те знают. Поэтому они и выгоняют вон тех на прогулки.

Грей поджал губы:

– Может быть, может быть. Но послушайте, Рейсфорд. Вы были хорошим командиром взвода. Пусть ваши бойцы не совершали чудес, но кто из нас способен на чудеса? Вы хорошо поддерживали дисциплину под огнем. Вы заслужили отдых. Никто не посмеет сказать, что вы от чего-то увиливаете. Господи, да еще три недели назад никто и не думал, что вы выживете. Вас положили среди трупов, известно вам это?

Мысль о расставании с солдатами, плечом к плечу с которыми он сражался, пугала Стивена. Войну он ненавидел, но уйти, не узнав, чем она закончится, не мог. В каком-то смысле он обручился с ней: его незначительная судьба оказалась связанной с исходом огромных событий.

– Начнем с того, что никакого дома у меня в Англии нет, – сказал он. – И ехать мне решительно некуда. Что – по Пиккадили-Серкус слоняться? Или отправиться в Корнуолл и засесть в каком-нибудь приморском коттеджике? Я предпочитаю остаться во Франции. Мне здесь нравится.

Грей, улыбаясь, смотрел на него со снисходительным любопытством.

– Продолжайте. А повышение? Вы и его не желаете? Потому что тогда мне придется повысить вместо вас Харрисона.

Улыбнулся и Стивен:

– Пусть даже так, сэр. Думаю, возможность получить новый чин мне еще представится. Вряд ли бойня завершится в ближайшие дни.

– Скорее всего не завершится, – согласился Грей. – Но послушайте, Рейсфорд, то, о чем я говорил, содержится в приказе, полученном мной сверху. Поэтому руки у меня связаны.

– Вы можете побеседовать с вашим начальством.

– С полковником Барклаем? – Грей покачал головой. – Вряд ли. Он живет по уставу. Который, сдается мне, сам же и сочинил.

Стивен одобрительно хмыкнул. Столь неортодоксальная мысль, высказанная Греем, явно пришлась тому по вкусу – при всей его офицерской подтянутости и приверженности неукоснительному следованию воинскому долгу.

Они посидели немного в молчании. К боковой двери госпиталя подъехал грузовик с лежавшими на носилках ранеными, двое санитаров вышли помочь в разгрузке. Некоторые из новоприбывших были обречены; носилки с солдатами, которым не суждено было вернуться в строй, санитары опускали на землю и оставляли напоследок. Этот обычай санитаров, подумал Стивен, словно в зеркале отражает неизбежно сбывающиеся предчувствия каждого из тех, кто, лежа в воронке, ждет их прихода, наблюдая, как воспаляются его раны.

– Вам известно, куда нас перебросят? – спросил он.

– Да, – ответил Грей. – Правда, по-хорошему я пока не имею права вам этого говорить.

Стивен промолчал, только слегка развел руками.

– В Альбер, – сказал Грей. – Там мы получим окончательные указания. Штаб бригады будет стоять в деревне Ошонвиллье. Так, полагаю, произнесли бы это название вы. У полковника получается что-то вроде «Океанских вилл».

– Я знаю ее! – взволнованно сообщил Стивен. – Деревня у реки Анкр. И места те я знаю. И французским владею. Я был бы там…

– Незаменимым, – усмехнулся Грей.

– Точно.

– Расскажите-ка мне о них.

– Приятная сельская местность. Не равнинная, скорее холмистая. На Анкре хорошая рыбалка, – я, впрочем, ничего там не поймал. Открытые поля, местами большие леса и рощи. Много обработанной земли – сеют пшеницу, выращивают овощи. Очень много сахарной свеклы, по-моему. Деревни скучноваты. От Альбера протянута железнодорожная ветка в Бокур. Есть одна очень милая деревня, Бомон-Амель.

– Скорее всего от нее мало что осталось. Теперь там немецкий укрепрайон. Что еще?

– Да почти ничего. Хотя есть одна неприятная особенность. Холмы. Все ведь будет зависеть то того, кто занимает высоты. Вести людей в атаку вверх по склону холма мало кому захочется, это будет самоубийством.

– Не думаю, что нам вообще захочется атаковать, однако наша задача состоит в том, чтобы оттянуть на себя части из-под Вердена. Если они там прорвутся, нам конец.

– Значит, отбивать высоты нам все же придется.

– Боши провели в тех местах уже год. Вряд ли они сосредоточились в низинах.

Стивен помолчал, затем спросил:

– Кто там будет еще?

– Большей частью необстрелянные юнцы из армии Китченера плюс горстка кадровых офицеров наподобие нас с вами, задача которых – подтянуть их.

Стивен ушам своим не поверил:

– И им придется атаковать тамошние позиции немцев?

Грей кивнул. Стивен закрыл глаза. Он помнил – с того дня, как сидел с удочкой над Анкром, – уходившую вверх от реки землю. И смутно припоминал большой лес на холме близ деревни, называвшейся, если память ему не изменяла, Тьепваль. А что будет представлять собой немецкая линия обороны после года ее обустройства, он знал точно: немцы умели всего за недельный срок вырыть траншеи, которые оказывались намного лучше британских. Мысль о том, что вчерашним торговцам, строителям, фабричным рабочим и клеркам придется впервые нюхнуть пороху, атакуя эту линию обороны, казалась ему абсурдной. Командование не может пойти на это.

– Не передумали? – поинтересовался Грей. – Не такое уж плохое место – Пиккадили-Серкус. Там по крайней мере можно прилично поесть. Можете даже раскошелиться на кафе «Ройал».

Стивен покачал головой:

– Как, по-вашему, вы сможете мне помочь? Уговорить их оставить меня?

– Все может быть. В конечном счете объяснить начальству, что у него будет на одного офицера больше, а не наоборот, всегда проще. Я могу побеседовать с заместителем полковника, майором Терсби.

– А насчет места в штабе? Можете вы отсрочить мой перевод туда – или отдать им кого-то другого?

– Если вы продемонстрируете вашу незаменимость, – ответил Грей. – И если научитесь лучше держать строй.

– Вы это о чем?

Грей кашлянул, раздавил каблуком свой окурок.

– Вы ведь человек суеверный, не так ли?

– Мы все суеверны.

– Только не офицеры, Рейсфорд. Наши жизни зависят от стратегии и тактики, а не от узоров из спичек и не от пасьянсов.

– Наверное, в душе я все еще остаюсь рядовым.

– Ну так забудьте об этом. Я был в вашей землянке, видел всю эту чушь. Вырезанные из дерева фигурки, карты, огарки свечей. Бросьте это. Полагайтесь на подготовку бойцов, на свое умение командовать. Доверяйте им. А если потянет на сверхъестественное, обратитесь к капеллану.

Стивен потупился:

– Никогда не усматривал в Хорроксе ничего сверхъестественного.

– Не валяйте дурака, Рейсфорд. Вы меня поняли. Если я помогу вам, вы должны будете расплатиться со мной. Отказаться от ваших предрассудков и поверить в себя.

Стивен ответил:

– Знаете, я не то чтобы верю в эту ерунду – в карты, предсказания судьбы и так далее. Но ведь все и каждый занимаются этим.

– Нет, Стивен, не все. Вызанимаетесь – из-за чего-то, случившегося с вами в детстве.

Голос Грея немного смягчился.

– О чем вы?

– История вашей жизни мне неизвестна, однако я думаю, что все дети верят в какие-то высшие силы. Потому и читают книжки о ведьмах, колдунах и бог весть о чем еще. Обычная человеческая потребность, которая естественным образом проходит вместе с детством. Но если мир ребенка рушится под слишком сильным напором действительности, эта потребность уходит в глубокое подполье души.

– Что за нелепое австрийское шаман…

– Тише! – Грей встал. – Я ваш командир. И поэтому знаю побольше вашего. Если я поспособствую вашему, да поможет вам Бог, дальнейшему пребыванию на передовой, вы обязаны будете делать то, что я скажу.

Он протянул Стивену руку. Тот коротко тряхнул ее и вернулся в палату.