Текст книги "Император Пограничья 30 (СИ)"

Автор книги: Саша Токсик

Соавторы: Евгений Астахов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 19 страниц)

Сам Дементий шёл с третьим караваном, тем, что вышел из Астрахани. Про остальные пять он знал из донесений, которые собирал на стоянках.

Ниже Вольска, в ночь на третье мая, на его головную связку вышли три лодки. Отбились за минуту с небольшим: одну лодку Шадрин перевернул волной, две ушли в темноту. За ними Дементий и повёл катер, а рядом стоял Мирон и подсказывал повороты раньше, чем те открывались.

– Левее держи, лейтенант, – говорил тот, не оборачиваясь. – Ход здесь есть, только он не там, где вода посветлее. Там песок.

– Откуда знаешь?

– По кустам видно. На песке ива низкая, а где глубоко, там она в рост человека.

Гвардеец на руле глядел на те же кусты и не видел ничего, а Дементий глядел и запоминал.

Стоянку нашли в полукилометре выше устья, у самой воды. В два километра, отмеренные Палатой, она укладывалась с запасом, и уведомление в вольский пост Дементий отправил ещё с борта. Людей на месте не застали: ушли пешком, побросав хозяйство – двенадцать бочек с горючим, мешки с мукой и солью, бухты каната, две запасные лодки на подпорках и навес с постелями из старой парусины. Лодки разбили топорами, бочки загрузили на катер и постепенно перевезли на баржу, остальное подожгли. Горело долго, и вонь стояла такая, что Тарас, оказавшийся ближе всех, полдня потом отплёвывался.

Пленных не брали.

Задачу Дементию поставили простую: не пересажать ватагу, а сделать её промысел невыгодным. Пленные тут были только помехой. Конвой, чужая тюрьма и разбирательство отняли бы лишние дни и половину людей, а караван при этом стоял бы на воде и ждал. Уведомления в ближний пост Дементий отправлял исправно, а выживших после себя не оставлял.

Пятого мая под Балаковом взяли на абордаж пятый караван, шедший в двух сутках позади. Донесение пришло к Дементию вечером шестого. Старший той группы отбился без потерь, прошёл по следу до протоки и застал стоянку в процессе сбора. Эта была последняя ошибка той ватаги в этой жизни.

Слухи по реке расходились быстрее лодок, и работало это в обе стороны. Количество нападений сократилось значительно.

Отряд за эти дни стал другим, и перемену Дементий видел по мелочам.

Гвардейцы перестали хвататься за леер на волне и ходили по мокрому железу так же ровно, как по плацу. Тяжёлый доспех оставили в Муроме, взяли облегчённый и приноровились бить сверху вниз, через борт, по рукам и головам тех, кто лез.

Гидромант Аким Шадрин постепенен набирался боевого опыта, научившись считать резерв. В апреле он тратил четверть запаса на одну лодку, и Дементий это помнил хорошо.

– Раньше я её всю поднимал, – объяснил гидромант, показывая ладонью что-то похожее на горб. – Красиво, а глупо. Теперь бью узко, под край борта. Лодка ложится боком, гребцы летят с банок, и стоит мне это впятеро дешевле.

Тихон Плахов гасил любой огонь, а перед схваткой поливал палубу, чтобы искре не за что было взяться, и за неделю не дал вспыхнуть ни одному фонарю.

Раненые были: Тарасу распороли багром бедро, Лука сломал палец о чужой затылок, неудачно ударив, и потом ещё долго шутил, что у бандита, небось, башка была чугунная. Убитых не было ни одного, и ни один караван не опоздал и не потерял свой груз.

Дементий поймал себя на том, что перестал мысленно оглядываться на государя, обретя уверенность в качестве командира.

Пару дней назад одна лодка нарочно потянула погоню на залитую отмель, забирая всё левее, и половина группы уже смотрела ей вслед. Дементий развернул катер и пошёл за второй, гружёной, которая тихо уходила вниз вдоль самого берега. Достали её через десять минут, и уйти не смог никто.

Раньше он бы спросил разрешения. Теперь спрашивать было не у кого, а главное, не о чем: реку он читал сам и лучше любого офицера, которого посадили бы на его место месяцем раньше.

Под Белгородом, где он брал ряженых в чужой гвардейской форме, было проще: там противник хотя бы притворялся кем-то. Здешние не притворялись никем и дрались отчаянно, без выучки и без надежды. К концу недели Дементий думал о ночных выходах спокойно, как о ремесле, которому обучился и в котором пока не ошибался.

Работа шла хорошо.

* * *

В Угрюм я вернулся к концу первой недели мая, и река отпустила меня почти сразу.

Михаил встретил меня в дверях на своих двоих, качаясь, как матрос в шторм, и с полным намерением идти дальше, чем ему разрешали. Ярослава стояла в трёх шагах позади и ловить его не собиралась, пока он держался. Полчаса я не думал ни о баржах, ни о протоках вовсе.

Потом жена всё-таки взяла со стола переславскую бумагу и прочла её от начала до конца.

– То есть теперь мои Волки по этой бумажке будто бы гоняются за речной швалью, – она не подняла глаз от листа, – а нанял их Великий князь ради развлечения.

– Именно так и записано, а протокол врать не будет, – я улыбнулся. – Смотри, какая большая там печать.

– Прохор… – Ярослава оторвалась от листа и глянула на меня в упор. – Мои люди столько лет зарабатывали себе имя. Штурмовые операции, зачистка укреплений, и ни одного своего, брошенного на поле. А теперь в переславском протоколе стоит, что нас нанимают вместо скоморохов для княжеской потехи.

– В протоколе стоит, что твоя компания получила право высаживаться с оружием на суверенный берег чужого княжества, – я забрал у неё лист. – Такого права нет ни у одной ратной компании Содружества. За такую строчку твой отец отдал бы половину дружины.

– Эту выходку я тебе ещё припомню, – усмехнувшись, Ярослава всучила мне лист обратно и поцеловала, прикусив губу.

Коршунов принёс сводку в понедельник утром и разложил её по привычке картой, а не столбцами.

– За неделю по участку от Камышина до Балакова пусто, Ваше Высочество, – доложил он. – Три стоянки сожжены, четвёртая брошена сама. Часть лодок ушла вверх, за Сызрань, часть людей осела по деревням. Мы им сделали промысел убыточным, ядрёна-матрёна, а убыточный промысел на реке долго не живёт неделю, люди разбегаются сами.

– Причину роста количества ватаг нашли?

– Так точно, – Родион положил передо мной обугленный кусок клёпки с клеймом. – С двух сожжённых стоянок. Бочки казённые, клеймо симбирской топливной базы. Понятно, что могли и перелить, но мы их сразу в нескольких стоянках нашли.

– Дальше.

– Дальше совсем просто. Похоже, что ватагам платят не деньгами, а соляркой. Возит её по берегам человек по фамилии Аксаков, а сидит он на жалованье у князя Киндякова.

Сызрань и Симбирск… Я подошёл к карте.

Складывалось скверная картина. Киндяков стянул бандитскую вольницу к Самарской Луке и кормил её топливом, лодок набралось больше, чем он был способен удержать, часть вышла из-под руки и пошла грабить всех подряд. Под эту раздачу и попали мои баржи. Чужая война невольно втянула в себя и мои интересы, и поначалу лезть в неё мне было не с руки, но так было ровно до того момента, когда погибли люди и исчез мой груз.

– Что будем решать? – Коршунов ждал у карты.

– Будем думать. Неделю назад мы не знали даже, кто нам мешает. Теперь хотя бы есть фамилия.

Ближе к вечеру доложил Германн. Стоимость фрахта пошла вниз впервые с открытия навигации. Страховщики сбавили ставку на суда под охраной, товарищество Сушкова тут же переложило скидку в тариф, и на тонну выходило уже вполне удобаваримо.

Ягужинская прислала подшивку. Три газеты писали, что Великий князь очистил Волгу, четвёртая рассуждала о том, к чему приведёт право высадки на чужом берегу, и рассуждала, к слову, грамотно. Я пролистал и отложил.

Отдельно лежало письмо от Сушкова. Глава товарищества просил держать охрану до конца навигации на прежних условиях, ссылался на общее благо и расписывался так витиевато, что подпись занимала полстроки.

– Вычитать больше не из чего, – Германн подвинул ко мне расчётный лист. – Сто тысяч, снятые с подряда в апреле, так и остались единственным вычетом за сезон.

– Пишите ответ, – я вернул письмо. – Условия те же, срок до ледостава.

Река отняла у меня месяц с лишним и обошлась дешевле, чем я опасался в апреле. Тогда, глядя на балаковский доклад Коршунова, я готовился к возне без конца и края, к дюжине потерянных связок и к тому, что придётся всё-таки лезть на чужие берега силой. Вышло терпимо.

Уланову я отписался неделей ранее. Гвардейцев у меня чуть больше двух сотен, каждый стоит дороже роты, и держать их на баржах до ледостава – расточительство. На воде нужен свой род войск, а не откомандированная пехота: постоянный речной отряд из обычных солдат, свои катера, своя учебная команда, свои лоцманы и штатные гидроманты. Дементий за месяц выучился читать реку, значит, научится и новый полк. Ватаги вернутся, не эти, так другие, и встречать их должен тот, для кого река – служба, а не командировка.

* * *

Ночь на двенадцатое мая выдалась тёплой и безлунной.

Шкипер Влас Рогачёв вёл судно ниже Ахтубинска малым ходом, с тремя баржами в связке. Две были наливные, и на каждой стояло по трое бойцов с волчьей нашивкой на рукаве – тех самых, о которых на реке говорили, что никакие они не наёмники.

Лодки вышли из-под берега на левом повороте, три штуки, низкие, без огней.

Влас ждал, что они станут забирать наискось, чтобы течение само притёрло их к железу, как делают все, и заранее считал, сколько времени у них уйдёт. Лодки встали поперёк течения метрах в сорока и держались там на вёслах, ровно, как на учении.

Потом с них начали стрелять.

Первые пули ушли высоко и щёлкнули по надстройке. Гвардейцы на палубах, несмотря на секундную заминку, опомнились и тут же ответили автоматными очередями, стараясь, чтобы ни одна искра и ни одна раскалённая гильза не упала в ёмкость с топливом. У наливной баржи стрелять нельзя никому, это на реке знает и матрос, и разбойник.

Нападающие опустили стволы и повели огонь ниже, по борту головной баржи, короткими очередями, кучно, в одно место.

Влас понял, куда они бьют, за секунду до того, как реагировать стало поздно.

Сначала ничего не происходило ещё несколько ударов сердца. Из пробоин било топливо, растекаясь по железу тёмной плёнкой, и шкипер успел подумать, что обошлось. Потом внутри баржи глухо ухнуло, и крышку горловины подбросило вверх.

Воздух над баржей загорелся весь разом.

Огонь встал не столбом, а расширяющимся вверх грибом, и внутри него ещё были видны чёрные обломки настила, поднятые выше мачты. Ночь сделалась жёлтой до самого берега. В этом свете Влас на один удар сердца увидел лодки: гребцов, поднятые вёсла и человека, стоявшего в передней во весь рост, который смотрел на огонь и не садился.

Палубу баржи выгнуло и разорвало по швам вместе со всеми, кто на ней лежал.

Ударом снесло корму с двумя матросами, стоявшими у гака. Стёкла рубки вылетели внутрь, Власа выбросило в дверь и через леер, он ушёл под воду, не успев вдохнуть, и это его спасло: наверху уже полыхало.

Вынырнул он метрах в тридцати ниже, в темноте между двумя пятнами огня. Топливо расходилось по реке широко и горело всё сразу, а пятно росло быстрее, чем плыл человек. Буксир занялся с кормы. Машинная команда наверх так и не поднялась. Вторая наливная взялась через минуту, третья, с солью, догорела до воды к утру.

Первыми к берегу выбрались трое: сам Влас, частично обваренный паром машинист и боец, у которого не работала левая рука.

– Пу-пугали, – заикаясь, сказал шкипер. – Хотели охрану с палубы согнать. Сами себе добычу и спалили.

Ни машинист, ни боец, помогающий ещё одному соратнику вылезти из воды, на его слова не отреагировали.

Другого объяснения у него не нашлось: наливной барже хватает одной пули, и на реке это знает каждый.

Глава 7

Косу ниже Ахтубинска выбрали не за красоту, а за то, что на десять километров вокруг это было единственное место, куда мог сесть вертолёт. Тринадцатого мая, в четвёртом часу пополудни, он поднял над отмелью бурую тучу песка, просел на мягком грунте и стих. Всю дорогу мысль о том, что топливо, которого мне официально не продают, исправно крутит винты, оставалась единственной приятной.

На этом хорошее и кончилось.

Радужная плёнка, растянутая вниз по течению метров на двести, шевелилась у берега вместе с волной. Пахло не рекой, а перегоревшим маслом и мокрой золой. Что осталось от связки барж, вытащили на песок в трёх местах: рваный лист борта, кусок настила с обломанными стойками и кормовой крюк с полуметром троса. Всё прочее лежало на дне или ушло вниз, унесённое течением за ночь.

Дементий встретил меня у самой кромки и доложил, не дожидаясь вопроса. За три недели на реке он огрубел лицом, а теперь у него ещё и сел голос, будто наглотался того же дыма, что стоял здесь до утра.

– Трое, Ваше Высочество. Ерохин, Ушаков, Ратников. Двоих нашли сразу, третьего искали до утра и только недавно обнаружили ниже по течению.

– Все с головной?

– Все трое. Стояли там, когда рвануло. С остальных барж за борт успели уйти почти все.

– Что с ними?

– Пятеро с ранениями, один целый. Трое лёгких, все на ногах. Двое тяжёлых, оба обожжены, их увезли в Ахтубинск той же ночью.

– Живы будут?

– Лекарь сказал, что будут, и добавил кое-что от себя. С такими ожогами человек до берега не доплывает, а эти двое держались, пока не подошла подмога.

– Экипаж?

– Больше половины команды выжило.

Слушая его, я смотрел на песок и считал вовсе не деньги. На одного гвардейца уходят месяцы отбора и тренировок, а также редкие снадобья Зарецкого, что стоят дороже отменного рысака. Да и для самих улучшений подходят далеко не все. Такого бойца не наймёшь взамен на соседнем рынке и не выучишь за квартал. Пуля в нагрудник в упор высекает искры и уходит рикошетом, чужой клинок ломается о Сумеречную сталь раньше, чем достанет до тела, и всё это ничего не значит, когда баржа взлетает на воздух, а вода вокруг горит вместе с ним. Перекроенное тело способно выдержать многое, но оно не бессмертно.

Всё, что до этой ночи забрала у меня река, я сумел записать в столбик допустимых потерь. За троих, чьи имена высекут на стеле памяти, кому-то придётся заплатить своей кровью.

Я присел над листом металла, лежавшим на песке выгнутой стороной вверх. Пробоины шли полосой в две ладони шириной, не выше и не ниже, и было их столько, что края местами сошлись в одну рваную щель. Стреляли, значит, не по палубе, не по рубке и не по людям, а по топливной ёмкости под ногами у людей, и клали пулю к пуле с сорока метров с качающейся лодки. Проведя ладонью по кромке, я порезался об острый заусенец, чего со мной обычно не случалось – металл инстинктивно чувствовал хозяина.

Речную шпану я до этой весны считал помехой, а не серьёзным противником, и основания для этого у меня имелись все. Когда я вёл корпус к Минскому Бастиону, ватага вышла на головной струг каравана, приняв военное судно за жирного купца, и легла почти целиком, не успев толком подняться на борт. Я тогда даже не вмешивался, разобрались без меня. С той поры мерка у меня держалась одна: люди с ножом и багром против тренированных бойцов в Сумеречной стали – это не бой, а так, прополка.

Оценку эту следовало пересмотреть ещё в апреле.

Получивших лёгкие раны держали в палатке выше по косе. Тот, у кого левая рука висела на перевязи, поднялся мне навстречу и вытянулся одной правой, придержав вторую у бока, чтобы не мотнулась. Звали его Никифор Сальников, и говорил он медленно, подбирая слова, потому что за сутки с лишним пересказывал это уже раз шесть.

– Мы ждали, что полезут, как всегда, на абордаж, Ваше Высочество. Стояли по местам. Они не полезли.

– Даже не попытались?

– Так точно. Сразу открыли огонь на поражение. Потом стало светло, как днём, и меня снесло за леер. Вынырнул – вода горит, головного буксира с баржей нет, а они уходили.

– Кто уходил?

– Лодки, – сказал он и посмотрел на реку, будто они всё ещё там были. – Три штуки, вниз, вдоль правого берега. И на ходу постреливали, Ваше Высочество. По воде, по головам. Я Гришку за шиворот держал и нырял с ним, сколько дыхания хватало, а вынырнешь – опять очередь, только каждая дальше прежней. Спасло, что горело по сторонам, а мы были в тёмной полосе, и с лодок нас толком не видели.

– Кого-то из них удалось поразить?

– Так точно, Ваше Высочество. Автоматы на дне остались, зато пистолеты при нас. Им пожар больше в глаза слепил, чем помогал, и сидели они в лодках как в театре, а мы в чёрной воде по глаза. Двоих я сам с банок свалил, и Гришка кого-то достал, только он к тому часу уже мало что видел от ожогов. До берега потом добрались и залегли в траву, и лежали, пока лодки не ушли.

– Тела?

– Ищем, – ответил за него Дементий. – Течение здесь сильное, и половодье ещё не сошло. Пока пусто.

Ему важно было, что они с Гришкой отбились, а мне – что стреляли по ним на отходе. Ватага, спалившая собственную добычу, уходит молча и патроны бережёт: с человека, которого ты утопил, не снимешь и сапог, а стрелять ночью по головам – это почти всегда стрелять в молоко. Эти палили, не сбавляя хода. Задерживаться ради выживших им не велели, но и оставлять их живыми, выходит, тоже. Двое или трое из них лежат сейчас где-то ниже по реке, и это единственные люди, способные ответить, кто они такие, потому что мёртвого можно раздеть, осмотреть руки, зубы и клеймо на грудине. Река, увы, унесла их раньше, чем я до них добрался.

Психометриста я привёз тем же бортом, потому что на основе предварительного доклада уже сумел сделать кое-какие выводы. Коршунов выдернул Хоакина из владимирского штаба Стрельцов ночью, и всю дорогу ибериец сидел, вцепившись в скамью, зелёный от болтанки, и всё равно с любопытством поглядывал в окно. На песке он ожил, обошёл вытащенное железо по кругу, присел на корточки у листа лодки и потрогал края пробоин длинными пальцами.

– Пусто, Ваше Высочество, пусто, как в кошельке поэта, – сказал он с сожалением человека, которому не дали заработать. – Железо, изволите видеть, помнит не события, а чувства, и только сильные. Когда в этот борт входили пули, рядом не стояло ни одной живой души. Стреляли издалека, и оно оказалось уничтожено молча, так и не поняв, что с ним случилось.

– А что не молчит?

– То, что человек держал в руках, когда ему было страшно. Страх, Ваше Высочество, лучший из писцов: пишет крупно, разборчиво и без единой помарки.

Я качнул головой.

– И должен предупредить, Ваше Высочество, – добавил он, поднимаясь и отряхивая колени с бережностью человека, отряхивающего бархат, – вещь такого рода читается тяжело. Смерть сидит в железе плотно, как смола в дереве. После подобной работы я сутки ни на что не годен, а однажды в Кадисе меня выхаживали трое суток кряду, и почтенный доктор при мне уже составлял бумагу, в которой…

– Хоакин.

– Молчу. Просто имейте в виду, что молчу я неохотно.

Врал он привычно и без злого умысла, просто потому, что всю жизнь продавал себя дороже, чем стоил, и остановиться уже не мог. Отучать его я не собирался: у меня хватает людей, говорящих только то, что есть, а этот всю жизнь платил вымыслом за место среди высокородных, и такой человек замечает то, чего не видят родившиеся в богатстве.

Дементий принёс автомат, вернее, то, что от него осталось: ствол повело от жара, цевьё выгорело до металла, а ремень оплавился, присохнув к скобе. Сев прямо на песок, Хоакин положил железо на колени и накрыл его ладонями с двух сторон.

Работал он долго. Сначала у него сбилось дыхание, потом задёргалась щека, потом он начал коротко и неглубоко хватать воздух, будто ему давили на грудь. Дважды он вздрагивал всем телом. Стоя рядом, я смотрел, как этот человек проживает нападение, и отворачиваться не стал. Кто-то должен был при этом стоять, а других желающих на косе не нашлось.

Отпустив железо сам, он завалился набок и утёрся рукавом. По верхней губе у него текло, и на песок капало красным. Заговорил он не сразу, и по речи стало видно, чего это ему стоило: ни одного лишнего слова, ни одного украшения, будто на всё прочее сил уже не осталось.

– Лодок было четыре, – выговорил Вела, отдышавшись.

Я ждал продолжения и не сразу понял, что это и есть главная находка.

– Три он видел прямо перед собой, а четвёртая стояла выше по течению, в стороне, без огней. С неё не стреляли. Он посмотрел на неё дважды, и оба раза вернулся к тем трём, потому что опасность исходила оттуда.

– Чем занимались на четвёртой лодке?

– Оттуда подали знак, и все три начали стрелять разом.

Дементий за моей спиной сплюнул, и я его понимал.

– Что ещё?

– Они не подошли, – отозвался Хоакин. – Он ждал абордажа. Он всё время его ждал, потому что до этого всегда было одинаково: лодка притирается, летят крючья, начинается драка на палубе. Вот этого ожидания в железе больше всего.

Ибериец потёр висок и поморщился, будто искал слово на ощупь и всё время натыкался не на то.

– Он не понимал, кто перед ним. До самого конца не понимал. Ожидал ватагу, а увидел профессионалов.

Помолчав, Хоакин добавил уже спокойнее:

– Он злился, что его лишили драки. Это последнее, что там есть. Звали его Сергей Ерохин, – тихо подытожил ибериец.

Я велел дать ему воды и увести в тень.

Ватага лезет на палубу, потому что там лежит то, ради чего она вышла на воду, готовая рисковать головой. Ей нужен ценный груз, и драться она готова ровно до той минуты, пока драка окупается, а дальше разворачивает лодки. Третья баржа в связке шла с солью, горела медленно и догорела до воды только к утру, и всё это время с неё можно было снимать мешки хоть до рассвета. Никто не вернулся. Значит, добро им не было нужно вовсе. Главной целью было уничтожить груз.

– В четвёртой лодке сидел командир, – сказал я Дементию. – Это не разбойники…

Лейтенант молчал, глядя на реку, и по лицу его было видно, что он заново оценивает возникшую угрозу.

– Тогда задача меняется, – отозвался он.

– Верно. До сих пор вы искали стоянку. Теперь ищем нанимателя.

* * *

Повторения случившегося я дождался быстрее, чем рассчитывал.

В ночь на восемнадцатое мая, ниже Царицына, случилось всё то же самое, слово в слово. Выйдя из темноты, лодки встали на прежней дистанции и повели огонь по хвостовой наливной.

К этой ночи Дементий готовил людей к двум вещам разом. Первой было упреждение: стрелков он развёл по бортам ещё засветло и приказал бить по вспышкам сразу, не дожидаясь ни команды, ни второй очереди. Второй была оперативная отцепка. Наливные Дементий перевёл в конец каравана, к каждому канату между баржами посадил матроса с топором и приказал рубить сразу, как загорится, не спрашивая и не оглядываясь на буксир. Расчёт был простой: удержать баржу, по которой стреляю, нельзя, а бросить её можно, и тогда сгорит она одна. Через это он прогнал команду столько раз, что люди делали это не просыпаясь.

Первое сработало плохо. Огни на буксире не погасишь: бакены сорвало ледоходом ещё в апреле, и судно без света садится на первую же отмель. Связка идёт освещённая от рубки до кормы, её видно за километр, а лодка в сорока метрах от борта – чёрное на чёрном, и обнаружить её можно только тогда, когда она уже стреляет. Стрелять в ответ приходится на вспышку, используя трассеры[1], то есть в то место, где сидевший там человек больше не находится. Попали мои стрелки хоть в кого-нибудь, мы не знаем до сих пор. Важным оказалось другое: под встречными очередями стрелки в лодках оказались прижаты к воде, а стрелять кучно, по одной точке, из такой позиции нельзя. Обработать они успели одну баржу вместо трёх и сбежали раньше, чем рассчитывали.

Остальное сделала отцепка. Пока топливо шло из пробоин на воду, матрос на корме успел рубануть по канату дважды. Буксир прибавил ход, и связка, вытянувшись, поползла вперёд, а брошенная баржа осталась позади. Рвануло на ней через минуту с небольшим, когда между ней и кормой было уже метров сто, и с буксира в жёлтом свете видели, как огонь расходится по воде широким пятном и как оно отстаёт. Тысячу тонн я на этом потерял, остальное дошло до Мурома, зато никто из людей не погиб.

В ночь на двадцать третье, выше Дубовки, нападение и вовсе отбили. Перестав к тому времени держать катер у борта, Дементий высылал его вперёд, за полкилометра, чтобы встречать гостей до того, как те встанут на позиции. Нащупал он их первым, только и они услышали катер задолго до того, как он подошёл: мотор на воде слышно дальше, чем видно что бы то ни было. Встретили гвардейцев сосредоточенным огнём с трёх лодок сразу, и гидромант Шадрин поднял воду перед носом стеной, чтобы принять очереди на неё. Драки не вышло. Отстреливаясь, лодки развернулись и скрылись в темноте.

Оба раза противника преследовали, и оба раза впустую. Лодка на вёслах не шумит, так что уходили они от нас по слуху, а мы за ними шли вслепую. Половодье ещё держалось, вода стояла в кустарнике, и лодка проходила там, где летом суша, поэтому направлений у них было столько же, сколько проток. Ни следа на воде, ни стоянки на берегу: к рассвету обе группы гвардейцев возвращались пустыми.

Эту вторую ночь группу сопровождал Скальд. Летел он неохотно, жалуясь всю дорогу от Угрюма.

«Ты хоть представляешь, каково махать крыльями над этой лужей? – ворчал он у меня в голове. – Ни одного приличного потока! Над сушей я парю, как подобает благородной птице, а тут тружусь, будто галка помойная. И ради чего? Ради того, чтобы посмотреть, как какие-то немытые люди гребут в темноте».

Будут орешки.

«Орешки! – отозвался Скальд с высоты оскорблённым клёкотом. – Мелкие, я полагаю? И, разумеется, пресные?»

Вот чё-ты прибедняешься⁈ – не выдержал я. – Тебя хоть раз такими кормили⁈ Крупные и солёные.

«Вот с этого и надо было начинать. И учти, я считаю. В прошлый раз ты остался должен четыре штуки».

В момент нападения я пристально следил за этим, и чем дальше, тем меньше мне это нравилось. Обычная ватага в какой-то момент дробится: одна лодка уходит в протоку, другая жмётся к берегу, третья бросает всё лишнее, чтобы идти легче, и через полчаса ты гоняешься за тремя лодками в трёх разных местах. Эти шли строем. Держались стрежня[2], где течение само тащит, ничего за борт не бросили и ни разу не сунулись под берег, не разойдясь даже там, где впереди открылось два потенциальных хода.

Лодки дошли до границы царицынских вод, сбавили ход и исчезли в поднявшемся тумане, настолько плотном, что его не взяло даже улучшенное зрение ворона.

– Драться они с нами не хотят, Ваше Высочество, – сообщил Дементий, когда я позвонил ему по магофону. – Мы им неинтересны. Им нужно железо с горючим, и если на пути встаёт катер, они уходят и приходят завтра в другом месте. Обидно даже. Мы к ним со всей душой, а они от нас, как от налоговой. Оборону я выстроил, а дальше упираюсь в пустой берег: жечь нечего. За две недели по этим – ни склада, ни стоянки, ни одного человека, которого можно было бы взять за шиворот и потрясти…

Двадцать четвёртого Коршунов свёл всё, что накопилось за две недели, и по своему обыкновению выложил чётким докладом.

Первым лёг месячный свод по всем нападениям на Волге, из которого Родион вычеркнул те, где след кончался на стоянке со складом, потому что там всё было давно понятно.

– Осталось пять случаев, Ваше Высочество, считая последнюю попытку, – сказал он. – Три по вашим караванам, два по чужим, и в этих пяти ни разу ничего не взято. Ни бочки горючего, ни каната, ни даже расшитых сапог с покойника. Появляются, работают чётко и уходят, а добро остаётся плавать. Разбойник так себя не ведёт: у него промысел. Мозги у меня набекрень и глаза в кучу от такой арифметики.

– За две недели пять… – протянул я, – а до мая ни одного.

– В том и дело. До мая на реке пировали ватаги, и они хотели разбогатеть. С двенадцатого числа на реке появился кто-то ещё.

– На кого думаешь?..

– Дальше всё просто, Прохор Игнатич. Складываем то, что уже имеем, – сказал он. – Разбойников на реку нагнал Киндяков, и это у нас доказано клеймом на бочках и фамилией того, кто их развозит. Симбирский князь кормит их соляркой, он же пытается захватить Самару, и всё идёт к тому, что до конца месяца с этим справится. Теперь смотрите: те, кто жжёт ваши баржи, работают там же, где ходят его лодки, и уходят туда же, откуда никто их не выковыривает. Кто на реке хозяин лихой вольницы, тот на реке хозяин и всему прочему.

– Мотив?..

– Думается мне так, мотив у него двойной. Первый: ему нужна река без чужих караванов, потому что через недели-две он будет штурмовать Самару, лишние глаза на реке ему во время войны не нужны. Второй: Аничков уже отказал Киндякову, и когда дело дойдёт до битвы, самарский князь побежит искать заступника, а главный заступник на всё Содружество один, – Родион весьма характерно кивнул в мою сторону. – Киндяков видел, чем кончился Белгород: вы вошли в чужое княжество и посадили на трон свою княгиню, а Дашков остался с носом и контрибуцией. Ему нужно, чтобы к тому дню вы тушили собственный пожар и считали убытки, а не смотрели на среднюю Волгу.

– Люди-то у него на такую работу есть?

– У него три города, неплохая армия и полная казна, – Родион развёл руками. – Отобрать полсотни человек, посадить их в лодки и велеть жечь чужое – тут ни гения не надо, ни колдовства. Надо только не бояться, что дознаются. А он и не боится: всё, что мы до сих пор находили на реке, вело к бандитской вольнице, а он её к себе не пускает близко.

– Тогда зачем ему вообще дались ватажники? Свои люди у него есть, и они, как ты говоришь, вполне справляются.

Коршунов подумал недолго.

– А это, Прохор Игнатич, и есть самое красивое место в его затее. Вольница ему нужна не вместо своих солдат, а как прикрытие для них. Пока река кишит ватагами, любое нападение считают разбоем, и считают правильно в девяти случаях из десяти. Его лодки ходят внутри этого шума и ничем из него не выделяются.

Версия имела право на существование. Она объясняла многое и даже объясняла, почему нас не грабят: тому, кто платит соляркой бандитам, чужая солярка не нужна вовсе, ему нужно, чтобы её не было у меня.

Складно. Слишком складно. Когда известный подозреваемый объясняет всё до последней мелочи, это чаще говорит о том, что подозреваемый у нас лишь один, чем о том, что он реально виновен. Впрочем, проверить это следовало прежде, чем действовать.

– Берём посредника, – сказал я. – Как его там?.. Того, кто возит бандитам горючее от Киндякова. И как только он у нас запоёт, зовём князя на душевный разговор.

– Приедет ли?

– Приедет, – я забрал у него сводку. – Один раз в жизни каждому приходится выбирать между неприятной поездкой и очень неприятными последствиями.

* * *

Тридцать первого мая, к вечеру, я третий час смотрел на воду с судна, стоявшего на якоре посреди Волги у симбирских плёсов.

Место я выбрал сам, причём именно за пустоту. На берегу всякий разговор идёт в чьём-то доме: у одного за спиной свои люди и свои стены, а второй сидит гостем, тратя половину сил на то, чтобы это не влияло на его ответы. Река же не принадлежит никому. На ней нет ни хозяина, ни гостя, и разговор идёт о деле с первой минуты, потому что пускать пыль в глаза и пыжиться здесь бессмысленно.