Текст книги "Император Пограничья 30 (СИ)"

Автор книги: Саша Токсик

Соавторы: Евгений Астахов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц)

Новая Хрустальная паутина догнала лодку на развороте и взяла её бортом – всю разом, от носа до кормы. Больше оттуда не крикнул никто. Осталась алая вода, и муть в ней за полминуты разошлась шагов на десять. В этом бульоне плавало то, что полминуты назад было людьми, и разобрать по кускам, где кончался один и начинался другой, не взялся бы никто.

За спиной у меня кто-то из гвардейцев сказал крепкое словцо. Я не обернулся.

Четвёртая лодка к барже так и не подошла. Её отбросило волной Шадрина на первой минуте, и, пока она выправлялась, лезть на палубу стало уже незачем. Теперь она уходила стороной, изо всех сил налегая на вёсла. Я мог бы их достать, но не стал.

Дементий стоял в двух шагах и смотрел на меня. Вслух он ничего не спросил, но вопрос читался на его лице.

– Иначе некому будет уйти, – я кивнул на туман. – Нужно, чтобы эти вернулись к своим и заодно привели нас с собой.

Он кивнул и пошёл к корме отдавать распоряжения, а я развоплотил тесак обратно в воздух.

Пленных на весь караван вышло двое, и оба держались на ногах. Допрашивали жёстко и поспешно. Разговаривали они охотно, торопливо и наперебой, выкладывая единственное, чем можно было откупиться. Я разглядел их при свете, и смотреть было не на что. Обычные мужики. Сапоги чиненые, руки в наколках и в мозолях от весла, на груди клеймо с каторги, у одного на шее оловянный складень. Служилого человека видно сразу, а в этих не было ни выправки, ни той матёрой повадки, какая остаётся у людей после нескольких лет в строю. Разбойники обычные и есть разбойники.

– Чей ты? – спросил Дементрий.

– Сафрона, – тут же выдохнул тот, что помоложе, лет двадцати, с рассечённой бровью. – Сафрона Мокеева. Шесть лодок у него. Было…

– Кто наводил? – уточнил уже я.

– А чего наводить-то, ваша милость? – он даже удивился. – Наливные снизу идут третью неделю. Кто ж про них не знает.

Дементий поднял на меня глаза, и я качнул головой. Мальчишка не хитрил и не выкручивался: они шли на первое, что везли по реке, и о том, чья это баржа, узнали бы только из накладной, которую всё равно не стали бы читать по причине безграмотности.

– Где зимовали?

– Под Балаковом, кто где. По деревням. Сафрон в Балакове дом снимал.

– Стоянка нынешняя где?

Замялись оба. Старший, мужик с обмороженным носом, назвал старую: в протоках у левого берега, за третьим перекатом, где раньше стоял бакен. Её бросили сразу после ледохода, когда залило по колено. Куда перешли потом, не знал ни один.

– Врёшь ведь, – обронил Дементий, прижимая нож к чужой щеке под самым глазом.

– Вот те крест, ваша милость, – старший дёрнулся встать, и его усадили обратно. – Нам не говорят. Мы стоим по деревням, вечером соберут, укажут, куда грести, и всё. На стоянке ночует не всякий.

Он не врал.

Значит, всё сходилось к отпущенной лодке. Куда она пойдёт ночью, значения не имело: важно было, где она встанет на день, а до рассвета ей деться было некуда.

Первая встреченная ватага оказалась ровно тем мусором, которого я и ожидал. Оставалась выяснить, разбежится ли она, потеряв людей.

Вскоре небо посерело, и туман к тому часу сел на воду плотнее прежнего, так что с палубы дальше двадцати шагов не было видно ничего. Скальду это не помеха: ворон-фамильяр видит сквозь такую пелену не хуже, чем я через оконное стекло.

Подъём, дружище.

'О-о, – отозвался фамильяр с такой скорбью, будто его тащили на плаху. – Хозяин вспомнил. А знаешь, чем я занимался всю ночь, пока ты там развлекался на челноке?

Где только слов-то таких набрался?..

Вопрос мой остался без ответа.

«Я всю ночь дышал этой вонью! Ведь палуба у вас пропахла горючим так, что у меня перья слиплись в один комок. Я теперь пахну, как заправка. Меня родная стая не примет, а голуби будут издеваться и показывать на меня крылом! Голуби, Прохор!!»

Лодка ушла в протоки. Найди её.

«Ага. Значит, ночью ворон не нужен, а утром – здравствуй, дорогой друг, слетай-ка в туман. За что мне это?»

За орешки.

«Подробности!», – потребовал Скальд немедленно.

Крупные и солёные. Сколько унесёшь.

«Так бы сразу и говорил», – ворон снялся с кожуха и ушёл в серое марево, обиженно щёлкнув клювом на прощание.

Дальше я смотрел его глазами, и лучше этого у меня на воде ничего не имелось.

Левый берег ниже Камышина – не берег, а какое-то решето. Река там разваливается на два десятка рукавов, разделённых песчаными островами в ивняке, и всё это меняется от половодья к половодью, так что вчерашняя карта врёт уже сегодня. Лодка вошла в эту сеть и сразу сменила рукав, потом ещё раз, потом ушла влево за длинный песчаный остров.

Пересев на катер, до этого момента прицепленный к одной из барж, мы пустились следом. До второго поворота шли хорошо. Дальше начались перекаты. Катер у меня тяжёлый, железный, с осадкой в метр с лишним, и на мелководье от него столько же проку, сколько от телеги на пахоте. Лодка ватажника сидит на четверть метра и уходит там, где моё железо сперва скребёт днищем, а потом садится намертво. К седьмому часу катер полз на ощупь, а Скальд шёл над лодкой и видел, как она втягивается в узкий ерик[2] за отмелью.

Сверху я её не терял из виду, А вот быстро догнать оказалось проблематично.

Мы вышли к устью ерика четверть часа спустя, и тут навстречу нам из-за косы показались две плоскодонки.

Засада! – именно такая мысль родилась в моей голове при их появлении, но правда оказалась куда банальнее. Никто никого не подстерегал. Пограничный разъезд камышинского князя шёл своим чередом, патрулируя, а мы поднялись из тумана ему в лоб, и вышло это по чистой случайности.

Там, где мой катер полчаса назад искал проход, эти прошли напрямую, и мысль пришла ироничная: реку держит не тот, у кого мощный двигатель, а тот, у кого правильная лодка.

Народу на них было человек десять, в сером камуфляже, при карабинах. Старший стоял на носу. Был он молод, лет двадцати пяти, сержант судя по лычкам, и на его глазах из белого молока выходил железный катер с вооружёнными до зубов людьми в гражданской одежде.

Соображал он быстро. Я видел, как у него дёрнулся кадык, как он перехватил оружие и вытер ладонь о штанину, а вторая рука сама поползла к ремню и остановилась на полдороге. Он посчитал своих людей, посчитал моих и понял, чем это кончится, если дойдёт до стрельбы.

Присягу он при этом не нарушил.

– Стой! – он крикнул это громче, чем требовалось, и голос дал петуха на первом же слоге. – Кто такие⁈ Здесь земля камышинского князя, и с оружием на берег нельзя!

Дементий встал ко мне вплотную и заговорил, не поворачивая головы.

– Прикажете – пройдём, Ваше Высочество. Только, если кто сбежит, к вечеру это будет во всех газетах.

– Поступим тоньше, – отозвался я так же тихо, и на этом для себя всё решил.

Потом я поднял голос настолько, чтобы меня услышали на плоскодонках.

– Сержант! Этой ночью выше по реке на нас вышли четыре лодки ушкуйников… разбойников, – поправился я, решив, что старое слово они могут и не понять, – около тридцати человек. Почти всех мы перебили, но одна ушла сюда и вошла в ваш ерик минут двадцать назад, а стоянка, надо думать, поблизости. Земля, быть может, ваша, и распоряжаться на ней я не собираюсь, но те люди мне нужны. Они должны ответить за всё.

Он молчал секунды три, и было видно, как в нём борются облегчение и служебный долг. Позади него на обоих лодках стало очень тихо: люди ждали приказа и очень надеялись, что он будет взвешенный. Один из солдат медленно, будто невзначай, снял палец с пусковой скобы.

– Кто такие были известно? – выговорил сержант наконец, и вопрос дался ему тяжелее, чем окрик.

– Ватажники Сафрона Мокеева. Двое сидят у меня на буксире, отдам вашему князю, если запросит.

– Фамилия ваша?

Назвавшись, я терял инкогнито в ту же минуту: к вечеру хозяину этого берега подали бы рапорт о вооружённом отряде великого князя Платонова на его воде, а такие бумаги всплывают потом в самое неудобное время. Промолчать было хуже. Разъезд занёс бы в журнал слова неизвестного человека с баржи, а им грош цена.

След в княжеской канцелярии стоил дороже имени: пусть у них будет записано, кто именно и в котором часу сказал им про стоянку.

– Платонов.

Обветренное лицо у него посерело, а пальцы на ремне разжались и сжались снова. Уточнять, тот ли это Платонов, он благоразумно не стал. И всё-таки договорил своё:

– Ваше Высочество, на берег я вас всё равно не пущу. Не имею права. Хоть режьте.

– Тогда схватите сбежавших разбойников, – приказал я.

Плечи у него опустились на палец.

– Разберёмся, – он обернулся к своим и махнул рукой. – Даю слово, разберёмся. Ерик я знаю, там за отмелью много рыбаков.

Обе лодки развернулись и пошли в ту сторону. Заслона за собой они не оставили, и это тоже было по уму: прикрываться от меня им было нечем, а больше не от кого.

Конец я досмотрел сверху.

Скальд показал мне поляну за ивняком. Пограничники дошли до места, развернулись в цепь и прочесали его до последнего куста. Смотреть было не на что. Утоптанная земля, чёрное пятно кострища, две жерди от навеса и борозды от лодочных килей на песке. Ушли. Отпущенная лодка успела первой, подняла своих, и за ней снялась вся ватага.

Сержант сделал ровно то, что обещал, но опоздал настолько, насколько не мог не опоздать.

Ворон покружил над поляной и сварливо сообщил, что тут даже котелка не забыли, а он рассчитывал хотя бы на него. Я направил его на поиски беглецов и остался стоять на носу катера, глядя на воду.

Виноватых здесь нет, стоянки тоже больше нет, а завтра такая же встанет на десять километров ниже, у другого острова. Берег всегда чужой, а права ступить на него у меня нет. Пока я найду того, у кого это право есть, и объясняю ему, зачем оно мне понадобилось, они снимаются и уходят. Значит, на реке я их не возьму никогда. Сержант тут ни при чём: он исполнил закон, и я на его месте действовал так же. Выходит, мешает мне не человек, а правило, по которому чужой берег для ватаг открыт, а для меня закрыт.

Правило пишет не сержант, значит, и говорить буду не с сержантом.

– Разворачивай, – бросил я Дементию. – Идём в Камышин.

От пограничников ватага может и ушла, от Скальда не ушёл никто, и к полудню ворон нашёл их в затоне за дальним островом, сильно ниже по реке. Разбираться с ними я велел ему самому: силы в этой птице с хорошего Магистра, заклинания у неё мои, а железа в их посудинах довольно, чтобы после Металлического вихря на воде не осталось ни щепки, ни человека.

* * *

Пристань в Камышине была деревянная и чинёная, а городок за ней лежал невысокий, в две улицы вдоль воды и одну поперёк. Княжеский особняк больше напоминал доходный дом где-нибудь во Владимире, и нашёлся он сразу за складами: каменное здание в два этажа, флигель, конюшня и ворота с гербом – три зелёные рогозинки на белом фоне над голубой лентой. Колоритно…

О приёме я не договаривался и о времени не спрашивал. Просто приехал и вошёл как к себе домой.

Дементий ступал за моим левым плечом, юристов я не взял вовсе. Двое караульных у крыльца дёрнулись мне наперерез, посмотрели на Дементия, посмотрели на меня, трезво оценили свои силы и остались на месте. Правильно, «князья приходят и уходят, а я у мамы один». Дворецкий, встретивший нас в сенях, спросил, как доложить, услышал ответ и побежал по лестнице, оступившись на второй ступени. Мы поднялись следом и вошли в кабинет раньше, чем он успел договорить.

Дом внутри был обжитой и небогатый. По стенам лестницы висели старые картины, изображающие виды пристани, на площадке стоял сундук, накрытый ковром, а из глубины коридора тянуло характерными ароматами: в княжеском доме готовили завтрак. Судя по запаху, яичница с беконом.

Князь Гурий Михеевич Обручев стоял у стола в домашнем халате, растерянно сжимая кружку с кофе. Лет под шестьдесят, невысокий, с торчащими вверх волосами на висках вокруг лысины на макушке. Вид человека, поднятого с постели полчаса назад. На стене за его спиной висела карта княжества, пожелтевшая по краю.

Дементий остался у дверей. За весь разговор он не открыл рта, и от него этого не требовалось: хватало того, что он там стоял и угрожающе смотрел на князя, освобождая меня от необходимости делать то же самое.

Хозяин шагнул мне навстречу и указал на кресла.

– Ваше Высочество, какая честь. Прошу, садитесь. Я признаться не ожидал вашего визита. Полагаю, секретарь мой что-то напутал, раступа. Не уведомил о нашей встрече. Давайте я прикажу подать…

– Я постою.

Он сразу понял посыл. Сесть при стоящем госте он теперь не мог, а стоять у себя дома напротив чужого человека – то же самое, что ждать в чужой приёмной. Обручев переступил с ноги на ногу и в конце концов поставил чашку на подоконник, сцепив руки за спиной, потому что девать их было некуда.

– Этой ночью на мой караван напали в двенадцати километрах выше вашей пристани, – начал я. – Одна лодка ушла в протоки на вашем берегу. Ваш пограничный разъезд не пустил моих людей преследовать бандитов, а когда дошёл до стоянки опоздал на полчаса, потому что узнал о ней от меня, а не от вашего Сыскного приказа.

– Позвольте же, – он поднял ладонь. – Мои люди…

– Ваши люди действовали неплохо, – я не дал ему договорить. – Сержант ваш не пустил меня на берег, соблюдая закон. Я приехал не для того, чтобы жаловаться на него.

Обручев моргнул. Похвалы он не ждал, и, потеряв первый заготовленный ответ, второго он подобрать не успел.

– Тогда я, признаться, не вполне понимаю…

– Неделя, – просто сказал я. – Через неделю на вашем берегу не должно быть ни одной стоянки речных бандитов. Ни в протоках, ни на островах, ни в затонах.

Он ждал продолжения. Продолжения не последовало, и в кабинете стало слышно, как во дворе конюх гремит ведром.

– Ваше Высочество, – заговорил он наконец, – у меня дружина в двести сабель, из них половина сидит по деревням. Берегов у меня общей протяжённостью сто сорок километров, если смотреть с обеих сторон Волги. Протоки я весной сам не берусь сосчитать.

– Знаю.

– Так как же…

– Это ваша забота, не моя. У меня девять земель, и берега там подлиннее ваших. Стерегу я эти берега тем, что есть, и не жалуюсь, что людей мало. Вы допустили, чтобы на ваших землях расплодились бандиты, наносящие прямой ущерб моим интересам. Если вы не способны сами разобраться с проблемой, я это сделаю за вас, но мои методы вам не понравятся.

Он прошёлся до дальнего окна и обратно, заметно припадая на левую ногу.

– С чего вы вообще решили, что это разбойники из моего княжества? – он попробовал другую интонацию, помягче. – Они с верхов, с самарских плёсов, с саратовских. Приходят, стоят неделю и уходят. Я их не звал и денег с них не беру.

– Верю.

– Тогда почему спрашивают с меня?

– Потому что берег ваш, Гурий Михеевич. Вы отвечаете за всё, что происходит на территории вашего княжества. Такова ноша государя, и другой у него не будет.

Тогда он зашёл иначе.

– А если я скажу, что на них за пять лет не подал жалобы ни один мой рыбак? Что они наших не трогают? Тут ведь у берегового человека своя арифметика, Ваше Высочество: пока ватага сидит в протоке тихо, холопы с ней уживаются, а тронь её, она вырежет полдеревни, и вдовы придут ко мне бить челом.

– Верю и этому. Ваша арифметика меня не касается. Мою я вам назвал, как и сроки.

Обручев остановился у карты и посмотрел на неё так, будто рассчитывал отыскать там спасительный ответ.

– Есть, знаете ли, такая вещь, как суверенитет, – произнёс он, не оборачиваясь. – Камышин никому не подчинён, и на моей памяти это никто не оспаривал. Обычай тоже чего-нибудь да стоит: такие дела разбирают через посредников, а не входят к хозяину без доклада и не назначают ему сроков в его собственном кабинете. Есть, наконец, Белая Палата, и там при желании спросят и с вас. Найдётся кому за меня вступиться, и не из любви ко мне: сегодня вы пришли ко мне, завтра к ним…

Он говорил ещё с минуту, и я его не перебивал. Возразить тут было нечего. Всё, что он назвал, действительно существовало и действительно работало, и к тому, что сказал я, никакого отношения не имело.

Именно на этом месте он и сломался. Не на угрозе, которой я не произнёс, а на том, что его слушают спокойно, до конца, с вежливым вниманием, и ничего от этого не меняется. Голос у него сел, и последнюю фразу, вышедшую тише первой, он договорил по инерции, потому что начал, а не потому, что верил в неё.

Он вернулся к столу и переложил какую-то книгу с угла на середину.

– Хорошо, – он выдохнул. – Допустим. А если я не успею? Что тогда?

Вот этого вопроса я и ждал.

– Через неделю узнаем, – сказал я.

Он поднял на меня глаза. Приготовился он услышать про дружину на границе, про перекрытую перевалку, про пожары в затонах – про всё то, что можно взвесить, обсудить с боярами и заранее подготовить. Ему сказали три слова, в которых не было ничего конкретного, но угрозой от них веяло такой, что собеседник сглотнул.

– Посчитаем… – повторил Обручев.

Объяснять я не стал. Не намекнул тоже.

– Всего доброго, Ваша Светлость. Не смею задерживать.

Этот укол вышел особенно острым, ведь задерживает кого бы то ни было в своём кабинете обычно его хозяин, а не гость.

Я повернулся и пошёл к дверям, и Дементий шагнул следом. Ответа я не ждал.

На лестнице позади щёлкнул замок кабинета, а уже во дворе до меня донеслось, как в доме кого-то громко зовут по имени.

[1] Леер – это туго натянутый трос, канат или металлический прут, закрепленный концами на судовых или иных конструкциях.

[2] Е́рик, Е́ричек – относительно узкая протока, соединяющая озёра, заливы, протоки и рукава рек между собой, а также с морем.

Глава 6

Машины и повозки на остров не пускали, и последние триста шагов до Переславской Палаты Правосудия я прошёл пешком по мокрому после ночного дождя мосту. Внутри всё было по-прежнему: выбеленные до рези в глазах стены и ни одного герба на них.

Заседание назначили на утро вторника, ровно через две недели после того, как я вышел из княжеского кабинета в Камышине.

Неделю Обручеву я, понятное дело, дал не на подготовку к суду. За это время он мог бы вычистить свои берега от головорезов и не попасть под иск, но не изобразил даже вялой деятельности. Прошло вдвое больше времени, а сделано не было ни-че-го.

Материалы для дела собирались с той минуты, как я покинул Камышин. Артём Стремянников считал убыток, а его дядя Пётр Павлович собирал доказательство того, что камышинский Сыскной приказ не делает ничего, и оба управились раньше, чем истёк чужой срок.

Гурий Михеевич сидел за столом ответчика между двумя юристами, в тёмном старомодно сюртуке, застёгнутом наглухо. Спину он держал прямо и на левую ногу больше не припадал, а может, просто не вставал. Через зал он поклонился мне первым, и я ответил тем же вежливым наклоном головы. Вежливость эта ничего не стоила ни ему, ни мне.

С начала навигации на Волге лилась кровь. Восьмого апреля ватажники зарубили двух охранников на баржах, что шли с моим топливом, у Балакова команду выбросили за борт посреди реки, и трое до берега не доплыли. Ни по одному из этих случаев камышинский Сыскной приказ не сделал ничего. И это ведь только атаки на мои суда, а страдали и многие другие. Люди гибли на участке реки, который Обручев называл своим, и никого из погибших он не считал своей виной: чужие работяги, чужой убыток, чужая беда…

Разбойник грабит, потому что это его ремесло, и его не остановит ничто кроме пеньковой верёвки. С хозяина берега спрос другой. Обручев про эти ватаги знал и не трогал их, попустительствуя им, пока грабили посторонних купцов, а такое молчание душегубы всегда воспринимают как разрешение. Кто собирает с реки пошлину, тот отвечает и за то, что на ней делается, иначе пошлину не за что платить.

Коршунов допускал и худшее. Возможно, князь с этого промысла кормится напрямую, только доказательства такого сговора пока не нашлось. Не просто ведь так уважаемый Гурий Михеевич обронил «Я их не звал и денег с них не беру». До того момента у меня и мысли подобной не возникло.

Так что вражда между нами началась ещё до того, как я переступил порог его кабинета, даже если Обручев о ней не догадывался, рассчитывая на разговор двух государей, которым нечего делить.

Судебная коллегия вошла ровно в восемь. Председательствовал Векшин, сухой старик с непропорционально длинными кистями рук. Голоса он за всё заседание не повысил ни разу.

Охрану на баржах по документам несёт ратная компания «Северные Волки». Компания после переезда из Твери приписана к моим землям, её люди – мои подданные, и говорить за них здесь могу только я. Пётр Павлович уложил это в три фразы, и трое судей из семи кивнули прежде, чем он договорил.

Право стоять в этом зале у меня имелось ровно по одной причине. С момента обретения взаимопонимания с Сушковым охрану на судах Волжского пароходного товарищества по договору несёт ратная компания «Северные Волки», и мои гвардейцы записаны в ней ради прикрытия. Компания приписана к моим землям, её бойцы – мои подданные, однако Переславская Палата разбирает только экономические споры государей. Ни судовладельцев, чьи баржи пропадают на Волге, ни Северных Волков, сюда бы просто не впустили. Чтобы иметь возможность говорить от лица моих пострадавших подданных в суде нужно было доказать именно экономический ущерб, причём вызванный действиями другого правителя.

Для этого нам пришлось задним числом подписать фиктивную версию договора, где Северные Волки отвечают перед хозяином судов за груз, который не сберегли, и за каждое удачное нападение платят товариществу неустойку. Это демонстрировало, что успешный разбой наносит прямой ущерб ратной компании, что и позволило мне предъявить иск князю Камышина, из-за бездействия которого на его землях расплодились бандиты.

Проверить бумагу можно было только по бухгалтерским книгам товарищества, а книги эти лежали в Нижнем, в чужом княжестве, и никто бы их Обручеву не открыл.

Пётр Павлович уложил это в несколько фраз, озвучил прямой ущерб от пропажи барж, а также размеры неустойки, и трое судей из семи кивнули прежде, чем он договорил.

Княжеских гвардейцев просто так на частные палубы не отправишь, поэтому и родилась идея прикрытия с Северными Волками. О том, что через несколько недель из этой бумаги вырастет иск, я тогда ещё не знал.

Юрист придавил папку ладонью и добавил, не поднимая головы:

– Счёт открытый. С каждой ночью он растёт.

Зал шевельнулся. До этой минуты половина публики ждала спора о попранных правах Великого князя, о неприкосновенности границ и о том, куда всё это заведёт Содружество, а речь пошла о деньгах камышинского князя. Спор о сумме устроен иначе, чем спор о принципах. От суммы нельзя отмахнуться ссылкой на обычай, её приходится либо разбирать по пунктам, либо платить.

Обручев понял это быстрее своих юристов. Он отодвинул поданный ему лист и заговорил сам, игнорируя юриста, и говорил хорошо.

– Ловить разбойников на моей земле – дело моего Сыскного приказа, – он смотрел на председателя, а не на меня. – Я от этой обязанности не отказываюсь. Она моя, и никакого особого права посторонним на моём берегу не нужно.

Это был единственный настоящий довод за всё заседание, хоть мне и хотелось рявкнуть «Так какого же чёрта ты этого не делаешь⁈».

– Сколько ватаг взял ваш Сыскной приказ с открытия навигации, Ваша Светлость? – уточнил Стремянников.

Гурий Михеевич молчал, потому что ответ лежал у председателя со вчерашнего дня.

Доказательство мой юрист выстроил на двух источниках. Первый – наши собственные бумаги. После каждого нападения Волжское пароходное товарищество подавало заявление в Сыскной приказ Камышина, а на копии ставили отметку канцелярии о принятии. Никаких чужих архивов для этого не требовалось: бездействие доказывалось нашими же дубликатами.

Второй источник – сам князь Обручев. Переславская Палата вправе истребовать у ответчика документы, что она и сделала.

– Одиннадцать заявлений, – продолжил Пётр Павлович. – На каждом отметка вашей канцелярии о принятии. Ни повестки, ни вызова, ни отказа.

Далее он передал слово мне.

– Стоянки в ваших протоках стоят месяцами, – заметил я, – а исчезают за день до проверки. Потрясающая осведомлённость мелких душегубов о том, когда за ними выдвигаются блюстители порядка.

Обручев изобразил кислую мину.

– За две недели на баржи под этой охраной нападали дважды, и оба раза преступники сбежали на ваш берег, – я выдержал паузу. – Отбиваться мы умеем и сами. Чтобы окончательно ликвидировать угрозу, нам нужен доступ на ваш берег.

Председатель Векшин наклонился вперёд, показывая, что слушает внимательно.

– Вы не злоумышляете, Гурий Михеевич, – я говорил в сторону коллегии, а не ответчика. – Вы просто не справляетесь, и видно это по вашим же отчётам.

В неспособность его я не верил ни секунды, но умысел доказать не мог, а бездоказательное обвинение убило бы весь иск. И потому я потому ограничился тем, что стояло в его собственных отчётах.

Проиграв спор о деятельности Сыскного приказа, он использовал последний козырь, что у него оставался, и вопрос вышел по-настоящему неудобным.

– В рапорте моего пограничного разъезда записано ваше имя, – Обручев наконец встал. – Не название ратной компании, осуществляющей охрану, а ваше имя, Прохор Игнатьевич. Объясните суду, будьте добры, как среди наёмных бойцов на чужой реке оказался лично Великий князь Платонов?

В зале стало тихо.

– Всё очень просто, Гурий Михеевич. Я нанял Северных Волков для собственного удовольствия. Хотелось, знаете ли, поохотиться на речных разбойников. Они согласовали моё присутствие с собственными нанимателями из Волжского пароходного товарищества.

Тишина продержалась ещё пару секунд.

– На… разбойников, – растерянно повторил Обручев.

– На разбойников, – я посмотрел на него с самым честным лицом, какое у меня было. – Кабан и олень мне давно наскучили.

На задних скамьях кто-то хрюкнул в кулак и немедленно закашлялся. Судья слева от председателя опустил глаза в бумаги и держал их там дольше, чем требовало дело. Камышинский князь открыл рот, закрыл и посмотрел на своих юристов, а те очень внимательно изучали столешницу.

Первым не выдержал младший из них. Он поднялся, одёрнул пиджак и осведомился, известно ли истцу, что охота на человека законом не предусмотрена.

– На человека не предусмотрена, – согласился я. – Речной разбой в вашем княжестве, судя по отчёту вашего же Сыскной приказа, тоже не предусмотрен. Выходит, мы с вами квиты.

Хмыкнул уже кто-то из судей. Векшин повёл глазами по аудитории, и зал сделался очень тихим.

– И как охота? – непроизвольно вырвалось у Обручева.

Спросил он это раньше, чем подумал, и понял это сразу, а вопрос уже лёг в протокол.

– Три лодки за одну ночь, – я развёл руками, показывая, что похвастаться особо нечем. – На вашем берегу, полагаю, улов был бы богаче: там их больше.

Юрист сел, не дожидаясь разрешения. Обручев остался стоять, и было видно, что стоять ему теперь неудобно во всех смыслах.

Удовольствие я, к слову, действительно получал. Просто не то, о котором сказал вслух.

Не поверил мне, естественно, ни один человек в этом зале, включая председателя. Возразить тоже никто не смог. За последние века дворяне ставили на кон поместья в петушиных и собачьих боях, проигрывали целое состояние на скачках, стрелялись из-за перчатки прелестной девушки, поднятой не тем человеком, и в этом ряду охота на речных разбойников выглядела почти пристойным занятием. Уличить Великого князя во лжи означало сказать ему это в лицо при полном зале, а князь тот имел отменную репутацию по части дуэлей, поэтому никто не рискнул.

– Суд принял к сведению ваше объяснение, – обронил Векшин, и лицо у него при этом не дрогнуло.

Обручев постоял ещё немного и сел.

– У вас два пути, Ваша Светлость, – я повернулся к нему. – Либо вы компенсируете все понесённые убытки, и будете платить и дальше. Либо не мешаете тем, кто нанят это прекратить. Третьего я вам не предлагаю.

Он смотрел на меня очень долго. Две недели назад я честно предупредил его, и теперь он понял, что это не были пустые слова.

Обручев сделал свой выбор.

Платить он не согласился, и я на его месте поступил бы так же: счёт оставался открытым, а второго такого года его казна не выдержала бы. Палата закрепила его собственный выбор решением на две страницы. Бойцам ратной компании, нанятой охранять речные суда, дали право преследования на два километра вглубь от берега, с обязательным уведомлением местных властей по факту.

Механику Пётр Павлович проговорил отдельно, чтобы потом не спорили. Стоянки прячутся в протоках, а склады с припасами стоят на суше. Берег протоки юридически такой же берег, и двухкилометровая полоса накрывает стоянку вместе со всем, что при ней держат.

Клятву стороны принесли стоя, как здесь и заведено.

На крыльце я взял бумагу у Петра Павловича и посмотрел на неё против света. Победой я это не считал: разбойников на реке от подписи не убавилось ни на одного, а горючее, уведённое в апреле, никакая коллегия не вернёт.

В следующие две недели ту же бумагу подписали Ахтубинск, Вольск, Балаково и Царицын, и никто из них не спорил: судиться на условиях Обручева желающих не нашлось.

* * *

Первую неделю мая Дементий провёл на воде и ни разу за семь дней не спал дольше пяти часов подряд.

Отряд к тому времени развели по караванам. Пятьдесят четыре гвардейца, шесть групп, и каждая шла со своим конвоем от Астрахани до Мурома. Дорога в один конец занимала недели, так что в любой день одна группа только отваливала от астраханской нефтебазы, вторая ползла мимо Камышина, третья сдавала груз на муромском причале. Вместо поиска ватаг было решено устроить ловлю на живца. Бойцы охраняли конкретные баржи с топливом, и драка начиналась там и тогда, где нападали на них.

Гидромантов на каждый отряд выделили по одном-два человека, а речных людей к маю набралось полтора десятка, по одному на баржу, и платила им казна, причём щедро.

Половодье держалось. Вода залила берега вместе с кустарником, и лодка проходила там, где летом сухо, так что уйти от погони можно было почти в любую сторону. Бакены сорвало ледоходом, привычные ориентиры скрылись под водой, и карта помогала мало. Нос и скулы у Дементия обгорели, ладони загрубели, а нагрудник из сумеречной стали он бросил в каюте на второй день и больше не доставал.

Порядок был один на все шесть групп. Нападение отбивали на палубах и конвой при этом не останавливали: буксир шёл прежним ходом, половина группы оставалась при баржах. Вторая половина садилась в катер и шла за теми, кто уцелел и уходил в протоки. Гнались не ради самих лодок, а ради места, куда они приведут: у каждой ватаги на берегу был склад с припасом и запасными лодками, и жечь требовалось его. Ради права беспрепятственно сойти на чужой берег Великий князь и ездил в Переславль. Заканчивалось всё на суше, обычно к рассвету.