Текст книги "Император Пограничья 30 (СИ)"

Автор книги: Саша Токсик

Соавторы: Евгений Астахов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 19 страниц)

Два километра по глине дались ему нелегко, сапоги приходилось буквально выдирать из грязи. Мишени он обошёл по разметке, а железо выковыривал из досок ножом. Назад тащился ещё дольше и остановился передо мной, разглядывая собственную ладонь.

– Ну говори, – велел я.

– Осколок правильный, Ваше Высочество, – он высыпал железо мне на ладонь. – Рубашка рвётся по насечке, как задумано, мелочи почти нет, и пробоин по щитам столько же, сколько от детройтских ракет. Я, признаться, ждал крошева.

Напоследок Вахлов вынес ящик, который держал отдельно и с утра никого к нему не подпускал.

Лежали в нём четыре снаряда, и на каждом я вырезал руны сам: не детройтскую гравировку, стоящую на их заводских экземплярах, а древнюю вязь. Только руны тогда складывали под усиление клинка или наконечника стрелы, а не под то, что рвётся в двух километрах от тебя. Готового рисунка под такую работу не существовало вовсе, и я собрал его заново из того, что помнил: силу, которая прежде шла вдоль лезвия, свёл с давлением и огнём и развернул наружу, во все стороны разом.

Первый же снаряд ушёл к дальним щитам, и разрыв вышел другим. Воронка получилась вдвое шире прежней, щиты не иссекло, а вывернуло из земли и раскидало плашмя, и до самого вала выплеснуло воду из ям. За валом у людей заложило уши. Секунд десять никто ничего не слышал, потом ветер снёс дым вбок.

Зарецкий дошёл первым, поворошил рукой землю и вернулся, вытирая ладони о штаны.

– Это что было? – он всё оглядывался через плечо.

– Это было то, чего у Детройта нет, – я отряхнул руки. – Гравировальный цех у них хорош, но наш лучше.

Итоги разбирали у стенда, под навесом, стоя, потому что сесть было не на что. Считать вслух я велел Вахлову.

– В войну с Хладом Детройт выдавал двести магоусиленных снарядов в сутки, – Семён держал перед собой лист, – а в бою сжигал девятьсот. Всё, что город наработал за месяц, сгорало у них за неделю. Литейные дворы, гравировальный цех, школа в четыре поколения, и всё равно город уходил в минус в ходе полноценной осады.

– Ни литейного двора, ни гравировального цеха мне не нужно, – я положил ладонь на ящик. – За одно усилие я сотворю тысячу готовых снарядов с вязью, и на прошлой неделе я это проверил: партия лежит в арсенале. Начинку сварит алхимическое крыло нашего Бастиона, там же их и снарядят. Зимой я учился и теперь у меня есть образец. Простыми словами, снарядный голод нам не грозит.

Нойманн открыл было рот и закрыл. Вахлов свернул бумагу трубкой: цифры на ней разом устарели.

– Радоваться нечему, – я не дал паузе затянуться. – Всё это держится на одном человеке. Пока я жив, войско получит столько, сколько запросит, а на другой день после меня ему останется то, что даёт завод. Армия не имеет права зависеть от одного лишь человека, и это я исправлю. Производство в Бастионе должно быть способно самостоятельно производить технику в достаточном количестве.

Майор Веремеев, воевода Гаврилова Посада, всё это время простоял в стороне и промолчал, а теперь чуть заметно кивнул: этот считал не снаряды, а людей, которым придётся молчать.

Дальше я раздавал приказы.

Снаряды идут в серийное производство. Осколочные останутся заводскими. Магоусиленные, с вязью, пока создаю только я, и это ровно та зависимость, которую я и собираюсь убрать. Тратить в деле разрешаю только реактивные: снаряд сгорает при попадании, и клейм на осколках никто не прочтёт. Всё остальное уходит в арсенал и лежит там до войны.

Следом идёт школа гравировщиков из молодых магов, набранных в Академии. Будут наносить руны по по древнему шаблону.

Экзоскелеты «Вендиго» пойдут малой серией для спецподразделений армии, Стрельцов и моих гвардейцев. Их придётся держать в секрете и каждое использование обсуждать отдельно.

Танки «Каркажу» я оставил на конец.

– Фишер, – я нашёл его взглядом, и Манфред вздрогнул, хотя за зиму мы просидели над его схемами дольше, чем над всем прочим. – Танковый двигатель за тобой с ноября, так что бери любой экземпляр из восьми и разбирай до последнего винта. Пока ты не поймёшь его до последнего клапана и не сможешь объяснить мне так, чтобы я это увидел, танка у нас не будет.

– Ваше Высочество, у меня железная дорога, – выговорил он, вцепившись в папку обеими руками. – Второй участок только сдали, третий размечают, и мостовые опоры…

– Знаю. Возьмёшь помощников и распределишь обязанности. Торопить не стану, спрошу через три месяца. Твой тепловоз и их танк ближе друг к другу, чем тебе кажется, и с этой стороны заходить будет легче.

Он кивнул, глядя в глину, и щека у него дёрнулась: бессонные ночи свои он уже сосчитал.

Веремееву на всякий случай сделал повторное внушение. Про производство молчать, готовые изделия держать только в своих арсеналах, посторонних в дальнее крыло не пускать, чужеземных бойцов из отведённых им комнат не выпускать. Чем позже Габсбург с Меровингом узнают, что у меня растёт парк бронетехники, тем дороже обойдётся им это знание. Майор выслушал, козырнул и ушёл к своим постам, не спросив ни о чём.

Уходя с полигона, я забрал у Вахлова бумагу, которую он всё утро мял в кармане и не решался показать. Заявка на солярку для прогонов ходовой части Каркажу. Поперёк листа стояла резолюция Германна, выведенная аккуратным почерком: «Отказать. Нет и до осени не будет».

Я вернул листок Семёну и пошёл к вертолёту. В Угрюме ещё на входе в поместье меня перехватил мажордом.

– Ваше Высочество, вас больше часа в приёмной дожидается один человек, – произнёс Савва Михайлович. – Ему не назначено.

– Кто таков?

– Владелец Волжского пароходного товарищества Сушков.

Так… Похоже, неприятные новости не заставили себя ждать.

Аверьяну Гордеевичу пришлось подождать ещё четверть часа, и причиной тому была не моя спесь. На столе меня ждал срочный доклад Коршунова, и читать его при госте я не собирался. Савва Михайлович покосился на мою обувь в глине и вышел молча.

Итак, ещё один караван перехватили в ночь на двадцатое апреля, ниже Балакова. Шесть барж за буксиром, четыре наливные, и все четыре мои. Шесть тысяч тонн. Тросы перерезали, две порожние отпустили по течению, а наливные растащили по протокам. Команду буксира вместе с «охраной» выгнали на берег и велели сидеть до рассвета, а машинисту, который полез в драку, сломали руку и на том остановились. Денег в наливной барже не возят, и шли налётчики конкретно за соляркой.

Донесение я перечитал дважды, пересчитав украденное в рублях и последствиях для княжеств. Пропажу пары барж я ещё мог проигнорировать, но тут исчез караван целиком, и это была уже не строка в убытках, а прореха в снабжении девяти земель.

Сушков вошёл, держа шляпу в обеих руках. Под глазами его набрякли мешки. Выехал он, судя по всему, рано утром и в дороге не останавливался.

– Ваше Высочество, – поклонился он, и поклон вышел ниже, чем в прошлый раз.

– Про караван я уже в курсе, – жестом показав ему на кресло, отпил из чай из кружки. – Садитесь и излагайте.

Он присел на самый край и начал с компенсации, и этим сразу купил себе право говорить без перебиваний. Во что обошёлся недошедший груз, он сосчитал сам, ещё в дороге, и привёз готовый лист: по нашему уговору каждая непришедшая тонна вычитается из его неоплаченных счетов, и итог стоял внизу листа, подчёркнутый дважды.

– Считать вы умеете, – холодно заметил я.

– Считать, Ваше Высочество, я умею лучше, чем возить, – Сушков невесело усмехнулся. – Считал я всю дорогу, и вышло просто: ваша охрана мне не стоит ни копейки, а каждая непришедшая тонна стоит полной цены. Дешевле пустить вас на палубы. Тут и думать не о чем…

– Удивительное дело, – заметил я. – Как быстро проясняется в голове, когда счёт выписан тебе, а не соседу.

– Ставьте на баржи своих людей, – он выговорил это ровно, без надрыва, потому что всё решил ещё в дороге. – Сколько и на какие суда сочтёте нужным. С нашей стороны препон не возникнет.

Не так уж давно это называлось досмотром, и тот же человек говорил мне про проверенных людей и про то, что мне возят груз, а не сдают суда в аренду. Теперь он предлагал ровно противоположное и торопился, чтобы я не передумал. Удивительны дела твои, Всеотец.

Торжества я не испытывал: радоваться тому, что расчёт оправдался, странно. Я бы предпочёл не терять топливо вовсе.

Сушков уехал, не оставшись на ужин, а я тем же вечером вызвал Федота, сообщив ему, что на караван с моим грузом отныне встаёт дюжина гвардейцев. Старший над ними один и отвечает прямо передо мной; понадобится прикрыть второй караван – наберём новый отряд.

Федот тут же порекомендовал назначить во главе отряда Дементия, который хорошо зарекомендовал себя в Белгороде. На том и порешили.

Гидромантов я назначил сам, Акима Шадрина и Тихона Плахова, оба Мастера: Магистры у меня наперечёт и все заняты. Им сбивать людей с бортов водой и гасить любой огонь раньше, чем он доберётся до наливных ёмкостей.

– Дело срочное, – добавил я. – Такая ватага живёт с добычи, а без добычи разбегается за неделю. Как только они получат вместо груза трупы товарищей, промысел станет невыгодным, и река опустеет сама. Потребуется каравана два, от силы три.

С речным разбоем я сталкивался один раз в жизни: атаман Ерофей Праведник вывел четыре челна на головной струг каравана идущего к Белой РУси, не разглядев под купеческим флагом военное судно, и вся его ватага легла там же. Оттуда я и снял мерку, другой у меня не имелось.

* * *

Дементий шёл через двор и перебирал в уме, зачем его могли вызвать.

Набралось ровно одно: во вторник он завернул от ворот боярина из Разрядного приказа с просроченным пропуском. Тот объяснял, кричал и уехал, а жалоба наверняка легла куда следует. Своей вины Дементий не видел и заранее решил, что скажет: на воротах служба, и чины в этом деле не имеют значения.

В кабинете уже горели лампы. Государь сидел не за столом, а на подоконнике и держал в руках скатанную в трубку карту.

– Белгород помнишь? – спросил он вместо приветствия.

Дементий помнил её лучше многих других ночей: противники в гвардейской форме, у которых униформа отличалась от настоящей. Их он опознал сразу.

– Помню, Ваше Высочество.

– Мне нужен человек, который видит чужого раньше, чем тот себя покажет, – государь спрыгнул с подоконника. – Принимай отряд под командование. Ваша задача будет охранять грузовые караваны от Астрахани до Мурома. Полсотни людей на все караваны Федот отберёт к утру, магов я назначил сам. Завтра указом произведу тебя в лейтенанты.

Отряд, каким его только что назвали, на воде был бы слепым, и Дементий понял это раньше, чем успел порадоваться повышению и назначению. Гвардейцы отменно читают человека, а не реку. Возражать государю в лицо ему до сих пор не приходилось, но и промолчать было нельзя: вести отряд с такой дырой предстояло ему самому.

– Ваше Высочество, гвардия на воде слепа, – начал он и, поняв, что его слушают, договорил. – Мои люди узнают чужого в строю, в толпе, на дороге. На реке я не знаю ни где мель, ни где протока, ни откуда может подойти лодка. Местный знает в лицо каждую на своём плёсе, скажет, чья она и куда ходит, а после драки покажет, в какую протоку враги могли уйти и есть ли там второй выход. Дайте мне таких людей, иначе мы будем вязать рыбаков и упускать бандитов.

Государь дослушал молча, и Дементий успел подумать, что зря открыл рот.

– Бери, – государь перехватил карту поудобнее. – Сколько надо и откуда хочешь. Казна оплатит. Ещё что?

– Пока нет.

– Тогда свободен.

Так Дементий и понял, как с этим человеком придётся работать: князь спрашивал и слушал, и перечить ему было можно, если по делу.

У двери его догнало второе распоряжение, и под ложечкой сразу стало холодно.

– Первый караван поведу сам, с твоим отрядом, – обронил государь, разворачивая карту на столе. – В каюте сидеть не собираюсь. Пора бы размяться.

Возразить Дементий не посмел. Про себя он понял простое: с этой минуты он отвечает не за груз и не за своих людей, а за человека, которого нельзя потерять. Отряд разведут по баржам, и в бою офицер увидит одну схватку из нескольких. На любой из оставшихся может оказаться государь. Он вышел во двор и пошёл искать, кто в Угрюме может знать волжских моряков.

* * *

Караван собрали в Астрахани и вверх он пошёл так, как ходит на Волге всякий наливной груз: медленнее, чем идёт человек берегом. Буксир «Ёрш» тянул шесть барж, сцепленных вместе, и выгребал против большой воды на пределе. Ниже Камышина, где река разошлась вширь, Дементий засёк на берегу пастуший костёр и потом три часа кряду смотрел, как тот делается всё меньше, пока его не закрыл поворот. Государь шёл на головной барже, в простой гражданской одежде без знаков различий, и за всю дорогу не сказал Дементию ни слова сверх дела.

Речных людей он затребовал не зря, только нашлось их шестеро, по одному на баржу, и ни одного сверх. Против ватаги, которая живёт и умирает в этих водах круглый год, шестерых было маловато.

Ночь на тридцатое апреля выдалась безлунной и тихой.

Караван полз вдоль левого берега, где течение слабее. Вода отдавала дневное тепло, и над ней слоем по пояс лежал туман, ровный, будто слой молока. Дементий стоял на носу баржи. Смотрел он не вперёд, а вправо, где туман упирался в берег.

После курса Зарецкого гвардейцы различали в темноте то, чего обычный человек не разглядел бы вовсе. Дементий был самым глазастым из них. На реке его зоркость наконец пригодилась.

Сперва он поймал не движение, а перемену. Над ровной кромкой тумана встали тёмные бугры: головы и плечи, четырьмя кучками, через равные промежутки. Самих лодок он не видел, а считать умел и так.

– К бортам, – выдохнул он и тут же гаркнул так, что поднял на ноги бойцов. – К бортам! Справа, четыре лодки!

Вёсла заработали чаще, таиться гребцы больше не стали.

Кто стоит на палубах, они знать не могли.

[1] Выгон – земельный участок, покрытый растущими на нем различными кормовыми травами, используемый как пастбище для скота.

Глава 5

Шестнадцатого апреля в затоне ниже Хвалынска собрались атаманы сразу нескольких речных ватаг.

Местечко было старое, рыбацкое. Изба стояла на сваях, залитых половодьем почти до пола. От мостков до чистой воды оставалось четыре взмаха весла. Лодки поставили носами к воде, чтобы можно было спешно уйти, если мирная беседа превратится в поножовщину. Внутри, в свете двух фонарей под потолочной балкой, стоял устоявшийся за закрытыми окнами запах смолы и вчерашней ухи.

Народу набралось десятка три. Семеро сидели на лавках у длинной стены, остальные встали у дверей, у остывшей печи и за спинами сидящих. Наум Бирюк занял место в торце стола. Лет под сорок, сложённый по-бурлацки, с короткой шеей и рыжими бакенбардами, он сидел вполоборота, готовый вскочить в любую секунду. Двадцать лет во главе ватаги отучают садиться основательно, а те, кто не выучил этот урок, долго не живут.

Заговорил первым однако не он.

– Двадцать пять бочек, – сутулый мужик от печи загнул один палец и на этом остановился. – Уговорено было на сотню в месяц. Привезли только четверть…

– Так и уговорено, – Бирюк на голос не обернулся. – Четверть вперёд, остальное по завершении. Я говорил это дважды. Кто не слушал, пусть теперь не удивляется.

От дверей отделился коренастый мужчина в мокром до колен армяке. Звали его Сафрон Мокеев, и по тому, как перед ним расступились, было видно, что под ним ходит не одна утлая лодка.

– Двадцать пять бочек на две сотни ртов, Наум, – начал он, подходя к столу. – Ты это посчитал раньше меня, я тебя знаю. И раньше меня понял, что мимо нас каждую ночь идёт то же самое горючее, только не бочками, а баржами.

– Понял, – согласился Бирюк.

– И всё равно мы их пропускаем.

– Верно, – равнодушно кивнул Наум.

– Почему?

Бирюк наконец поднял глаза.

– Потому что таков уговор.

Сафрон упёрся кулаками в столешницу и наклонился так, что фонарь высветил ему когда-то сломанную скулу.

– Уговор заключал ты. Не я.

– У тебя свой собственный, – Бирюк говорить громче не стал, но в голосе прошелестела угроза, точно заточка плавно вынимаемая из скрытых ножен, – со мной… И пока ты ходишь под моей рукой, ты будешь его держать. Коли выйдешь, тогда и будешь сам решать.

По лавке прошло движение. Двое переглянулись и подались вперёд, третий, наоборот, откинулся к стене и сложил руки на пузе.

– Князь платит за одно дело, – бросили из глубины, – а чем мы заняты в остальные ночи, его не касается. Меньше знает – крепче спит.

– Скажу один раз, братцы, – Бирюк развёл ладони на столе. – чтобы после не спорили и не обижались. На баржи, не принадлежащие Аничкову, никто из моих не полезет. Кто пойдёт, тот отвечает за себя сам: возьмут его, выкупать не стану, убьют, мстить не буду. А придут ко мне его искать, я покажу дорогу.

– Складно говоришь, – Мокеев выпрямился. – Как ты объяснишь, что нам суют четверть обещанного, когда мимо носа каждую ночь идёт тысяча тонн?

– Никак, – Бирюк перевёл взгляд на лавку и прошёлся глазами по всем, кто на ней сидел. – Я перед вами не отчитываюсь. Кому не нравится, дверь вон там.

Мокеев отошёл от стола первым. За ним поднялись с лавки двое атаманов помельче, у одного из которых лодки ходили быстрее всех на плёсе. Никто их не остановил и в спину не бросил ни единого слова.

У дверей Сфарон обернулся.

– Мешать не станешь, Наум?

– Не стану, – Бирюк холодно отмахнулся. – Ступай.

Дверь хлопнула. Слышно было, как сталкивают лодки и как в уключины вставляют вёсла.

– Троих насчитал, – уронил Бирюк в тишину. – Думал, будет пятеро.

От печи спросили осторожно:

– А если они ещё людей наберут?

– Обязательно наберут, – атаман поднялся. – Народу на реке нынче больше, чем лодок, охотники найдутся. Мои восемь как ходили под моей рукой, так и ходят. А за чужих я не в ответе.

На том «совещание» и закончилось.

* * *

Крик Дементия прошёл от носа к корме, и баржа ожила.

Место я выбрал ещё с вечера – оттуда весь правый борт головной баржи просматривался до кормового кнехта, и до любого его конца было недалеко. Идти там приходилось аккуратно. Проход вдоль борта на наливной барже – полтора шага, остальную палубу занимают кожухи горловин и трубопроводы, идущие к задвижкам; запотевший к ночи металл стал скользким, как рыбья спина. За леером[1] лежала вода, чёрная и близкая: гружёная баржа сидела низко, и до воды было – руку протяни.

Оттого наливную баржу и берут на абордаж охотнее всякой другой. На сухогруз надо лезть по верёвке, а сюда достаточно встать в лодке в полный рост и перевалиться через леер.

Тумана ватажники не разгоняли. Лодки шли ровно, двигатель гудел, и наш речной человек, немолодой камышинский бакенщик, которого подобрал Дементий, успел сказать мне негромко: «Заходят сзади наискось, чтобы течение само прижало лодку к борту».

Первая лодка обошла нас на полкорпуса и легла так, что река сама подтащила её к нам и грести на последних метрах не пришлось вовсе. Люди в ней поднялись заранее, по двое у каждого борта, и держались на качке привычно, будто тренированные акробаты, без единого лишнего движения.

Крючья на верёвках, брошенные умелой рукой, взмыли вверх. Первый перелетел через леер, когда до борта оставалось метра три, и зацепился за леерную стойку между двумя кожухами; за ним пошли остальные, четыре, шесть, восемь, и верёвки натянулись разом, притягивая лодку к железу. Её приложило бортом о борт с тем деревянным стуком, который на воде слышно дальше всякого крика. Со второго буксира донеслось то же самое, глуше и с запозданием на пару секунд.

Мне уже рассказывали про аналогичную ситуацию. Тогда на палубах стояли наёмные люди, которые едва ли сделали по паре выстрелов. Сегодня на палубах ждали гостей мои ребята. Гвардейцы разошлись по заранее распределённым местам молча, ещё после крика Дементия, и с того мгновения на барже сделалось тише, чем до тревоги. Такие душегубы ведь лезут на палубу, рассчитывая на суматошные панические крики и беготню, а неожиданная тишина нервирует куда сильнее чем звучащие с борта угрозы «перестрелять их всех к едрени-матери».

– Аким! – крикнул Дементий с носа. – Две дальние!

Гидромант Шадрин ждал этого крика с той минуты, как лодки вышли из тумана, и задача у него была своя, отдельная от нашей. Река у левого берега шла тихо, и поднимать её пришлось ему самому. Вода под двумя дальними лодками вспухла горбом и пошла вбок, и обе повело. Одну подняло и швырнуло поперёк, сбив гребцов с банок. Выправилась она уже далеко от нас, наполовину без вёсел. Вторую отнесло меньше, но к барже она вернулась косо и потеряла на этом полминуты.

Стоял он при этом у самого леера, упёршись обеими ладонями в мокрое железо, и головы не поднимал. Магистр здесь играючи создал бы настоящий девятый вал. Мастеру, к тому же лишённому нормального боевого опыта, приходилось изворачиваться. Для того его сюда и взяли. Пускай набирается уму-разуму. Задержка второй лодки стоила ему четверти запаса, но окупилась: за это время гвардия успела гостепреимно встретить первую.

Второй гидромант Тихон Плахов лодок не трогал вовсе и метался по всей барже. Работа у него была проще, чем у Шадрина, и страшнее всего остального на палубе.

У наливной баржи никто не имеет права на открытый огонь, ни они, ни мы. Одна пуля в горловину, одна искра над открытым лючком, один опрокинутый фонарь, и груз взлетит на воздух вместе с судном, командой и тем, кто это устроил. У переднего ватажника из-за пояса торчал обрез, и он ни разу к нему не потянулся: эти люди жили добычей, получаемой с реки, и знали её правила лучше меня. Поэтому за всю драку ни одно ружьё или винтовка на палубе так и не выстрелило.

Зато у Плахова не оставалось ни секунды покоя. Он гасил всё подряд, не разбирая, опасно оно или нет. Кто-то из ватажников выронил масляный фонарь. Плахов накрыл фонарь водяным колпаком ещё в воздухе, и на палубу упало мокрое стекло. Когда чей-то топор высек из кожуха длинную белую искру, Плахов залил это место раньше, чем я успел повернуть голову.

Дальше вступила в дело гвардия, начав страшную в своей эффективности работу.

Первым через леер перевалился мужик в засаленном полушубке, и встретил его гвардеец от кормовой задвижки. Багром ватажник грамотно кольнул снизу вверх, под подбородок, но не достал. Атаковать прошедшего улучшения гвардейца в ближнем бою, всё равно что ловить измазанными маслом руками кошку в тёмной комнате. Сумеречная сталь чужого дерева и железа не замечает вовсе: клинок гвардейца прошёл дубовое древко насквозь, а следом и запястье, и обрубок багра упал на палубу вместе с кистью, всё ещё его сжимавшей. Мужик посмотрел на свою руку, увидел белый срез кости и мясо вокруг неё, культю в такт сердцу выбросившую кровь, и только после этого начал орать, как резаный. Хотя почему как… Орал он недолго. Гвардеец, скользнувший мимо него, распорол противнику горло от уха до уха, и крик перешёл в булькающий свист, потому что воздух пошёл уже не через рот, а через распоротую трахею.

Кровь на мокром железе не стоит лужей, а расходится плёнкой и течёт под уклон к борту, отчего настил с той стороны почти сразу сделался таким, что упасть на нём было легче, чем пропустить удар.

Со второй лодки на борт залезли сразу трое, и вот тут стало видно, что делают с человеком снадобья Зарецкого. Мои и так были сильнее и злее любого из этих, а усиленными двигались вдвое быстрее, и хватало этого с избытком: ватажник бил туда, где мой человек стоял мгновение назад, и в это же время получал контрудар. Занесённую для удара руку рослого верзилы с топором гвардеец поймал, умело сломал в локте и швырнул хозяина через бедро о доски палубы. Тот ещё падал, когда боевой нож с хрустом вошёл ему под основание черепа, и крик оборвался на середине.

Тому, кто залез следом, клинок вошёл над ключицей и вышел из подмышки; человек осел у леера и стал смотреть, как из-под руки у него толчками выходит кровь, и промежутки между ними делаются всё длиннее. Последний отшатнулся, поскользнулся в чужой крови и сел, глядя снизу на чёрные фигуры. Глядя на бедолагу я легко мог угадать его мыслительный процесс, если это слово подходит к тому, кто решил избрать своей стезёй грабёж речных судов. «Их не взяла бы и пуля, – подумалось ему, – а он вышел на них с ножом». Смотрел он недолго, потому что топорик в руке другого гвардейца развалил его голову до самой переносицы.

Один из ватажников попробовал единственное, что тут вообще имело смысл. Он не полез в драку, а рванулся вдоль борта к дальней горловине и задвижкам. Намерения его я разгадал легко: стоит пустить топливо на воду, а дальше хватит одной искры. Его сняли на четвёртом шаге, поймав за плечо, и с такой силой приложили лицом о трубопровод, что на нём остались зубы.

Нанятый нами бакенщик сидел на корточках за кожухом, обхватив голову руками, и не мешал никому, молясь, чтобы никто не отыскал его.

Сопротивление на палубе продержалось меньше минуты, ровно столько, сколько нужно человеку, чтобы понять, куда именно он влез, и что эта неприятная субстанция пахнет далеко не фиалками.

Почти в самом начале схватки ко мне подбежали трое.

Доспеха на мне не было, знаков различия тоже, а куртка была самая обычная, непромокаемая, в какой ходит любой грузчик на причале или моряк. Для них я был кем-то из судовой обслуги, и меня это устраивало. При моём ранге железо на теле – только лишний вес: прикрыться в ту ночь мне было чем и без него.

Клинок я создал из воздуха за долю секунды, воплотив его из чистой энергии: короткий сужающийся к острию тесак в две ладони. Длинное железо в таком проходе цепляется за трубу на первом же замахе, и пока ты его выдираешь, тебя успевают достать, поэтому всякий, кто хоть раз дрался в корабельной тесноте, берёт с собой что покороче.

Первый держал нож обратным хватом и бил сверху вниз, в основание шеи. Удар был простенький, от плеча, зато в полную силу, и другого человека он возможно даже достал бы. Я шагнул внутрь замаха, встретил его локоть своим предплечьем и снизу-вверх вбил свой тесак в чужую подмышку по самую рукоять. Там под кожей идёт артерия, и вскрытая, она бьёт не струёй, а толчками, в такт сердцу; первые три легли мне на грудь и сапог. Нож он выронил на четвёртом толчке, а опрокинулся на задницу на пятом.

Второй подскочил слева, между трубопроводом и леером – глупая ошибка, ведь там он сам себя и запер. Развернуться полноценно для замаха в такой тесноте нельзя, а бить одной кистью бессмысленно. Усилием мысли, я вырвал магией чужое оружие из рук, заставив противника удивлённо вспучить глаза, и, пока он смотрел на пустую ладонь, вбил ему эту же рукоять ножа в переносицу. Хрящ ушёл внутрь, глаза залило сразу, и ослеп он раньше, чем успел это понять. Дальше я взял его за волосы, притянул к себе и провёл лезвием поперёк горла, после чего равнодушно толкнул мертвеца в сторону третьего. Умирающий бандит кричать в таком состоянии не мог, а лишь свистел и пытался зажать разрез ладонями, но это ему не помогало.

Не сводя глаз с оппонента, я наклонился и вырвал свой тесак из подмышки первого. Третий на провокацию не купился и предоставленным ему шансом не воспользовался.

Он оказался лучше двоих первых: не полез через павшего соратника, а остановился в трёх шагах, присел и приготовился ловить момент, когда я атакую, открыв бок. По тому, как он держал нож у бедра, было видно, что с этим ножом он «на ты» не первый год.

Было бы невежливо его разочаровать, поэтому я сблизился подшагом, принял выпад на плоскость тесака и наказал противника за дерзость, рубанув по вооружённой руке. Тесак вошёл в запястье с внутренней стороны и рассёк там всё, что способно держать предметы. Кисть осталась на месте, а вот сухожилия и мышцы разошлись до самой кости. Он завыл тонко, по-бабьи, и глаза у него заметались между моим лицом и собственной рукой. Нож вывалился из хватки, потому что держать его стало нечем, а через миг я вбил свой клинок под грудину снизу вверх, убедившись, что отыскал чужое сердце. Оседая, он цеплялся за мой рукав.

После этого по какой-то причине ко мне больше никто не полез.

Двое у кормового кнехта бросать своё железо не собирались, и я решил облегчить задачу гвардейцам, взяв этих на себя.

Мой талант не ломает вещь и не рвёт её. Он лишь возвращает ей то состояние, в котором она находилась до встречи с кузнецом. Нож у первого просел в кулаке полосой сырого железа и выскользнул между пальцами; у второго топор распался на обрубок дерева и кусок грубого металла, звякнувший о палубу. Оба остались с пустыми руками и простояли ровно столько, сколько нужно гвардейцу, чтобы подсечь человека и уложить его мордой в доски. Эти двое и оказались единственными выжившими пленными за ночь.

На другом буксире врагов дожали без меня, и управились быстро. Из тех, кто успел забраться, гвардия положила почти всех, ещё двое перемахнули через леер сами и ушли в воду.

Под бортом стояли две лодки, и в каждой оставалось по паре гребцов и кормчий на случай вынужденного отхода. Снизу им было отлично видно, чем кончается подъём на палубу, и от борта они пошли раньше, чем последний из своих отдал богу душу.

От моего борта до их кормы было метров тридцать, и это расстояние Хрустальная паутина прошла раньше, чем они успели сделать пятый гребок.

Заклинание не давало ни вспышки, ни грома, и в этом всё его достоинство: у наливной баржи любой огонь обойдётся дороже любого врага. Паутиной эти чары зовут не за красоту. Воздух сворачивается в частую сетку сверхтонких кристаллических нитей, в трёх плоскостях разом, ячейка с кулак, и ждать, пока в неё войдут, она не станет. Она сама ищет жертву и летит быстро, а увидеть её тяжело даже днём, и невозможно ночью.

Заметен был только её след. В тумане над рекой, будто прорезанная рубанком, появилась ровная просека шириной с сетку и помчалась к лодкам.

Треска не последовало. Дерево не ломается, когда его режут сверхострые струны, и человек не способен кричать, когда грудная клетка у него уже развалилась на куски размером с ладонь. Паутина прошла ближнюю лодку насквозь, от кормы до носа, и та осталась сидеть на воде ровно такой, какой была мгновение назад: борта, банки, две согнутые спины, поднятые для гребка вёсла. Ничто её не толкнуло, и полсекунды она простояла целой, дав мне разглядеть, что вся сложена из кубиков, как детская игрушка. Потом держаться стало не на чем, и лодка вместе с людьми осела в реку разом грудой мяса, дерева и металла.

Крик всё-таки раздался, ровно один. Одного из гребцов на второй лодке зацепило самым краем, и досталось только его правой руке. Та ушла в воду отдельными ломтями от плеча до пальцев, а сам он остался жив и орал во всю глотку пока его соратник и кормчий, отобравший весло, лихорадочно лупили вёслами по воде