Текст книги "Секция плавания для пьющих в одиночестве (СИ)"

Автор книги: Саша Карин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Конечно, на улице его никто не преследовал и не поджидал: улица была пуста. Но Мара был так взволнован, что до самого дома шел как-то крадучись, вжав голову в плечи. Из-за своей самовлюбленности даже в ущерб себе он не мог бы подумать, что был миру безразличен: и кассирше в продуктовом, и мужчине в очереди, да и вообще, всем вокруг.

Ночью Мара специально лег пораньше, но проворочался до трех часов, переживая, как все завтра пройдет. «Что мы будем делать? Что я ей скажу, когда наконец увижу? Нахрена я вообще все это затеял?»

Ночь, а точнее ее мрачная кульминация (приблизительно с часа до трех), – время сомнений и вопросов без ответов. Несколько раз он переворачивал подушку и крутился под одеялом, словно пытаясь вытряхнуть из себя ненужные мысли. Когда Мара наконец заснул, ему снились кошмары.

Утром он проспал будильник и выскочил из дома не причесавшись, чуть не оставив на придверной табуретке ключи.

На Ярославском вокзале он забежал в последний вагон электрички, и за ним тут же захлопнулись двери. Поезд тронулся с места. В тамбуре вполне ожидаемо воняло «ягой» и бомжами. Мара дернул тяжелую дверь и прошел из тамбура в вагон. Людей туда набилось множество, пахло сыростью и потом. Старухи сжимали клетчатые сумки, выглядывая угрюмо из-под своих платков, а мужчины с портфелями и женщины – все в серых и неприглядных одеждах – стояли в проходе. Мара приткнулся в угол у стоп-крана, снял рюкзак и взял его в руки. Перед собой он видел множество безликих существ, куда-то зачем-то едущих в этот ранний час, когда за окном было так грустно и серо. Только-только поднималось солнце, а над платформой завис еще едкий осенний туман. Тут Маре подумалось, что никто из окружавших его людей не был счастлив в эту минуту. Внезапно он сделал это простое открытие – вокруг все тоже несчастны, они тоже не видят ни в чем смысла и каждый из них тоже, как и он сам, хотят всего лишь остаться незаметными и тихо прожить свою жизнь. Все они пассажиры, которых поезд уносит в неясную даль.

Мара посмотрел в окно и увидел свое темное отражение: увидел свои взлохмаченные на затылке волосы и лопнувший в глазу сосуд. Ему было неожиданно хорошо: он ничем не выделялся из толпы других пассажиров, он был одинок и тоже не хотел, чтобы его трогали.

Постепенно толпа редела. Люди выходили на маленьких станциях группами, а заходили только поодиночке. Когда поезд выехал из Москвы, в вагоне осталась только какая-то дюжина стариков. Мара занял освободившееся место у окна и стал смотреть на проносившиеся мимо прикрытые снегом поля, неосознанно отсчитывая хмурые деревянные столбы. В городе этот нерешительный снег обречен сойти, но здесь, в безлюдных низинах, есть вероятность, что он пролежит уже до весны. Мару убаюкивал неспешный стук колес и кажущееся движение провисавшей между столбами волнистой линии черных проводов. Погружаясь в дремоту, он думал о том, как велико развернувшееся перед ним пространство и как естественно и объяснимо его одиночество.

Мара сошел на нужной станции и пошел по платформе к переходу. Но еще прежде чем он ступил на землю, смешанную с асфальтом, он услышал вдалеке тревожный колокольный звон. Должно быть, та самая церковь, о которой она писала…

В запасе у Мары было достаточно времени до встречи, но почти сразу, выйдя в деревню, он столкнулся с проблемой: срезать путь по автопешеходному мосту, заранее отмеченному им на карте, и перейти на другую сторону реки оказалось не так просто, – оказалось, мост был закрыт на ремонт.

Другой ближайший мост был как минимум в километре, но дойти до него вдоль реки не удалось – очень скоро Мара уперся в забор какого-то заброшенного предприятия, и ему пришлось повернуть обратно. Денег на такси уже не было – ему хватало только на обратный билет на электричку. Неприкасамый запас денежных средств в размере пятисот рублей он твердо решил оставить на случай непредвиденных обстоятельств.

Обходя эту неприятную водную преграду, он думал о том, что бесконечность для русского человека – это дорога, или, если точнее, – почва. Вода в таком случае, если продолжать эту мысль (Мара не мог так просто оставить эту мысль, мысль о воде, в покое), является границей, прерывающей почву; то есть вода по своей сути чужда русской ментальности. Мара вспомнил что-то из философа Дугина – о людях суши и людях моря; тогда русский человек, конечно, – человек суши, мха, целины и тумана: он исторически растворен в каком-то эстетико-психологическом бледном мареве пораженчества, в «плаксивой эмоциональности», если цитировать Лимонова; вечно тянется перед русским человеком дорога за тридевять земель, на которой предстоит ему износить столько-то пар железных сапог, – и не остановится он, наверно, до тех пор, пока не забудет свою землянку, свое разбитое корыто, и не выйдет наконец к синему морю, где до самой смерти будет высматривать золотую рыбку…

Кое-как Мара вышел на неотмеченную на карте дорогу, настолько разбитую и неровную, что ее едва ли можно было назвать асфальтированной. Оставалось только идти по этой дороге через деревню, по возможности держась нужного направления. Как назло, интернет ловил плохо, и навигатор упрямо указывал положение Мары где-то на середине реки.

Деревня, по которой он шел, была в низине и наполовину погружена в болото. По обе стороны дороги, на некотором расстоянии друг от друга, были разбросаны осевшие и кривые деревянные дома с перекошенными крышами. На многих окнах были наличники; с некоторых дворов лаяли собаки. Вид сельской глуши, всеобщего запустения и исконно русской язвенной тоски, наводил Мару на неприятные, тупые мысли.

Несколько раз дорога виляла по оврагам, выложенным старыми досками. Мимо Мары проехала «Нива», из которой доносился вульгарный и громогласный русский шансон. Впрочем, машина ехала очень медленно, с трудом преодолевая глубокие ямы, из-за чего почти с минуту они двигались с одной скоростью. Мара дважды услышал припев из открытого окна автомобиля, и от этого ему стало совсем грустно. Он даже подумал: «Что я здесь делаю?» Мара уже не казался себе бедным рыцарем, спасителем девушки из высокой башни. Нет, в этом нагромождении деревянных домов он был всего лишь городским тунеядцем, ежиком в тумане, бредущим в страхе по обочине вдоль поваленных заборов, за которыми только теплицы и перекошенные временем, напитанные говном крестьянские нужники.

Итак, Мара спрашивает себя, что он здесь делает. Мара этого не осознает, хотя подсознательно чувствует, что его поиск любви или, по крайней мере, его поиск желания любви в этом бессмысленном путешествии – всего лишь поиск причины для полного отчаяния, обретя которое, он наконец сможет, как будто очистив совесть, пойти под воду. В этом, конечно, есть какая-то женственность, вернее, добровольное принятие своей пассивной роли: трагедия кажется ему сладкой – но только до тех пор, пока он признается себе в самой возможности этой трагедии. Вот и теперь, затеяв игру, в которую он боится посвятить сам себя, он идет через мелкую реку, и ему хочется думать, будто на дне реки под слоем ила прячется неразорвавшаяся бомба или – вдруг – труп летчика-камикадзе с угрем, копошащемся в пробитом черепе.

На одном из мостиков, на котором хватало места только на одну машину, Маре пришлось прижаться к самому краю деревянного настила, лишенного поручней, чтобы пропустить «Ниву» вперед. Преодолев мост, машина остановилась, и водитель несколько раз ему просигналил. Мара тоже замер, испуганно и нечаянно, по привычке, отрицательно покачал головой. «Нива» постояла еще несколько секунд, потом дернулась и укатила с ревом вперед по уже относительно ровной дороге. Только тогда Мара догадался, что его могли бы подвести хотя бы до края деревни, и он пожалел, что отказался ехать. Больше по пути он никого не встретил.

Когда он добрался до большой дороги и вышел к мосту, солнце скрылось за тучей, и уже где-то за спиной опять звенели колокола – на этот раз далеко и печально.

Незаметно, без всякого разбега, начался противный дождь со снегом. Мост был длинный и грязный; здесь уже было какое-то движение машин, поэтому Маре приходилось то и дело прижиматься к ограждению. И все же деться было некуда, и его облили этой грязью.

Вскоре после моста Мара свернул с основной дороги на маленькую дорожку, уводящую в лес; у поворота он разглядел неприметный указатель на санаторий: этот знак был покрыт вмятинами от пуль – вероятно, кто-то стрелял по нему из пневматического ружья. Этот исколеченный знак окончательно прикончил в нем хорошее настроение. Поднимаясь по подъездной дороге на холм, вилявшей по хвойному лесу, Мара выбился из сил. Наконец он вышел к большим воротам и увидел за ними два пятиэтажных корпуса, похожие на два серых обрубка скалы, поднявшихся из земли. «Странно, – подумал Мара, – но эти дома как будто должны были быть здесь всегда, так они казались к месту; словно вокруг них вырос лес, а дорога сама собой вытекла однажды, давно, из ворот вниз, к подножию холма…»

Он замер перед воротами, пытаясь успокоиться. То ли от свежевого воздуха, то ли от волнения, у Мары закружилась голова.

Глава 8. Встреча

В назначенное время Лиза ждала его приезда у ворот, возле домика для охраны, прямо перед табличкой «Санаторий Сосны». Сердце билось в груди часто и громко, как будто она собиралась совершить преступление. Ее осуждали молчание старых сосен и грозный лечебный корпус, нацеливший на нее восемь пустых оконных глазниц (некоторые стекла были матовые, и казались особенно пустыми). Сейчас Лиза так чутко восприняла это обступившее со всех сторон молчание: Мара станет первым незнакомцем, которого она впустит к себе, в это место, которое, хотя и вынужденно, уже стало ее вторым домом или, скорее, второй тюрьмой.

Лиза пришла к воротам даже раньше, чем нужно, и теперь слегка волновалась. Этим утром, возможно, ради него она стояла перед зеркалом дольше обычного; возможно, ради него ей захотелось избавиться от своих слабостей: накрасить губы, выбрать что-нибудь не слишком мятое, «поприличнее» – например, черную шерстяную юбку; она даже надела туфли на каблуке… От всего этого ей было неловко. Не слишком ли она перестаралась?

Он не пришел вовремя, и Лизе пришлось его ждать. Она присела на скамейку в главной аллее. Холодный ветер задувал ей под юбку. «Все-таки надо было надеть джинсы», – подумала Лиза. Минуты тянулись, а он все не появлялся. Когда прошло полчаса, она до крови искусала нижнюю губу. А потом прошел почти час… Это ожидание становилось нестерпимо тревожным. Тогда она решила, что надо ему позвонить. Несколько раз она включала экран, но боялась набрать его номер: они ведь ни разу не говорили по телефону! Лиза не могла вспомнить его голос, когда они обменялись парой фраз во время их первой встречи, на музыкальном фестивале в недостроенном бассейне. Откуда она может знать: вдруг голос у него неприятный?

Внезапно Лиза отчетливо поняла: если они встретятся сейчас, что-то изменится, что-то уйдет. У нее промелькнула мысль: «Может, лучше бы он уже не приехал».

Как раз в этот момент Мара появился на подъездной дороге за воротами. Убегать было поздно. Лиза встала со скамейки и как-то нервно махнула ему рукой. На Маре были болотного цвета пуховик и какая-то дурацкая вязаная шапка. Увидев Лизу, он тут же снял эту шапку, – и было ясно, что он сам ее стыдится, – и неуклюже затолкал ее в широкий, неестественно отвисший карман. Она поняла, почему у него такие большие карманы: «Он набивал в них камни, когда шел в воду». И он догадался, что она тоже это поняла.

– Я рада, что ты приехал, – сказала Лиза.

– Я тоже рад, – сухо сказал Мара и неловко улыбнулся.

Они пошли по аллее в сторону жилых корпусов в тени неподвижных сосен. Им хотелось так много сказать друг другу, но оказавшись рядом, они почему-то – возможно, из-за смущения – не могли придумать, как начать разговор.

Чтобы уменьшить вред от этого молчания, Лиза потянулась к нему, она хотела взять Мару под руку, но Мара, не разгадав ее движения, как раз в этот момент отстранился. Он поздно понял свою ошибку, а Лиза, растерявшись на секунду, притворилась, что поправляет волосы. От этого им обоим стало только хуже, и потом они двигались на некотором расстоянии друг от друга, немного взволнованные из-за досадно упущенной возможности.

Поначалу они даже боялись посмотреть друг на друга и только изредка – для этого им приходилось совершать над собой усилие – осмеливались обменяться робкими взглядами и какими-то натянутыми улыбками. Только спустя некоторое время им удалось хотя бы разглядеть друг друга и признать, что Мара был тем самым Марой, а Лиза была той самой Лизой…

И все-таки каждый из них остался недоволен тем, что в реальности они выглядели иначе, чем сами себе представляли. Так, Лиза внезапно поняла, что Мара, оказывается, очень неуклюжий и рассеянный; к тому же бесформенная заношенная одежда висела на нем мешком, а роста он оказался чуть ниже, чем она запомнила. И то, как Мара все время сутулился и недоверчиво озирался исподлобья, только усиливало это впечатление.

А его в Лизе смутил непривычный наряд. Мара, обычно слишком невнимательный ко всему, что его не касалось, почти сразу решил, что Лиза выглядит странно. Непривычная одежда совсем ей не шла (юбка? каблуки?), это чувствовалось по ее скованным движениям, по нервному покусыванию ярко-накрашенных губ – это только подчеркивало ее широкий рот.

Впрочем, ему понравился ее нос с небольшой приятной глазу горбинкой, и подумав об этой дерзкой горбинке (они долго шли боком друг к другу, из-за чего он мог как следует ее рассмотреть), он решил, что у нее благородный, даже аристократический профиль. Но то, что волновало Мару больше всего, – каким же окажется ее взгляд? – он пока не мог с точностью рассмотреть. Лишь на одно мгновение, когда они свернули с аллеи на узкую тропинку, Маре удалось украдкой посмотреть ей в глаза: их цвет показался ему всего лишь темно-карим, даже каким-то тусклым. Он с разочарованием подумал, что не увидел во взгляде Лизы никакой пронзительности, которая, наверно, ему померещилась.

Но на самом деле, пусть и не в глазах друг друга, они оставались все теми же Марой и Лизой. И если бы кому-то удалось посмотреть на них со стороны, (на их неловкие соприкосновения плечами, на их смущенные взгляды), то этот кто-то наверняка бы решил (потому что это так легко – выносить приговор незнакомым людям): эти двое подходят друг другу.

– Я живу вон там, – тихо сказала Лиза, указывая на один из высотных корпусов, – а здесь у нас столовая.

Мара смущенно кивнул. Ему тоже захотелось что-то сказать, но все слова как будто вылетели из головы. Спустя несколько секунд он ухватился за первую промелькнувшую мысль.

– Я привез вино, – тихо сказал он.

Лиза, услышав только последнее слово, улыбнулась и покачала головой:

– Я бы тоже сейчас выпила вина. Нет, вина здесь даже не купишь. Иногда я прошу санитарок привезти что-нибудь из деревни, но это большая проблема.

Мара кивнул и выдавил глупую улыбку. Все выходило как-то неправильно. Он собирался все ей объяснить, но в конце аллеи Лиза вдруг сощурилась и ускорила шаг: ей хотелось поскорее проскочить площадь перед парковкой – самый открытый отрезок пути. Меньше всего ей хотелось сейчас случайно столкнуться с Молоховым.

– Прогуляемся, если ты не против? – спросила она, оглядываясь по сторонам.

– Конечно, если ты не замерзла…

С минуту или больше они шли молча. Когда они вышли из аллеи на узкую тропинку, Мара дотронулся до ее плеча и приоткрыл свою потертую сумку, показав содержимое Лизе.

– Ты писала, что любишь красное полусухое, да?

– Ты привез выпить? – Она взволнованно улыбнулась. – Отлично! Будет чем согреться. Только не пали его, пока не придем ко мне в номер.

«К ней. В номер», – подумал Мара.

Вскоре они вышли к мосту над оврагом, через который вела дорожка к дальнему хозяйственному корпусу. Эту дорожку почти не чистили, поэтому по ней не гуляли старики. Лиза вела Мару почти бессознательно, думая о том, чем бы развлечь его потом. А Мара все время смотрел под ноги и даже не пытался заговорить первым. Только на середине моста он остановился и подошел к сырой холодной оградке и положил на нее локти. Лиза заметила, что Мару тоже что-то беспокоит. Она остановилась и тихонько подошла к нему.

На дне оврага в пяти метрах под ними лежал мкорый снег. Они простояли так несколько минут, и Лиза стала переминаться с ноги на ногу и похлопывать себя по бокам, чтобы не замерзнуть; а Мара, на рукавах которого появились большие пятна от сырой оградки, казалось, будто не замечал холода.

Лиза подумала, что Мара, может быть, из-за чего-то на нее обижен. Она положила руки на плечи Мары и сказала:

– Правда хорошо, что ты приехал.

– Да, – сказал Мара. – А тут, кажется, совсем не так плохо, как я представлял.

– Пожалуй, что так, – сказала она и улыбнулась. – Но здесь бывает очень одиноко, особенно по вечерам.

Он улыбнулся ей в ответ.

Что-то между ними оттаяло. Он немного успокоился.

– А тут у нас живописные руины, – сказала Лиза. – Жаль, их не увидишь в рекламном буклете.

Она указала на хозяйственные постройки в лесу. В окне одного из домиков горел свет, и тогда Лиза подумала, что там, наверно, заперся ее лечащий врач. «Может быть, у него как раз выходной». Если так, то это была хорошая новость – она означала, что Молохов уже не выйдет до поздней ночи.

Они пошли дальше, и Мара взял Лизу за руку. Его рука была теплой, а кончики длинных пальцев – холодными. «Как хорошо», – подумала Лиза.

Она решила, что они дойдут до дальней ограды, а обратно вернутся коротким путем. У нее уже промокли ноги, но поворачивать назад сразу ей не хотелось, чтобы не обидеть Мару.

– Оставаться надолго одной мне не тяжело, но иногда хочется с кем-то поговорить, – тихо скахала Лиза. – Не с кем попало, конечно, а с кем-то, кто тебя поймет.

Мара кивнул. Они немного помолчали. Вокруг них кружился легкий снег. Впереди замаячил высокий забор и приоткрытая калитка, над которой была приколочена поржавевшая табличка. Мара прочитал: «Курение во внутреннем периметре и по внешнему периметру строго запрещено! Администрация».

Вскоре они замедлели шаг. Лиза откашлялась и заговорила снова – дрожавшим от холода голосом:

– Представляешь, этой ночью мне снились осьминоги на дне Москвы-реки. Никак не могу забыть, как ты о них писал. А утром я подумала, что, может быть, это не так уж и странно. Я имею в виду жизнь осьминогов. Ведь нам, людям, неправильно судить, что для осьминогов хорошо, а что плохо. Вот мы, например, знаем, что большинство найденных осьминогов предпочитают жить на глубине моря, скажем, где-нибудь у берегов Коста-Рики, или даже в холодных водах Арктики, но ведь это совсем не значит, что все осьминоги хотят откладывать яйца, выращивать потомство и до смерти ползать туда-сюда по дну, ворочая своими присосками. Все осьминоги любят одиночество, но может, есть какой-нибудь особый, неизученный вид осьминогов, представители которого предпочитают жить в полной изоляции в неуютной пресной воде и ни от чего не зависеть. Среди других полноценных осьминогов их даже могут считать сумасшедшими, но им самим все равно, что о них думают. Их, этих осьминожьих изгоев, осталось совсем мало, а те, что остались, не хотят попадаться никому на глаза, поэтому их никто и не видел. А что ты думаешь, Мара?..

В этот момент он притянул Лизу к себе и поцеловал ее в губы. Он знал, что не сдержится, что все испортит. И он не сдержался, вернее, это произошло как будто независимо от него самого. А она застыла на месте и закрыла глаза.

Снежинки таяли на ее плечах. В ее покрасневших мочках ушей блестели маленькие шарики сережек. Он подумал, что она, наверно, давно их не надевала. А сегодня надела ради него.

Потом Лиза открыла глаза и улыбнулась. В уголке ее глаза застыла слеза – наверно, из-за легкого, но холодного ветра, настигшего их у моста.

– Что тебе снится одинокими ночами, Мара Агафонов? – прошептала она.

Он выдохнул с облегчением.

– Даже не знаю, мне обычно снится какая-нибудь чушь, вроде того, что я ем бутерброд с курицей.

– Это тоже неплохо. А потом просыпаешься голодным?

– Обычно утром я сразу забываю, что мне снилось. Но вот уже к вечеру мне иногда кажется, что я уже поел, и тогда вспоминаю про этот ненастоящий бутерброд. Вообще-то я давно не ем мяса животных, и поэтому пытаюсь понять, снилась ли мне соевая курица или все-таки настоящая, но этого уже не узнать, потому что во сне я никогда не делаю этот бутерброд, а только ем…

Она привстала на цыпочки и, коснувшись его щекой, поцеловала в уголок рта.

– Так ты, оказывается, тоже часто заморачиваешься на своих снах? – Лиза засмеялась и положила голову Маре на плечо. – Я-то думала, что я одна такая. А теперь знаю, что не одна… После того, что ты написал, я почитала кое-что об осьминогах. Представляешь, им тоже снятся сны! Интересно, что может сниться осьминогу на дне Москвы-реки? Вдруг каждую ночь он видит один и тот же сон – будто он одинокий человек, и все время сидит дома. А когда прыспается, каждый раз думает: «Какая глупость!»

Мара обнял ее и сказал:

– А что, если все еще хуже? Что, если из-за трех осьминожьих сердец ему снится сразу три сна: в одном из них он человек, в другом – осьминог, откладывающий яйца на дне у берегов Коста-Рики, а в третьем – он просто ест бутерброд с курицей?

– Очень может быть, – кивнула Лиза. – А если этот осьминог к тому же буддист, то после смерти он перевоплощается сразу в три новых сущности. Например, в Мару, в Лизу и еще в какого-нибудь соевого цыпленка…

~ ~ ~

К жилым корпусам они возвращались окружной дорожкой, на которой можно было столкнуться с санитарками или с другими пациентами, совершавшими утренний моцион. Но теперь они шли взявшись за руки, и Лиза уже не боялась, что кто-нибудь может увидеть их вместе. Давно она не чувствовала себя так удивительно спокойно.

– Ты, наверно, проголодался, – сказала Лиза, когда они подходили к ступеням бетонного пятиэтажного здания. – Оставим твои вещи у меня в номере и пойдем на завтрак. Думаю, проблем возникнуть не должно – старички, наверно, уже поели, но что-то должно было остаться и для нас. Соевую курицу, конечно, не обещаю.

Она улыбнулась и, прищурившись, посмотрела Маре в глаза, вытянув тонкую шею из ворота куртки. В тени старых сосен, скрывших своими верхушками солнце, этот взгляд снова показался ему черным, как в день их первой встречи.

Они поднялись по стертым ступеням и вошли в просторный холл. Над стойкой регистрации беззвучно мелькали кадры на стареньком выпуклом телевизоре.

– Подожди минутку, – сказала Лиза.

Она оставила его у дивана при входе, а сама подбежала к ресепшну и стала что-то объяснять женщине за стойкой. Та оторвалась от журнала и с интересом уставилась через плечо девушки прямо на Мару, комментируя речь Лизы редкими короткими кивками.

Мара присел на диван и обвел взглядом холл: здесь было пусто, только одинокий худой мальчик лет тринадцати-четырнадцати в дальнем углу самозабвенно играл на смартфоне. На Мару он не обращал ни малейшего внимания. Его голова постоянно тряслась в вечном припадке мышечной дистонии, а к ручке кресла, на котором он сидел, были прислонены его костыли, облепленные наклейками с динозаврами.

Мара обратил взгляд к телевизору. Он был подключен к DVD-плееру. С первых секунд Мара догадался, что крутили мозгопромывающую программу с какого-нибудь допотопного диска. Он успел прочитать несколько строчек субтитров под неприятно-яркими кадрами пропаганды добровольной эвтаназии: «…Но в конце девяностых благодаря проекту мэра в Москве открылись уже несколько подводных кладбищ – на облагороженных водных пространствах, на территориях парков и в очищенных реках в пешей доступности от благоустроенных жилых райнов. Программа социальных льгот для пенсионеров, а также для малоимущих и многодетных семей позволила гражданам…»

«…законно уходить под воду», – закончил про себя Мара. Он не успел узнать, какие же именно льготы уготованы семьям добровольных самоубийц, освобождающих государство от перерасхода бюджета. Впрочем, его это не сильно интересовало. Как раз к нему подошла Лиза, загородив телевизор своим хрупким, но вовсе не прозрачным тельцем.

– Пойдем, – сказала она. По выражению ее лица он догадался, что ей удалось успешно уболтать женщину на ресепшне.

Они зашли в лифт, и Лиза нажала на кнопку нужного этажа. В лифте они молчали. Когда двери открылись, девушка повела Мару по длинному коридору, в центре которого находилась комната отдыха. Проходя через нее, Лиза замедлила шаг и нервно сжала между пальцев ключи от номера. На мгновение она задержалась перед полукругом старых продавленных кресел и посмотрела в сторону окон, выходивших во двор. На этот раз в комнате было пусто – старик, бессменно встречавший ее своей морщинистой лысиной, исчез вместе с креслом-каталкой. Его силуэт испарился, и теперь Лизе показалось, будто ее этаж лишился своего верного стража – или, скорее, ключевого предмета, «задававшего тон всей комнате», как сказал бы мистер Лебовски; предмета, который ни в коем случае нельзя было отсюда убирать. «Его могли увезти на осмотр… или ему недоровится, и завтрак принесли ему в комнату», – с грустью подумала Лиза. Но в глубине души она боялась, что старик уже никогда не вернется на свое законное место перед окном.

Мара, заметив беспокойство Лизы, тоже вгляделся в пустое пространство, но не увидел ничего, кроме потемневшего уголка на ковре и двух едва различимых продавленных на паркете полос.

Потом вслед за Лизой Мара проследовал в дальний конец коридора. По-домашнему легко и уверенно Лиза открыла заедавшую дверь номера и пропустила Мару внутрь. Едва перешагнув порог – еще прежде чем воспринять очертания комнаты – он увидел фотографию с черным уголком на столе. Эта фотография стояла в бледном луче солнца, но все-таки казалась мрачной и таинственной, как артефакт из прошлого. Рамка была повернута на две трети в сторону одной из кроватей. Мара подумал, что на той кровати, должно быть, Лиза и проводит одинокие ночи.

– Ну вот, ты пока располагайся, а я пойду переоденусь, – сказала Лиза. – Я умудрилась промочить ноги.

Она взяла сменные вещи из шкафа: футболку, носки и свитер, – и ушла в ванную.

Оставшись наедине с изображением лизиного мертвого брата, Мара какое-то время простоял перед ним в нерешительности, как перед священным образом. Он оторожно коснулся пальцами стола, как будто боялся, что пол может уйти у него из-под ног. Со стола на Мару снизу вверх немигающим и умным взглядом взирал незнакомый мальчик; его брови были низко опущены и чуть сдвинуты вместе, губы плотно сжаты, а в голубых глазах с поволокой так явно читалась сосредоточенность, обычно не свойственная детям, и даже какая-то чуть уловимая печаль.

В ванной комнате зажурчала вода. Должно быть, Лиза решила принять душ. Под прикрытием шума Мара осмелился отойти от стола, скинуть на пол рюкзак и присесть на тоскливо скрипнувшую лизину кровать. С минуту он просидел неподвижно, сложив ладони на коленях и наблюдая за большой черной вороной на столбе за окном. Как ни пытался он отвлечь себя от мысли, что в этот самый момент сидит на лизиной кровати, ему это не удалось. И он подумал: «Кровать очень узкая, а к тому же сильно скрипит…»

Чтобы отвлечься, Мара достал из рюкзака пакет дешевого вина и поставил его на край стола.

Вскоре Лиза вышла из ванной – в прилипшей к телу футболке и со свитером в руках. Пока она через голову надевала свитер, Мара отвел взгляд, но все же успел заметить, как красиво блеснула влажная кожа на ее оголенных руках и какая гладкость и нежность царила в ямочке ее правой подмышки.

– Ну, я готова. – Натянув свитер, Лиза улыбнулась и легко положила руку Маре на плечо. – Пошли поедим?

На ее затылке прекрасно топорщились короткие черные волосы, пробужденные статическим электричеством.

Пошли, – согласился Мара.

Но с кровати он поднялся не сразу. Ему потребовалось время, чтобы спало нервное возбуждение и опустился предательский холмик на его джинсах. Лиза надела потрепанную куртку, которая, как отметил Мара, невероятно ей шла, взяла Мару за руку и повела за собой. Мимо стола и рамки с черным уголком.