Текст книги "Мед его поцелуев"
Автор книги: Сара Рэмзи
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Он вновь поцеловал ее пальцы.
– Одной ночи для того, чтобы изгнать страсть между нами. Если к утру ты все еще будешь хотеть уйти, я разорву нашу помолвку. Но сомневаюсь, что одной ночи для этого хватит.
Она отстранилась.
– Ты безумец.
– Не безумец. Гений.
– Безумец, – повторила она. – Потому что хочешь меня, потому что предлагаешь вот это. Ты уже видел мою страстность. И сам говорил, что тебе нужна пристойная жена.
– Пристойность может идти к черту. И ты куда более пристойна, чем заявляешь.
Его прикосновения к ее испачканным чернилами пальцам жгли, словно свежее клеймо. Если бы он знал о ее писательстве, он никогда не назвал бы ее пристойной.
– Я не из пристойных девушек, Малкольм. Действительно не из них.
– Это имеет какое-то отношение к «Непокоренной наследнице»? – спросил он.
И пол ушел у нее из-под ног. В его вопросе звучало любопытство, не ярость, но как он мог не злиться, если знал, что она натворила? Это Фергюсон выдал ее секрет?
– Тебе об этом рассказал Фергюсон? – спросила она.
– Он лишь сказал, что мне стоит спросить тебя о книге. Героиня действительно напоминает тебя.
Она попыталась совладать с голосом.
– Это только сатира для общества. И я не знаю, почему кто-то выбрал меня в качестве героини.
Его лицо все еще было открытым, верящим.
– Я знаю почему. Ты – личность куда более сильная, чем все знакомые мне женщины. И на страницах этой книги ты как живая.
Эта похвала отозвалась волной удовольствия, но Эмили не собиралась в этом признаваться.
– Ты читал книгу?
– А разве не все ее читали? – спросил он. – Так что, если ты не хочешь выходить за меня по причине чего-то, что произошло между тобой и лордом Кэсселем, знай, что мне все равно.
В книге лорд Грандисон, персонаж, которого она создала после Кэсселя, убил свою первую жену, а затем похитил героиню и попытался силой принудить ее к свадьбе. Это была более темная версия реальной истории – жена Кэсселя умерла при родах, но в своих попытках добиться руки Эмили Кэссель не стеснялся в средствах. «Ухаживание» прекратилось лишь после того, как Алекс не позволил Кэсселю затащить Эмили на балкон во время одного из приемов.
– С лордом Кэсселем не произошло ничего. Он хотел жениться на мне. Я отказалась. А Алекс не пытался заставить меня, не проявил того энтузиазма и настойчивости, с которой решил отшвырнуть меня при первом намеке на проблемы с тобой.
Малкольм сузил глаза.
– И как далеко зашел Кэссель в преследовании своей цели?
– Не так далеко, чтобы тебе стоило волноваться, – ответила она. – Я не люблю его, если именно это тебя беспокоит.
Он фыркнул.
– Я догадался, что ты его не любишь, автор не настолько переврал твой персонаж.
– В этой части он написал правду. И все же, Малкольм, весь высший свет об этом знает. И знает также, что я строптивая, импульсивная, упрямая и скрытная вдобавок ко всевозможным иным особенностям плохого характера. Не стоит жениться на мне, если не хочешь столкнуться с последствиями.
Во время разговора они стояли лицом к лицу, как противники, оценивающие друг друга, прежде чем сделать первый шаг, – и Эмили видела, как отразился на лице Малкольма миг, когда он решил открыться для удара.
– Ты спала с мужчиной на протяжении последних трех месяцев? – спросил он.
У нее буквально отвисла челюсть.
– Конечно же, нет!
– Хорошо, значит, кукушат в моем гнезде не будет. Тайные дети? Двоебрачие? Радикальные политические взгляды?
– Нет.
– Огромные долги? Алкоголизм?
– Я не беру в долг, а ты сам пьешь куда больше меня.
Он улыбнулся, поднял свой бокал и отсалютовал ей.
– Тогда для меня ты вполне пристойна. Итак, ты подаришь мне эту ночь?
Это был вызов, поданный в виде просьбы. Если она откажется, ситуация так и останется тупиковой. До назначенной свадьбы оставалось всего четыре дня. И он, похоже, искренне желал этой свадьбы дождаться – что оставляло ей лишь два варианта: самой разорвать договор или использовать эту ночь для того, чтобы доказать их полную несовместимость друг с другом.
– И что мы будем делать в эту одну ночь? – спросила она.
– Тебе нужно переодеться. И довериться мне.
Глава пятнадцатая
Эмили попалась на приманку. Он знал, что так и выйдет. Ее жажда свободы была еще сильнее страсти к нему – и стоило дать ей шанс использовать второе, чтобы выиграть первое, как она оказалась перед выбором, от которого просто не могла отказаться.
В то время как Эмили ушла наверх переодеваться, Малкольм остался ждать ее в главном зале. Он устроился на одном из стульев у длинного, на века установленного стола, уже много столетий стоявшего там на возвышении. Главный зал был пуст, но через несколько дней именно здесь будет проведена его свадьба.
Он откинулся на спинку стула и стал разглядывать доспехи и оружие, висящие на стене над ним. Свадебный пир будет следующим шагом по пути, который прошли все его предки. С женщиной вроде Пруденс пришлось бы разыгрывать цивилизованного хлыща. Но с Эмили…
С Эмили все будет совершенно иначе. С ней он не сможет хранить спокойную маску. Каждый раз, когда она смеялась, в нем просыпался тот, кем Малкольм был раньше, до того, как ярмо графского долга опустилось ему на плечи.
Малкольм забросил ноги на стол. Нужно сосредоточиться. Она предназначена ему в жены самой судьбой. И останется его женой, даже когда страсть неминуемо утихнет и на смену ей придет долг.
И пусть даже просить о любви слишком опрометчиво, но неплохо было бы ощутить счастье в день своей свадьбы. Глубокая, всепоглощающая любовь, о которой писали поэты, – этого он не мог ей дать. Ему нужно было спасать свои земли и помнить, что в его жизни самое главное.
Он поморщился, глядя на меч на стене. Он предпочел бы честный поединок на поле боя. Решающий бой, способный положить конец долгой войне, был бы куда проще борьбы с теми силами, которые сейчас меняли его страну. Эта теневая война, которую разыгрывали в парламенте на бумагах, займет всю его жизнь – и он не мог позволить себе отвлекаться от этого.
Но при этом он не мог жить как монах. Время от времени он будет отвлекаться, и Эмили была именно той женщиной, которую он хотел видеть в своей постели. И доказать ей, что она тоже его хочет. Ей нужны были смех и приключения, а не серые, скучные дни старой девы.
Лунный свет и запланированное воровство, которое он чуть раньше обговорил с Фергюсоном, наверняка пощекочет ее желания, которые Эмили так пыталась взять под контроль. Сегодня он покажет ей все, что может ей дать.
И если она это примет, он убедится, что свадьба с ней окажется той битвой, в которой он может победить.
* * *
Уоткинс была в комнате Эмили, вязала, как обычно, ожидая ее возвращения. Но постель была не расстелена, а у ночного столика висело темно-синее платье для верховой езды.
– Будете кататься с его светлостью? – спросила Уоткинс, вскакивая, чтобы принять у Эмили шаль.
– Я не знаю, что собираюсь делать. Он сказал, что знаешь ты, что он обсудил это с тобой перед ужином.
– Да, миледи, – раскраснелась Уоткинс. – Надеюсь, вам не будет слишком жарко в бархате, он попросил самое темное из ваших платьев.
Что было совершенно непристойно. Эмили потеребила камею на шее.
– Нет, Уоткинс. Мне стоит отказаться.
Горничная поджала губы, она никогда не была настолько открыта со своей госпожой, как привыкли с Малкольмом шотландские слуги. Эмили никогда не приходило в голову спросить мнение Уоткинс о чем бы то ни было, помимо прически или ридикюля, но замок, вино после ужина и граф, ожидающий ее благосклонности, придали Эмили безрассудства.
– Уоткинс, а как думаешь ты сама?
Уоткинс уронила сапожок для верховой езды, который собиралась убрать.
– Простите, миледи?
– Как мне поступить?
Уоткинс помолчала, подбирая слова.
– Я думаю, что это романтично, миледи. Его светлость кажется хорошим человеком, намного лучше всех других, и вы с ним обручены. Разве не мило сбежать вместе с ним покататься?
В голосе горничной зазвучали мечтательные нотки. Эмили внезапно почувствовала себя жутко неблагодарной. Она не хотела выходить замуж, но у нее все равно оставалось больше свобод, чем большинство других женщин могли бы себе позволить.
Она не могла отдать часть своей свободы другим, реальная жизнь устроена иначе. Однако она могла постараться сделать для других как можно больше.
– Что ж, хорошо. Я поеду.
Уоткинс просияла.
– Вы будете готовы через несколько минут, миледи.
Вышло чуть дольше, но ненамного. Пуговицы на розовом шелке вечернего платья были сложной задачей, но Уоткинс быстро с ними управилась. Она помогла Эмили надеть плотную нижнюю юбку, а затем верхнюю юбку для верховой езды. Эмили наблюдала в зеркале, как Уоткинс застегивает золотые зажимы на камзоле военного покроя, и думала о том, почему одевается для поездки, когда твердо решила не выходить из замка.
Она молчала, когда горничная вынимала жемчужные шпильки из ее прически и быстро заплетала ее волосы в косы. Уоткинс обернула косы вокруг головы Эмили и закрепила их простыми шпильками, затем накрыла темно-синим беретом. Это казалось абсурдом – и все же ей было так любопытно, что там задумал Малкольм, что Эмили не могла отступить, хотя и знала, что разумнее избегать его.
После того как Уоткинс зашнуровала сапожки и подала ей черные кожаные перчатки, Эмили приняла из рук горничной стек.
– Граф оставлял тебе какие-нибудь инструкции, Уоткинс?
Горничная улыбнулась.
– Лорд лишь сказал не медлить, миледи.
Возмутительно. Но их предполагаемая свадьба настроила Уоткинс на то, что все происходящее лишь проявление любви, а не причина для скандала. Возможно, в замке МакКейбов испортились и ее слуги. Эмили оставила служанку прибирать комнату и зашагала по коридору, похлопывая стеком по ноге, к лестнице главного зала. В голове было подозрительно пусто, по крайней мере, ни одна мысль не давала себя поймать и как следует продумать.
Возможно, она знала, что стоит ей только задуматься дольше, чем на секунду, о том, что ее ждало, и она просто побежит. Но побежит ли она прочь от Малкольма? Или к нему, чтобы потребовать то, что он ей предлагал?
Когда она вошла в главный зал, Малкольм поднялся со своего стула на возвышении. Он пошел ей навстречу, и его темный длинный плащ вился за его спиной. Он не переоделся, но темный плащ скрыл камзол, брюки были темными, а черные ботфорты были им под стать.
– Я уж начал думать, что ты не придешь, – сказал он, беря ее под руку.
Она слегка сжала пальцы на его плаще.
– Я сама начала думать, что стоило бы не прийти. Должна признаться, верховая прогулка казалась мне не тем, что ты действительно мне предлагаешь.
Он искренне улыбнулся и повел ее во двор, где их ждали оседланные лошади и зевающий грум.
– Прости за то, что не оправдал твоих порочных желаний, дорогая.
Эмили фыркнула в ответ на наглый комментарий, но тут же выдала себя улыбкой.
– Могу ли я спросить, что ты сегодня для нас приготовил?
Малкольм подсадил ее в седло, вспрыгнул на своего коня и подобрал поводья. Затем отпустил грума, подождал, пока тот завернет за угол замка, отправляясь обратно в конюшни, и только тогда ответил на ее вопрос:
– Я решил показать тебе ту часть поместья, которую ты еще не видела. И познакомить тебя поближе с одной из древнейших традиций Шотландии.
– С какой же?
– С угоном скота, – сказал он со зловещей улыбкой, пришпоривая своего коня.
Когда Эмили удалось наконец выехать вперед, Малкольм уже достиг вершины пологого холма и направил коня в сторону деревни. Эмили помнила из того, что учила о Шотландии, что угон чужого скота десятки лет назад был запрещен англичанами. Малкольм так строго придерживался долга – почему же он до сих пор занимается подобными вещами?
Впрочем, она решила не спрашивать. Вместо этого Эмили сосредоточилась на запретном удовольствии от ночной скачки. Луна была почти полной, Малкольм придержал коня, чтобы скорость позволила им поравняться и вовремя замечать возможные препятствия в бледном свете луны. На небе сияло невероятное множество ярких звезд. Эмили любила Лондон, но сейчас радовалась возможности сбежать от мрачного смога и бесконечного шума.
Она посмотрела на Малкольма. Как вышло, что вчера МакКейб казался ей таким требовательным? Лунный свет серебрился в его глазах, и сейчас он выглядел так, словно мог штурмом взять ворота ада, улыбкой посрамив самого дьявола.
Эмили помотала головой, пытаясь избавиться от наваждения. Мысли, которые к ней пришли, были совершенно непристойны. А ей нужно было сосредоточиться, если она хотела узнать, почему Малкольм собирается сделать нечто настолько несвойственное ему, как ночной грабеж.
– Куда мы направляемся? – спросила она, когда они миновали деревню.
Малкольм поднес палец к губам.
– Тише, – прошептал он. – Вскоре мы будем на вражеской территории. Не рискуй нашими шеями, говори тише.
– Если я пообещаю шептать, ты скажешь мне, куда мы едем?
– Красть овец.
– Зачем нам красть овец? – подозрительно спросила она. – Ты ведь не нуждаешься в деньгах.
Малкольм тихо засмеялся.
– Дело не в деньгах. Лэрды скотов крадут друг у друга из мести, или в качестве предупреждения, или даже просто ради забавы.
– И какую же из этих благородных целей мы преследуем сегодня?
– Месть, конечно же. И, отчасти, забаву.
– Месть за что?
– Кое-кто плохо о тебе отзывался. И я хочу поставить его в известность, что не позволю так говорить о моей жене.
Она нахмурилась.
– Кто мог плохо обо мне отозваться? Я еще не знакома ни с одним из твоих соседей.
Он свернул с дороги на узкую тропинку с кривыми колеями.
– Знакома. Наш добрый друг Фергюсон настаивает на том, что ты гарпия. Не будь он герцогом, я бы убил его за это. Но придется ограничиться кражей овец.
Эмили подавила смешок и понизила голос:
– Если бы я знала, что мы будем грабить Фергюсона, я бы не стала ждать ужина. Могли бы поехать сразу.
– А ты действительно кровожадна, как я погляжу. Хотя и не Борджия. Тебе не хватит тонкости для использования ядов.
– Ну а ты мне кажешься скорее генералом, чем политиком, – заявила она. – Тонкости не хватает не только мне.
Они ехали еще полчаса, время от времени встречая случайных путников, возвращающихся в деревню. Все здоровались с Малкольмом, и все называли его «лэрдом», а не «милордом», – в этом уголке Шотландии старые традиции до сих пор задавали тон. И Малкольм, похоже, знал что-то о каждом из них, словно все они были частью большой семьи, а не просто безликими крестьянами.
Наконец они преодолели низкий холм, и Малкольм остановил коня. За дорогой, по которой они ехали, начиналось пастбище, в центре обглоданное овцами почти до голой земли. Сами овцы сгрудились в центре, низкая каменная ограда не позволяла им разбрестись.
– Будем перепрыгивать? – спросила она.
Малкольм покачал головой.
– Нет, только не на лошади, которой ты не знаешь, и без достаточного света, чтобы видеть, куда ты едешь. Подожди минутку, я сделаю нам проход.
Будь она сильнее, будь она женщиной, которая всеми силами стремится избежать брака, она могла бы оскорбиться на внезапные покровительственные нотки в его голосе. Но азарт от этой эскапады ослабил ее. И тут она поняла его истинные намерения – дело было не в мести, и не в развлечении, и вовсе не в овцах. Он хотел, чтобы она ослабела.
Но сопротивляться приключению, которое словно сошло со страниц ее историй, Эмили не могла.
Малкольм спешился, чтобы сделать проем в ограде. Он работал легко и уверенно, разбирая каменную кладку так, словно каждый день только этим и занимался. Эмили больше нравился спящий в нем гедонист, но она не могла не признать, что и у его обязательности есть привлекательные стороны – смотреть, как движутся его сильные плечи, как напрягаются мускулы под плащом, когда он убирает тяжелые камни, было куда приятнее, чем слышать вздохи какого-нибудь лощеного денди, нюхающего табак.
Закончив с забором, он снова вскочил на коня, жестом пригласив Эмили первой проехать в образовавшийся проход. Она всмотрелась в темное поле. Эмили видела овец в своем семейном имении в Ланкашире, но до сих пор ей ни разу не приходилось как-то управляться со стадом. Кража овец у Фергюсона развлекала ее, но, несмотря на свой энтузиазм, она понимала, что полезной напарницы из нее не выйдет.
– Их никто не охраняет? – спросила она.
– Нет. Овец выпускают на лето, кто-то перегоняет их, когда стаду требуется новое пастбище. Но серьезной опасности для овец у нас тут нет. Волки исчезли с этих земель много веков назад.
– И как далеко нужно их угнать? – Эмили уже представляла себе, как случайно спугнет овец и те посыплются с края ущелья. Она не хотела нечаянно их убивать, даже для того, чтобы отомстить Фергюсону.
Малкольм указал на ограду в дальнем конце пастбища.
– Это граница владений Фергюсона, за ней начинаются наши земли. Если мы перегоним стадо на наше пастбище через тот забор, я с утра отправлю пастуха, который соберет их и уведет к дальней границе нашей земли.
– А Фергюсон не сможет украсть их обратно с такой же легкостью? – спросила она, следуя за ним через пастбище к противоположной ограде.
Малкольм опять спешился и начал разбирать новую секцию забора.
– Ты же видела Фергюсона? В делах он дока, но совершенно не разбирается в овцах. Он не заметит, что они пропали, и потом – он забыл поставить на них клеймо, так что не сможет предъявить свои права на них. Проводи он с овцами хоть половину того времени, что он проводит в гардеробе, Фергюсон был бы богачом.
Она рассмеялась. Фергюсон был сказочно богат, но это богатство пришло к нему после внезапного получения английского наследства, а не от материнских земель в Шотландии.
– Я удивляюсь тому, что ты дружишь с этим франтом.
– Осторожнее, дорогая. Если ты оскорбишь его, я могу украсть что-то и у тебя в качестве мести. – Он отбросил очередной камень в общую кучу и сверкнул злодейской улыбкой. – И начну я, пожалуй, с твоего гардероба. Я сожгу все твои нарядные платья, чтобы чаще видеть тебя одетой так, как сейчас.
Эмили покраснела. Он действительно пытался очаровать ее. И, помоги ей небо, ей это нравилось.
Когда с проходом было покончено, он сел на коня и начал показывать ей, как загонять овец.
– Все будет довольно просто. Новый управляющий Фергюсона должен был перегнать их еще несколько дней назад, травы почти не осталось. Как только первые овцы пройдут за ограду и увидят свежую траву, остальные последуют за ними.
Несмотря на отсутствие опыта, Эмили с жаром взялась за дело. Делать Фергюсону гадость оказалось весьма приятно, хотя Малкольм затеял это лишь для того, чтобы ее соблазнить. Если бы она думала, что потеря овец расстроит Фергюсона – или, что куда важнее, Мадлен, – она испытала бы чувство вины. Но владения Ротвелов богатством на юге могли соперничать со всем мятежным Девонширом – и потеря трех десятков овец их точно не разорит.
С немногочисленными подсказками Малкольма они быстро погнали отару к проему в стене. Это оказалось сложнее, чем он говорил, отчасти потому, что Эмили сидела в седле по-дамски, боком и ярды юбок для верховой езды были довольно тяжелыми. Но было что-то пьянящее в том, чтобы на свободе, под ночным небом заниматься делами, которых не предполагало ее идеальное воспитание.
Когда последняя овца пробралась за ограду, Малкольм начал возвращать камни забора на место. Эмили не требовались часы, чтобы понять, что на перегон отары ушло не более тридцати минут. В замок они вернутся еще до полуночи. И что, он просто пожелает ей спокойной ночи? Или продолжит свою кампанию по взлому ее защиты?
Закончив со второй секцией ограды, он посмотрел на нее с земли.
– Ну что, я оскорбил твои тонкие чувства? Или тебе понравилось?
– Ты прекрасно знаешь, что мне понравилось, – отозвалась она. – Спасибо, Малкольм. Наша единственная ночь оказалась чудесной.
Если она и была разочарована, что они крали овец, вместо того чтобы целоваться, то спрятала это разочарование так хорошо, что сама почти поверила своим словам.
Но Малкольм не закончил.
– У нас еще несколько часов темноты, дорогая. И я собираюсь использовать каждый миг, который ты согласилась со мной провести.
Глава шестнадцатая
Поведение Малкольма сбивало ее с толку. Когда он вежливо повел себя в столовой, она решила, что это еще одна уловка, что истинная его личность ближе к тому диктатору, которым он проявил себя вчера.
Она сознательно не позволяла себе видеть доказательств обратного. Но здесь, в лунном свете, доказательства тянулись вокруг нее на многие лиги. Каждый ухоженный домик арендатора, каждая ограда, за которой явно следили, демонстрировали то, как он заботится о людях, которыми правил и которым служил. Даже Грейвз, при всей его ужасности, был верен, и именно Малкольм сделал его таковым.
В ту ночь Малкольм вел себя с ней как с партнером. Она никогда раньше не была в этой роли. Были дружба и товарищество, а с Музами Мейфэра ее объединяли одни и те же творческие идеалы. Но она никогда не работала с кем-то, кто разделял ее целеустремленность.
Эмили впервые задумалась о том, не упускает ли она в жизни чего-то важного. И о том, было ли одиночество честной ценой за независимость.
Когда они достигли замка, Малкольм спешился первый и подошел, чтобы помочь ей слезть с седла. Он легко снял ее с лошади и опустил на ноги, продолжая крепко обнимать за талию.
– Скажи, чего ты хочешь, Эмили.
Вопрос удивил ее настолько, что она всерьез задумалась над ответом. Она хотела теплоты, и приключений, и смеха, а не безликой безопасности гостиной.
– Я думала, у тебя уже готов план на сегодня?
Это было лучшее, что она могла ответить, намекая на приглашение. Но он оказался либо глуп, либо упрям, потому что не принял ее слов.
– Мои планы – это то, чего хочу я. А чего хочешь ты?
Его руки на ее талии жгли Эмили даже сквозь бархат. Она никогда не думала, что ладони могут быть тяжелыми, но его прикосновение буквально приковало ее к земле. Глаза Малкольма снова приобрели цвет расплавленного серебра, теплого и требовательного в неверном лунном свете. Он выглядел так, словно хотел поцеловать ее.
– Зачем тебе знать, чего я хочу?
Он встряхнул ее, лишь слегка, но достаточно, чтобы Эмили задумалась, почему ее тело так жаждет его прикосновений, ведь он с легкостью может ее сломать.
– Прекрати обращать мои слова против меня. Я хочу тебя. Ты это знаешь. Но еще я хочу узнать, чего хочешь ты сама. Я не согласен на страсть по ночам, которая утром обернется твоей ненавистью.
– Я тебя не ненавижу, – сказала она.
Малкольм слегка улыбнулся.
– Я тоже тебя не ненавижу. Браки переживали и меньшее.
И он поцеловал ее, легчайшим прикосновением губ, так быстро, что Эмили не успела понять, что происходит, а он уже отстранился.
– Итак, если ты меня не ненавидишь, значит ли это, что ты испытываешь ко мне страсть? – спросил он.
Он явно собирался заставить ее признаться в этом вслух. Но Эмили скорее позволила бы ему быть агрессором в соблазнении, лишь бы не чувствовать себя проигравшей. Это было нечестно по отношению к Малкольму, но что в этой жизни честно?
– Твои прикосновения мне не неприятны, – сказала она.
Неуверенный в себе мужчина был бы задет. Но Малкольм лишь нахально ущипнул ее за нос.
– Тебе придется быть более откровенной, дорогая.
Ее лошадь зашагала прочь от дорожки, и Малкольм отпустил Эмили, чтобы поймать поводья. И обернулся, зажав в руке поводья обеих лошадей. Приподняв бровь в молчаливом вопросе, он напомнил ей короля, который прикидывается грумом, – сильного, уверенного, привыкшего повелевать.
Но он не собирался приказывать ей прийти в его объятия – по крайней мере, сегодня. Она должна была сама сделать первый шаг, если хотела этого, если решила довериться ему.
– Ты собрался всю ночь продержать меня здесь, ожидая ответа? – огрызнулась она, не готовая к признанию.
Он дернул головой в сторону замка и конюшен за ним.
– Я должен отвести коней, поскольку грумов я отправил спать. Если ты хочешь меня, подожди в моей комнате. Если нет, спрячься у себя. Мне нужно не более получаса.
– И что, если я не стану тебя ждать? Ты отменишь свадьбу?
Он помрачнел, и под мягкостью слов, которыми он предлагал ей выбор, проступило его истинное лицо, лицо воина.
– Нет.
Это было резко, хрипло и окончательно.
– Я думала, ты ждешь от меня доброй воли.
– В постели – да. Но ты скомпрометирована, и в этом моя вина. К тому времени, как леди Харкасл достигнет Лондона, вся Британия будет знать о твоей испорченной репутации. Общество не примет меня, если я тебя брошу, а если и примет, я сам не смогу с этим жить. Так что пришло время признать, дорогая: ты выйдешь за меня.
Она глубоко вдохнула, ощутив запах вереска и остывающей кожи седел. Ей хотелось сбежать, отказать ему, сохранить все то, за что она так отчаянно боролась.
Но она хотела его. И выдох получился вздохом, когда он закончил свою речь.
– Ты станешь моей женой, – повторил он снова, словно не был уверен, что она поняла. – Выбор лишь в том, каким будет наш брак.
– Ты согласишься жить в разных домах?
Она не думала, что захочет этого, но должна была уточнить. Лошади фыркнули, протестуя, когда его рука сжалась на поводьях.
– В разных странах, если захочешь. Брак может быть комфортным, хотя тебе придется выполнять некоторые функции. И родить мне одного или двоих наследников, конечно. Я заберу их и выращу сам, они не помешают твоей драгоценной переписке.
Удар был сильнее, чем он предполагал. Она слишком осторожно упоминала письма, но его слова о детях удивили ее.
– Ты отнимешь у меня моих детей?
– Наших детей, – поправил он. – И суд передаст мне опеку. Но все не обязательно должно сложиться так. Мы можем жить в одном доме. И я уверен, что удовольствие от этого окажется слаще спокойного сна.
Она рассмеялась в ответ на его игривую улыбку.
– Какое великодушное предложение, милорд.
Малкольм ответил чопорным поклоном.
– Я даю лишь те обещания, которые в силах сдержать.
Эмили помедлила. Дальний уголок ее сердца уже знал, что она пропала. Она не видела ни одного способа вырваться из западни, в которую была поймана, и предпочитала соблазнения грабителя диктатуре тирана.
Он заметил ее промедление и решил воспользоваться преимуществом.
– Ты можешь получить все удовольствия, в которых отказывала себе, Эмили. Тебе не придется запираться с письмами до конца своих дней. Если ты придешь ко мне сегодня, я покажу тебе это. Если не придешь…
Он замолчал. Их взгляды встретились. В его глазах она видела голод и могла лишь гадать, что выдали ему ее глаза.
Он поцеловал ее, внезапно, быстро, не дожидаясь ответа. И она приникла к нему, надеясь, что он примет поцелуй вместо слов, которых она не могла произнести вслух.
Но Малкольм не позволил ей избежать объяснений. Он отстранился, тяжело дыша от усилия.
И когда она попыталась поцеловать его снова, он отступил на шаг.
– Если ты не придешь ко мне сегодня, я попытаюсь снова. Но только если ты меня попросишь. Не испытывай мое терпение, дорогая.
И он повел лошадей прочь, оставив ее стоять на дорожке. Эмили медленно побрела к лестнице. Гравий хрустел под ее ногами, откликаясь эхом его шагам, удалившимся в ночь.
Она знала, что нужно делать. Но как среагирует Малкольм?
* * *
Она шагала по комнате, делая крошечные круги между кроватью и камином. Она привыкла так делать, когда сюжет ее романа упирался в глухую стену. И сейчас чувствовала себя героиней своего же романа, попавшей в одну из ловушек, которые она как автор расставляла персонажам.
Но, если быть честной, Малкольм не был ловушкой. Он был неожиданной развилкой на дороге, которую, как ей казалось, она распланировала до конца своих дней. Неделю назад дорога вела в коттедж в Сассексе, к жизни среди чернильниц и присыпанных песком листов. Сегодня же дорога предложила ей партнера и жизнь, полную поцелуев Малкольма.
Если только ей хватит мужества свернуть.
Но для чего нужно больше мужества? Остаться на пути, который она спланировала для себя вопреки всем законам высшего общества, или отказаться от всего ради новой дороги, той, которой от нее ожидали с самого начала? Она полностью посвятила себя писательству, пожертвовала дружбой ради искусства, комфортом ради угроз испорченной репутации. Был ли Малкольм еще большим риском или трусливым побегом от жизни, которую она строила для себя сама?
Эмили заставила себя снять берет и перчатки и сесть у огня, но не смогла перестать нервно сплетать и переплетать пальцы. Эти вопросы были полезны при сочинении сюжета, но если она начнет размышлять о жизни, основываясь только на логике и структуре идеального романа, она сойдет с ума. Логика советовала бросить его, пока он не причинил ей боль, или, скорее, пока она не навредила ему.
Услышав шаги в коридоре, она забыла, как дышать. Логика буквально кричала ей, что пора бежать, когда повернулась дверная ручка, пыталась заставить ее остановиться, пока не поздно…
Но когда Малкольм вошел в комнату и огляделся, прикипев к ней взглядом, логика замолчала. Эмили смогла лишь сказать:
– Малкольм, я хочу тебя.
И он оказался рядом в мгновение ока. Она не успела даже подняться, он сам подхватил ее с кресла, заключил в объятия и нашел ее губы прежде, чем она сумела вздохнуть. Поцелуй не был вежливым – он был требовательным, голодным, в нем были все те неделикатные ощущения, о которых не пристало думать девицам.
Но она поняла, что не хочет вежливости. Она застонала в его губы и уже ждала, когда он углубит поцелуй, заявляя права на нее. Она обняла его за шею и привлекла ближе. Ладони Малкольма подхватили ее под ягодицы и подняли, наклоняя к себе, лишь носки ее сапог доставали теперь до ковра. Эмили чувствовала его эрекцию, зажатую между их телами, и это должно было ее напугать, но она ощутила лишь дикую гордость. Она была причиной его желания – и с этим мужчиной хотела получить все, что он мог ей дать.
Ее жизнь всегда состояла из слов, но теперь она не успевала облекать ощущения в слова – слова рассыпались и не давались ей. В жарком хаосе их поцелуя Эмили могла лишь отмечать ощущения – такие как легкое покалывание его щетины, когда она погладила его по лицу. И дикий вкус его рта, виски, смешанный с тонким привкусом соли. Низкое рычание, когда она прикусила его губу, и ответные движения его языка, когда поцелуй стал глубоким.
Он вздернул ее юбки для верховой езды, и холодный воздух мазнул по голой коже. Остаток воздуха покинул легкие Эмили, и Малкольм прервал поцелуй, подхватывая ее на руки. Эмили инстинктивно обвила ногами его талию. Бугор на его брюках оказался в опасной близости к ее потайному местечку, и все внимание Эмили сосредоточилось на пульсации между ног.
– Пожалуйста, Малкольм, – прошептала она ему в шею.
Он поднял ее еще выше, привлек ближе и снова поцеловал.
