Текст книги "Дом обезьян"

Автор книги: Сара Груэн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

14

Джон посмотрел на часы. Было около двух часов дня. По его сведениям, именно в этот момент должны начаться завершающие титры «Улицы Сезам», и очень скоро малыш Кэнди окажется в своей кроватке.

Принимая в расчет опасную близость родительского дома, Джон припарковался за милю от цели, но на душе все равно было неспокойно – риск, что его узнают, был слишком велик. Именно чтобы избежать этого, он низко натянул на лоб вязаную шапочку и поднял воротник куртки. Джон побарабанил пальцами по баранке и снова сверился с часами. Он представил себе ребенка Кэнди – малыш в веселенькой пижамке, плотно укрытый стеганым одеялом, лежит и сосет пальчик, а над ним покачиваются игрушечные зверушки и тренькают какое-то подобие колыбельной.

Джон не мог поверить, что пал так низко.

Вообще-то он почувствовал себя униженным еще утром, когда дома прочел статью на первой полосе «Инки». Это был репортаж Кэт, в котором она врала, будто именно она побывала в лаборатории в день взрыва, будто именно она принесла бонобо рюкзачки с подарками. Кэт тщательно выстроила текст, по факту ничто из написанного ею не было ложью, она слишком часто употребляла авторское «мы» и страдательный залог. Репортаж был проиллюстрирован фотографиями Осгуда: Сэм играет на ксилофоне; Мбонго с обиженным видом держит маску гориллы; Бонзи открывает свой рюкзачок; и еще один снимок Бонзи, где она прыгает, чтобы поцеловать стеклянную перегородку. С последнего Джон был аккуратно «изъят». Вообще-то он бы не удивился, если бы на его месте при помощи фотошопа оказалась Кэт Дуглас.

А вот он сидит в машине, одетый, как бандит, и ждет, когда дневная проститутка на полставки уложит ребенка спать и они смогут порезвиться.

Джон не знал, сколько нужно времени, чтобы уложить спать детей, и поэтому подождал еще десять минут, а потом прокрался по переулку к дому Кэнди. На первом этаже было только одно окно, Джон решил, что это и есть окно кухни. Он набрал полную грудь воздуха, оглядел соседние дома и проскользнул за кустами остролиста к дому. Там он подтянулся на подоконнике и заглянул внутрь, чтобы убедиться, что детский стульчик пуст.

Джон прижался носом к стеклу, под ногти ему впивались куски краски, и в этот момент он услышал, как кто-то быстро идет по гравию в его направлении.

– Слезай оттуда, ты… ты… распутник! – произнес дрожащий от возмущения голос. – У меня газовый баллончик!

Джон отпустил подоконник, пролетел, ломая ветки, через куст остролиста и приземлился лицом вниз на гравиевую дорожку.

– Мы все знаем, что творится в этом доме! – кричала женщина. – И мы положим этому конец. Это приличный район!

Джон повернул голову и обнаружил перед собой ортопедические туфли, темные непрозрачные колготки и твидовую юбку ниже колен. И еще увидел баллончик с перцовым газом.

– Не двигайся! – баллончик дико трясся в дрожащей руке, искривленный артритом палец завис над красной кнопкой.

– Пожалуйста! – взмолился Джон, пытаясь восстановить дыхание. – Прошу вас, не делайте этого!

– Да? И почему же? Почему не надо этого делать!

– Потому что вы неправильно его держите. Вы направили его на себя.

Баллончик исчез, и Джон перевернулся на спину, потом сел и смахнул со щеки прилипшие крошки гравия. Его руки были исцарапаны до крови. Он ощупал левое запястье – оно распухло, по всей видимости, это был вывих.

– Джон Тигпен? Это ты?

Джон посмотрел наверх, и ему стало дурно – перед ним стояла миссис Мориарти, его учительница из воскресной школы.

– Господи Иисусе, – Джон уронил голову на израненные руки.

– Как не стыдно, Джон Тигпен, как не стыдно! – возмутилась старенькая учительница. – Что подумают твои родители?

* * *

– Что, черт возьми, с тобой произошло?

Элизабет пренебрежительно оглядела вошедшего в кабинет Джона. Ей пришлось встать, чтобы открыть дверь, и она явно не обрадовалась, увидев его перед собой.

– Ты выглядишь, как какая-то драная кошка, – заметила она, проплывая обратно за стол.

– Лучше не спрашивай, – Джон сел, хотя никто ему этого не предложил.

– Как скажешь, – она с подозрением посмотрела на Джона и уселась в пружинящее кресло. – Что у тебя?

Джон стянул с головы вязаную шапку, разложил ее на коленях и начал выдергивать из нее кусочки мусора со двора Кэнди.

– Я решил взять выходное пособие.

Элизабет остолбенела.

– Что ты решил? – переспросила она, подавшись вперед.

– Выходное пособие. Я беру выходное пособие.

Элизабет прищурилась и впилась в него взглядом.

– Ты что, увольняешься? С ума сошел?

– Выходное пособие, – твердо повторил Джон.

Вопрос терминологии был для него очень важен – ему тридцать шесть, и на пенсию он не собирается.

Элизабет вскинула голову.

– Да ты что? И когда же ты это решил?

– Только что.

– Можно полюбопытствовать почему? – спросила Элизабет.

– Это имеет какое-то значение?

– Да.

Джон посмотрел ей прямо в глаза и почувствовал, как в нем закипает гнев из-за пережитого унижения. Он намеревался прийти к Элизабет, спокойно объявить ей о своем решении и уйти, но вдруг понял, что сорвался на крик.

– Потому что за последние недели меня опрыскивали выделениями скунса, я своими руками собирал в парке собачий кал для чертова анализа ДНК, замерял глубину вонючих сточных канав и вычислял, какой процент от общего дерьма составляют использованные презервативы. Я прятался в подворотнях и списывал номера машин, которые подбирали шлюх на обочине, а сегодня меня чуть не обезвредила из газового баллончика моя бывшая учительница воскресной школы!

Джон грохнул кулаком по столу, особо подчеркивая последний унизительный для него случай.

Элизабет сидела с вытаращенными глазами. Джон ее понимал, он и сам был потрясен собственным поведением. Надо было взять себя в руки, но терять ему было уже нечего.

– Обезьяны – это мое, – Джон стукнул себя в грудь. – Я знаю, сначала ты не хотела меня брать. Но я сделал чертовски хорошую работу – и что заслужил? Это? – он показал исцарапанные в кровь руки. – Ты отняла у меня тему, зарубила будущую серию материалов, а как только поняла, что тут попахивает Пулитцеровской премией, сразу же отдала ее Кэт Дуглас.

Зрачки Элизабет превратились в черные точки, она начала стучать по столу карандашом.

– Кэт Дуглас, бог ты мой! – не унимался Джон. – Ты хоть читала, что она написала в утреннем выпуске? Она же никогда не заходила в помещение к обезьянам. Ее не пустили, потому что она была простужена. Она была в том здании, но и в глаза их не видела. А фотография Исабель Дункан? Да у нее просто нет совести. Надеюсь, ее засудят.

Элизабет молчала.

«Тук-тук-тук», – продолжал стучать карандаш.

Джон сделал вдох и откинулся на спинку стула. Дальше он говорил уже спокойнее.

– У Аманды намечается кое-что в Лос-Анджелесе. Я собираюсь к ней. Черт, ты должна почувствовать облегчение. Теперь у тебя стало меньше на одного человека из тех, от кого надо избавиться. Порадуй руководство.

Элизабет внезапно выпрямилась в кресле и схватила телефонную трубку. Нажала четыре кнопки и немного подождала.

– Да, Элизабет Грир. Пришлите ко мне представителя по кадрам. Сейчас. И коробку для личных вещей. И охрану.

– Я сам могу донести свою коробку, – вставил Джон.

– Да, прямо сейчас, – сказала Элизабет в трубку.

* * *

После того как Джон сообщил обо всем Аманде, последовала такая долгая пауза, что он даже подумал, что их прервали.

– О господи. Ты правда это сделал? – наконец переспросила она.

И только тогда он по-настоящему осознал всю чудовищность совершенного им поступка. Сожалеть было бесполезно – если тебя с эскортом охранников выпроводили из «Инки», можешь быть уверенным, что обратно уже не проскользнуть и шансов упросить взять тебя обратно нет.

Он начал что-то лепетать, пытаясь убедить Аманду (и себя тоже), что все у них будет хорошо. Он может выставить дом на продажу и сразу же приехать в Лос-Анджелес. Выходное пособие составляет всего один месячный оклад, но если они будут экономны, то протянут до того, как он найдет работу, а с работой он тянуть не намерен, готов хоть гамбургерами торговать. Можно взять немного из отложенных на черный день денег. Что бы там ни случилось, все у них будет хорошо. У них всегда все было хорошо, даже в студенческие годы.

Когда разговор закончился, Джон обхватил колени и начал раскачиваться взад-вперед.

Через несколько дней дела пошли на поправку, во всяком случае, Джону так казалось. Голос Аманды по телефону звучал более жизнерадостно, правда, потом до него дошло, что это только игра. Она рассказывала ему смешные истории из студийной жизни (Ха! Ха! Ха!), а спустя какое-то время Джон понимал, что они совсем не смешные. По всей видимости, теперь от актеров требовали, чтобы они постоянно ходили по студии с бутылочками витаминизированных напитков этикеткой от себя. Исследования показали, что теперь, когда технические новинки позволяют записывать сериалы и просматривать их потом, зрители проматывают рекламу, и потому студии должны изобретать способы вставлять рекламные продукты непосредственно в сам фильм. Джон чуть сквозь землю не провалился, когда наконец понял, каким кошмаром это обернулось для Аманды. Они были в разлуке всего несколько недель, а он уже перестал улавливать ее настроение.

Пакуя коробки, Джон обнаружил в шкафу в гостевой комнате отредактированный экземпляр «Рецепта несчастья». Фрэн сложила все странички по номерам, сверху водрузила стопку отказов и скрепила все это крест-накрест резинками. Отказ с написанным по диагонали «НЕТ» лежал сверху. Фрэн решила, что именно это должна увидеть ее дочь, когда в следующий раз откроет шкаф для гостей.

Джон сел по-турецки на пол, стянул с рукописи резинки и начал читать.

Прошел час, а он не двигался с места и только через два с лишним часа перевернул последнюю страницу. Это была хорошая вещь, по-настоящему хорошая, а под определением «хорошая» Джон понимал степень воздействия. Вещь была сильная, ну или по крайней мере откровенная. Аманда включила сюда некоторые моменты из собственной жизни, такие как страсть к кулинарии или рассказ о бедном старом Магнификэте. Она не стала мстить конкретным родственникам, хотя и могла бы дать им кое-какие эпизодические роли. И Джон был ей за это благодарен, но не был уверен, что, имея на руках столь богатый и колоритный материал, сам устоял бы перед подобным искушением. Возможно, она и прошла через это искушение, потому что убила мать еще до формального начала истории, а через пару страниц отправила вслед за ней и отца.

Джон подобрал с пола пачку отказов. Просматривая их, он поражался, какое количество вариантов сказать «нет» выдумали люди. Нет, они не станут утруждать себя чтением, даже первые страницы не просмотрят. Нет, они не заинтересованы в подобном материале. Нет, они не работают с новыми авторами, только по рекомендации.

Нет, нет, нет, нет, нет.

Джон положил отказы на пол. Аманда сказала, что их сто двадцать девять, он не стал пересчитывать, не верить Аманде оснований не было – пачка отказов была толщиной примерно в половину рукописи. Немудрено, что Аманда впала в депрессию.

15

Исабель и та женщина, которая назвалась Розой, стояли за фургоном на улице Аламогордо в Нью-Мексико. Сразу за плохо освещенной парковкой исследовательского центра Фонда Корстона, где Роза исполняла обязанности лаборанта, но на самом деле была агентом одной из групп защиты животных.

Фонд Корстона приобрел шесть новых шимпанзе. Многие, в том числе даже ученые, с трудом отличают шимпанзе от бонобо. Это вселяло в Исабель надежду и отчаяние одновременно. У Фонда была плохая репутация – эта организация нарушала требования Министерства сельского хозяйства США и Национального института здравоохранения по содержанию приматов. За один только прошлый год на них восемь раз подавали в суд за нарушения относительно размеров клеток и основ ухода за обезьянами. А два года назад оштрафовали за то, что три взрослых шимпанзе были оставлены на солнце в непроветриваемых контейнерах, в результате чего животные погибли от теплового удара. Но так как эти шимпанзе были отработанным материалом ВВС США, их гибель не вызвала ни интереса в СМИ, ни гнева общественности. В свое время Бадди, Иван и Дональд были знаменитостями и любимчиками журналистов. Их широченные улыбки (в момент, когда их вытащили из космических капсул) были на обложках журналов всей страны. Чего американская публика не знала, так это того, что на самом деле улыбки были гримасами напуганных до смерти животных. Еще публика не знала, что Бадди, Иван и Дональд появились на свет неестественным путем – их вырезали из утроб убитых матерей. Не знала она и о том, что первые пять лет жизни они провели в центрифугах и декомпрессионных камерах, которые были разработаны для того, чтобы выяснить, как суровые условия космоса действуют на организм человека. Не знала, что шимпанзе использовали в качестве манекенов на краш-тестах. Чтобы разработать ремни безопасности, которые могли бы эффективно защищать космонавтов при возвращении в атмосферу Земли, шимпанзе раз за разом на высокой скорости швыряли об стену. Пока их не бросили умирать на солнце, никто и не подозревал, что они за ненадобностью переданы в аренду в Фонд Корстона. И там, пока космонавтов забрасывали конфетти и серпантином и устраивали парады в их честь, шимпанзе присвоили номера: семнадцать тысяч четыреста восемьдесят девять, семнадцать тысяч четыреста девяносто и семнадцать тысяч четыреста девяносто один, соответственно, инфицировали их гепатитом, рассадили по отдельным клеткам и регулярно проводили биопсию печени. Фердинад Корстон наверняка испытал облегчение, когда волна слухов о супружеских изменах знаменитостей смыла его собственные прегрешения со страниц газет и журналов. Меньше всего Исабель хотелось, чтобы бонобо оказались в центре Фонда Корстона. Но с другой стороны – информация об их местонахождении была первым шагом к их спасению.

Исабель стояла рядом с Розой у заднего откидного борта фургона. Бетонное здание центра было окружено забором из металлической сетки и армированной лентой с колючками. Исабель пыталась представить четыре сотни шимпанзе, которые были заперты внутри этого мрачного здания.

– Не понимаю, как вы это выдерживаете, – сказала она.

– Приходится, – ответила Роза.

Она бросила к ногам Исабель резиновые сапоги, а потом разложила на откидном борту комбинезон, резиновые перчатки и закрывающую все лицо хирургическую маску.

– Если у нас не будет внутри своего человека, мы никогда не узнаем, что там происходит. Они не очень-то афишируют свою деятельность.

– Я знаю.

Исабель вспомнила, как сама пыталась раздобыть информацию о бонобо.

– Это действительно необходимо? – спросила она, разглядывая защитное снаряжение.

– Да. Шимпанзе плюются и кидаются дерьмом. Многие заражены болезнями, которые передаются людям. Малярия, гепатит, ВИЧ. Так что надевайте.

Теперь Исабель уже с ужасом посмотрела в сторону центра. Поведение, которое описала Роза, характерно для обезьян, переживших серьезную психологическую травму.

Роза наблюдала за Исабель, как будто ее оценивая.

– На прошлой неделе через бутылочки с питанием они заразили лейкемией трех детенышей шимпанзе. На остальных испытывали очистители, косметические средства, как вы их называете. Кого-то подсадили на наркотики, кого-то сажают в непроветриваемые запертые комнаты, заполненные вторичным табачным дымом. Одному шимпанзе выбили все зубы, чтобы какой-то дантист мог попрактиковаться на нем в имплантации зубов.

Рука Исабель непроизвольно коснулась еще не зажившей челюсти.

Если Роза и заметила это движение, то ничего не сказала. Она сосредоточенно надевала комбинезон. Пристыженная Исабель молча последовала ее примеру.

Войдя в здание, они включили фонарики. Перед ними тянулся длинный бетонный коридор, к потолку были подвешены ряды клеток без окон. Клетки были размером с небольшой лифт, в каждой сидело по обезьяне. Обезьяны либо сидели на корточках, либо спали на полу из железных прутьев. Ни одеял, ни игрушек у них не было, только миски из нержавеющей стали, которые в определенное время автоматически наполнялись водой. Клетки висели в двух футах от пола и под небольшим углом к стене, возле которой шел сточный желоб. Исабель предположила, что это сделано в целях гигиены – водой из шланга под высоким давлением можно было смыть всю грязь. Хотя сейчас, когда прошло уже несколько часов с тех пор, как последний человек покинул центр, под клетками растеклись лужи мочи и валялись кучки экскрементов. Вонь в коридоре стояла невыносимая.

Большинство шимпанзе тихо сидели по своим клеткам. Только некоторые кидались на металлическую сетку, бешено трясли ее руками и ногами, плевались, плескали в Розу и Исабель водой, мочой и кое-чем похуже. Их злобный визг отражался от бетонных стен, и это только подчеркивало смирение остальных. Большинство тихих сидело, отвернувшись к стене, но те, кто сидел лицом к проходу, смотрели сквозь Розу и Исабель безжизненными глазами. Их тела присутствовали в настоящем, но души умерли. Из их макушек торчали металлические шурупы. У некоторых отсутствовали пальцы на руках и ногах.

Роза проследила за взглядом Исабель.

– Они отгрызают их из-за стресса, – объяснила она.

Когда они свернули за угол, Исабель прислонилась к стене и сделала глубокий вдох.

Она не станет плакать. Не станет. Слезами горю не поможешь.

Роза ждала, но поддержки не предложила. Может, она думала, что Исабель причастна к этому кошмару? Нет, конечно же, нет. Если бы она так считала, она бы не старалась помочь разыскать бонобо.

Исабель наконец удалось взять себя руки, и они пошли дальше. Каким бы абсурдом это ни казалось, но Исабель сперва подумалось, что они идут через прачечную. Но, пройдя мимо нескольких «стиральных машин» очень большого объема с вертикальной загрузкой, она поняла, что за толстыми стеклами круглых иллюминаторов сидят детеныши шимпанзе.

– О нет, только не это, – взмолилась она и опустилась на колени перед одной из «машин».

Исабель прислонилась лбом к стеклу и вцепилась руками в обод иллюминатора. Детеныш шимпанзе никак не отреагировал, его не должны были разлучать с матерью еще как минимум четыре года. Глаза его уже стали стеклянными. Исабель разрыдалась.

– Зачем? – спросила она, обращаясь к Розе. – Зачем?

Роза холодно посмотрела на нее и сказала:

– Уже близко.

Они пошли дальше. Хирургическая маска не позволяла вытереть ни глаза, ни нос, а перчатки были измазаны в экскрементах и слюне, так что Исабель все равно не могла бы этого сделать. Она шла мимо инкубационных камер, и в каждой сидел одинокий инфицированный малыш.

В конце коридора их ждала закрытая дверь. Роза набрала комбинацию цифр на встроенном в стену пульте, прошла вперед и придержала дверь для Исабель.

– Это карантин для новеньких. Эти шестеро – последнее поступление.

Сердце Исабель бешено заколотилось в груди, кровь шумела в ушах. Она прошла в центр помещения, остановилась и, медленно поворачиваясь, по очереди направляла фонарик на каждую обезьяну. Обезьяны сидели на корточках на полу из металлических прутьев и руками прикрывали от света усталые лица. Самка прижала к груди детеныша и повернулась спиной к людям.

– Нет, – упавшим голосом сказала Исабель. – Нет, это Pan troglodytes. Обыкновенные шимпанзе. Бонобо тоньше, у них носы больше приплюснуты и лица черные.

– Ладно, – сказала Роза и повернулась к выходу.

– Подожди… – окликнула ее Исабель. – Если их только привезли, то откуда?

Роза пожала плечами:

– Может, их где-то разводят, мы не знаем. Нет даже уверенности, что их всех привезли из одного места, так что кто-то из них мог жить в доме, как щенок или котенок. Или их использовали для каких-нибудь представлений. Хотя это вряд ли – у всех есть зубы, и самцы не кастрированы.

Исабель переводила взгляд с одной обезьяны на другую. Их растили как людей, а потом, убедившись, что они не забавные волосатые пупсики, избавились? Они разгуливали в розовых пачках или катались на крохотных велосипедах на потеху людям? Или их использовали для разведения, они рожали и рожали, а у них сразу после родов отбирали малышей?

– Мы можем что-нибудь для них сделать? Я хочу сказать… они еще здесь. Я имею в виду – здесь, – Исабель постучала себя по виску. – Это видно по их глазам.

– Нет. Не сегодня, – сказала Роза. – Надеюсь, когда-нибудь это будет возможно, но не сейчас.

Вернувшись на стоянку, они стянули с себя защитную одежду и бросили ее в бак в фургоне. Роза передала Исабель упаковку антибактерицидных салфеток. Конечно, внутри здания они были в перчатках, но Исабель все же сначала использовала по назначению несколько салфеток и только потом решилась протереть глаза.

Роза закрыла бак крышкой и захлопнула двери фургона.

– Я подкину вас до вашей машины, – сказала она.

– Роза?

– Да?

– Я не знала.

Роза бросила на нее уничижительный взгляд.

– Еще бы.

– Я знала в общих чертах, но такое я и представить не могла…

– Ваш научный руководитель… или мне следует называть его «любовник»? Вам не помешало бы поинтересоваться у него, чем он занимался в Рокуэлле.

Исабель удивленно вытаращила глаза, а Роза обошла фургон, села за руль и с силой захлопнула дверцу. Исабель обошла фургон с другой стороны и забралась на пассажирское место. Всю дорогу к взятой напрокат машине Исабель сидела, сгорбившись у дверцы, и молчала.

– Спасибо вам, – поблагодарила Исабель, когда они приехали, и взяла с пола свой нехитрый багаж.

– Угу, – Роза даже не обернулась.

* * *

Дома возле двери в квартиру Исабель ждала норфолкская сосна, а с ней кислица и гинура оранжевая. Все растения были украшены бархатными лентами. Исабель узнала почерк на конверте и не стала его вскрывать.

Сунув дары под руку, она поднялась на лифте на несколько этажей и оставила их у соседских дверей.

Узумбарские фиалки умерли страшной смертью – Исабель не знала, что они «пьют» с поддона, и поливала их сверху, в результате листья и стебли загнили. Исабель решила, что это из-за недостатка воды, и продолжила поливать бедные фиалки – фиалки стали тонкими и коричневыми. Причину Исабель поняла, только когда вытащила из земли в одном горшочке пластиковую карточку с инструкцией по уходу. И вот Исабель (та самая Исабель, которая в детстве выхаживала раздавленных улиток в «госпитале» из обувной коробки с листиками и веточками, ловила и выпускала на свободу пауков, в то время как ее мать с визгом требовала их смерти, и спасала выброшенный после Рождества на обочину молочай) отнесла фиалки к мусоропроводу и выбросила одну за другой. Она ждала глухого удара и только потом бросала следующий горшок. Вернувшись в квартиру, она заперла дверь и заново заколола все шторы на булавки.

Периодически звонил телефон, но она не отвечала. Пришла Селия, но она притворилась, что ее нет дома.

– Исабель, – позвала Селия, тихо постучав в дверь. – Ты дома?

Исабель прижала подушку к груди и не шевелилась.

– Я знаю, что ты дома.

Исабель упорно молчала.

– С тобой все в порядке?

Тишина.

– Пожалуйста, открой дверь. Я за тебя волнуюсь.

Исабель прижала подушку к губам и начала раскачиваться взад-вперед.

– Ладно. Хорошо. Но я вернусь, – смирилась Селия. – Уверена, у тебя там и еды-то нет.

Селия ушла. Исабель, пытаясь успокоиться, начала ходить по квартире. Потом бросилась на кровать, но все кончилось тем, что она начала мутузить подушку. Она сбросила с комода все книги и швырнула чашку об стену. Ручка чашки откололась, это было плохо, совсем плохо, поэтому Исабель столкнула с края комода телевизор. Телевизор с глухим стуком упал на пол, но ничего не взорвалось и не разбилось. Тогда Исабель взяла лэптоп и подняла его над головой. Так, задыхаясь от возбуждения, она простояла несколько секунд, потом опустила лэптоп и прижала его к груди.

Исабель поставила лэптоп на угол кровати, открыла его и села напротив на пол, скрестив ноги. Лэптоп загружался с радостным урчанием. У Исабель непроизвольно дрогнули губы – фоновым рисунком была фотография Бонзи, та, где она катается по лесу в гольфмобиле. Бонзи так и не научилась правильно рулить, лучше у нее получалось кататься задом наперед. Исабель задержала дыхание и, как будто молясь, сложила ладони перед лицом.

Она открыла папку с видео и дважды кликнула на один из файлов.

Перед ней была Исабель, которую она по утрам почему-то все еще ожидала увидеть в зеркале. Исабель из прошлого, с носом с небольшой горбинкой и широкими ноздрями. («Такой нос тебе как раз впору, больше не надо», – так оценил его давнишний ухажер Исабель. Тогда он удивился и даже был немного обижен, что Исабель не восприняла это как комплимент.) Волосы разделены на прямой пробор и убраны за уши. Она отказалась от челки, а потом и от укладки, и в итоге остановилась на стрижке, которая требовала посещения парикмахерской в лучшем случае раз в полгода. Когда они только познакомились, Селия сравнила ее с Дженис из «Электрик Мейхэм». Исабель нашла в себе силы ответить на это слабой улыбкой – ведь Селия не знала, что любое упоминание о маппетах будило в ней воспоминания о временах, когда она дожидалась в подвале ухода «дяденек».

На видео Исабель и Бонзи были на кухне. Селия сняла их исподтишка.

«Хороший напиток. Исабель дай».

– Хочешь пить? – спросила Исабель. – Сок будешь?

Бонзи разжала и сжала кулак перед грудью, а потом почесала подбородок указательным и средним пальцем.

«Молоко, сахар».

– Нет, Бонзи. Я не могу дать тебе молоко с сахаром. И ты об этом знаешь.

Питер тогда объявил, что у Бонзи лишний вес, и ее посадили на диету.

«Дай мне молоко, сахар».

– Не могу. Извини. Меня накажут.

«Хочу молоко, сахар».

– Я не могу, Бонзи. Ты знаешь, что не могу. Вот, попей молока».

«Исабель дать молоко, сахар. Секрет».

Исабель запрокинула голову, расхохоталась и бросила маленький кусочек сахара в молоко Бонзи. Потом посмотрела в камеру и приложила палец к губам. Селия стала соучастницей. Запись оборвалась.

Исабель открыла следующий файл.

Здесь она, смеясь, вела в комнату наблюдений команду из «Прайм-тайм лайв». Она шла по коридору, временами поворачивалась и, улыбаясь в камеру, проходила несколько шагов спиной.

Когда ее видеоверсия поворачивалась кругом, Исабель разглядела ее профиль.

«Хороший был нос, – подумала она. – Не идеальный, но хороший. И зубы тоже».

Она бы никогда не смогла позволить себе такой предмет роскоши, как брекеты, но прикус у нее был отличный, и у зубов была индивидуальность. Волосы были длиной до лопаток, чтобы отрастить такие, она потратила не один год.

«Вырезать».

Следующее видео. Она сидит по-турецки на цементном полу лицом к лицу с Сэмом. Оператор находится за перегородкой из плексигласа, но по видео этого не скажешь. Камера показывает сначала лицо Сэма, потом лицо Исабель.

– Сэм, а теперь я хочу, чтобы ты открыл окно. Ты можешь сделать это для меня? – сладким голосом сказала Исабель, одновременно выражая свою просьбу на языке жестов.

«Сэм хочет Исабель дать хорошее яйцо», – жестами ответил Сэм.

– Но Исабель хочет, чтобы Сэм открыл окно. Пожалуйста. Сейчас.

«Нет. Сэм хочет Исабель дать хорошее яйцо».

– Пожалуйста, открой окно.

«Нет».

Исабель быстро глянула в сторону камеры, было видно, что она с трудом сдерживает улыбку.

– Да, – продолжала стоять на своем Исабель. – Сэм. Пожалуйста, открой окно.

«Ты…»

– Сэм, – перебила его Исабель, – пожалуйста, открой окно.

«Да».

Исабель с облегчением вздохнула, но Сэм так ничего и не сделал. Он с недовольным видом оглядел окружавших его людей, потеребил пальцы на ногах и в конце концов опустил глаза.

– Сэм, пожалуйста, открой окно, – снова попросила Исабель.

«Сэм хочет сок».

– Нет. Исабель хочет, чтобы Сэм открыл окно.

«Нет. Сэм хочет Исабель открыть окно».

На этот раз Исабель не сдержалась и расхохоталась, а Сэм получил и сок, и яблоко. Команда оператора была в восторге от этого диалога, но после их ухода Питер в гневе набросился на Исабель.

– Он всегда открывал это чертово окно, а сегодня, когда к нам приехали из национального телевидения, не может? И ты его за это наградила?

Никогда еще Исабель не видела Питера таким, и это ее поразило.

– Естественно, я его наградила. Он не согласился со мной и отстаивал свою позицию. Если уж на то пошло, это даже больше доказывает понимание и использование речи, чем просто выполнение указаний. Не говоря уже о том, что это явное доказательство того, что Сэм не просто дрессированная обезьяна.

Питер жестко смотрел на Исабель.

– Я обещал им, что мы продемонстрируем выполнение специфических задач.

– А Сэм решил не выполнять их. Он все сделал правильно. На самом деле я считаю, что он был великолепен, и еще я думаю, что нам очень повезло, что все это заснято.

Питер упер руки в бока и так шумно выдохнул, что у него раздулись щеки. Потом он провел рукой по волосам, и лицо его смягчилось.

– Ты права. Извини. Ты права. Я пройдусь немного, ладно? Приведу голову в порядок. Скоро вернусь.

Память Исабель зафиксировала эту вспышку злости. Это был единственный раз, когда он при ней потерял самообладание, но теперь, после намеков Гари и Розы, ей стало интересно, чем именно он занимался в Рокуэлле. У Института изучения приматов была жуткая репутация. Владелец, импозантный мужчина с черной с проседью бородой, славился тем, что усмирял шимпанзе с помощью электрошокера для скота и даже с помощью дробовика. Но многие ведущие приматологи еще выпускниками поработали в его институте, в основном потому, что в стране было крайне мало программ, которые дали бы им доступ к приматам. Большинство из них впоследствии божились, что в ИИП научили их, как делать не надо. Этой же линии всегда придерживался и Питер.

Исабель зашла в Интернет. Его диссертацию она нашла без труда: «Почему обезьяны не обезьяны. Как двигательные образы и рабочая память сдерживает социальное изучение обезьян».

И статью, которая принесла ему известность во всех штатах: «Кооперация или совместные действия. Что стоит за охотой и коалиционным поведением обезьян?»

Никаких сюрпризов она там не обнаружила – когнитивные исследования Питера были главной причиной, почему Ричард Хьюз взял его на работу. И, конечно, ничто не подтверждало замечания Розы.

Исабель позвонила Селии.

– Рада слышать, что ты жива, – сказала Селия. – Ты ела?

– Ты можешь сделать мне одолжение?

– Ты не ответила.

– Селия, прошу тебя.

– Ладно. Что?

– Ты как-то сказала, что Джоэль и Джавад могут получить доступ к личным данным в Сети.

– Да. А ты пришла в ужас, если я правильно помню.

– Да ладно, – Исабель откашлялась. – Ты не могла бы узнать, что они могут накопать о Питере, чем он занимался, когда попал в ИИП?

– Вот так поворот.

– Пожалуйста, Селия.

– Хорошо, – судя по голосу, Селия была в растерянности. – Я перезвоню.