Текст книги "Бухарские палачи"

Автор книги: Садриддин Айни

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)

   – На ржание лошади с криком: «Кто там, кто там?» из прихожей выскочил Ашур. Не дотронулся я еще до ворот – выбежал и хозяин. Он орал: «Что случилось, что за шум?»

   У соседей залаяла собака. Наконец я справился с воротами и вылетел на улицу. При мне не было нагайки, но лошадь мчалась быстро. Кишлачная улица, будь она неладна, как нарочно, оказалась длинной и кривой. Когда я все-таки добрался до ее конца, кишлачный люд высыпал уже из дворов и вопил: «Держи! Держи! Лови вора!» Впереди человек двадцать-тридцать перекрыли палками и рогатинами дорогу, по которой я мог бы удрать. У меня, как на грех, не оказалось ни револьвера, ни сабли, и я хочешь не хочешь повернул обратно. Наяривая вовсю коня, я промчался мимо этой галдящей толпы и устремился в степь. До меня издали донеслось:

   – Это Хайдарча! Я его сегодня видел! – голосил владелец коня.

   Он, действительно, видел меня в этот день в чайхане.

   – Не буду расписывать вам свои злоключения, скажу лишь, что удрал. Выбрался, помнится, на большую дорогу – и в Розмоз. Рассвет застал меня в Розмозе, и решил я наведаться к мяснику Хакиму, царство ему небесное. Тот уже с первыми лучами солнца был на ногах и собирался на базар. Взяв под уздцы коня, он пригласил меня пройти в комнату для гостей.

   – Хорошенько присмотрите за конем! – сказал я мяснику.

   – Не беспокойся!

   Он отвел его в подвал и запер там, а сам отправился на базар. Я же завалился спать.

   Вернувшись с базара, Хаким-мясник разбудил меня. Вечерело, солнце опускалось за горизонт. Мы умылись, поели. Чтобы скоротать время, а заодно и выведать, что могло мне пригодиться, я стал расспрашивать его за чаем о житье-бытье.

   – Хаким-ака, как торговля в этом году? Есть ли прибыль от базара?

   – Слава аллаху, дела идут неплохо, – ответил он сдержанно.

   – Ладите ли с местными властями? – не унимался я.

   – С властями? И да, и нет.

   – Очень занятно! Как это понять – «и да, и нет»?

   – Сунешь им что-нибудь в базарный день – нет в целом тумане человека милее тебя. Ну, а не подкинешь им хоть разок так знаешь что будет? У твоего порога тут как тут четыре истца.

   – Ничего не поделаешь. Так уж повелось, с этим приходится мириться, – заметил я.

   – Мириться-то оно, конечно, да считаться нужно, – ответил Хаким-мясник, – но ведь предел всему есть. А главное доход нужно иметь солидный... Месяца два назад приятель удружил мне по-свойски – доставил парочку жирных телок и пару быков. Я запрятал их в подвале. Каждый базарный день резал по одному и продавал, не забывая оделить и судью, и раиса, и миршаба, и податного, и даже всех их прихлебателей. Судья, мне известно, говядину не уважает, так я для него специально брал у мясника Турсуна баранину и курдючное сало. А в последнюю неделю нет поживы, даже захудалой скотины не удается заполучить. Пришлось по базарной цене закупить барана и корову для убоя. Сами понимаете, какая тут прибыль – едва хватает на семью. Так власти зарятся и на это. Чем же я их ублаготворю? Вот как оборачиваются на деле эти «мириться да считаться»!

   – Ну, а весы? Разве ничего нельзя выжать из них? – поинтересовался я.

   – Не без этого, ясно. Не обманешь – не проживешь, обвесишь – вот и мясо, и масло, но для кого? Для раиса. Весы и гири проверяет он, поэтому все, что удается урвать при взвешивании, идет раису.

   – Да-а-а! Ну, а чем же все это кончилось?

   – Чем кончилось? Распродал я сегодня товар и только уложил в хурджин[14]14
  Хурджин – переметная сума, часто украшенная вышивкой или ковровая.


[Закрыть] весы и гири да вывел из стойла лошадь, чтоб двинуться домой, – останавливает меня посыльный от судьи и объявляет: «Вас вызывает хозяин шариата», судья то есть. Я поспешил к нему, гляжу, а там и миршаб. После обычных приветствий, расспросов о здоровье и прочем судья и говорит:

   – Месяц назад из тумана Ваганзи пропали пара быков и две телки. Следы их протянулись до вашего кишлака и там исчезли. Даю вам недельний^{7} срок – придется разыскать пропажу, а не то подозрение падет на вас.

   – Вот так-то, брат мой Хайдарча. Если не умаслю их за неделю, я пропал, – подытожил Хаким-мясник. – Сегодня же ночью мне позарез нужно отыскать Турды-Волка, пусть «поохотится». Может, притащит какую тварь. А не то – и подумать страшно... Повезет тебе, брат Хайдарча, с добычей – не забудь и ты обо мне. В накладе не останешься, а перепадет и тебе на дорожные расходы.

   Я вышел из дому. Было за полночь. Мне жаль было тревожить измученного базарной сутолокой Хакима, ему еще предстояло отыскать Турды-Волка. Оседлал я коня и снарядился в путь сам.

   – Пора расставаться, братец Хаким, попрощаемся, – сказал я ему и пожелал удачи. Он проводил меня до ворот, и я поехал в сторону Кармина. Я не слезал с коня ночь, весь следующий день и, миновав Сари Пули Эшон, Хомрабат, Чули Малик, к вечеру добрался до Кармина. Спешился у дома барышника Бурхана.

   Обменявшись, как положено, вопросами о здоровье, я вручил ему повод и предупредил: «Эта лошадь не пьет воду ниже Малика и выше Хатырчи».

   – Ясно. Попробует воду в Нурате, – ответствовал он и повел лошадь в конюшню.

   Два дня гостил я у Бурхана и, выручив две тысячи тенег, отправился домой.

   Добирался я, конечно, пешком. Желая сделать приятный подарок Хакиму-мяснику, в кишлаке Урта-Курган я прихватил быка и корову. Чтобы замести следы, я спустился около кишлака Дурдуль к Заравшону, ночью тихонечко пробрался через Бобдуги, Тошработ и Гишти, а на третий день предстал перед Хакимом со своими подарками – целыми и невредимыми.

   Теперь я продолжал свое путешествие с солидным кушем в кармане. Через день я прибыл, наконец, в Нешкух. Мне не терпелось разузнать, что здесь да как, и потому первым делом я заскочил к дружку. Он выложил мне все новости.

   Тут Хайдарча вынужден был прервать повествование – возвратились пустые арбы. Палачи поспешно занялись погрузкой. Покончив с ней, они заторопились на свои места и, заложив под языки еще по порции наса, приготовились дальше слушать Хайдарчу.

Налог за износ кандалов

   (Продолжение главы «Дедушка миршаб»)

   Хайдарча продолжил свою историю.

   –  Стало быть, угнал я коня из кишлака Испани. Наутро бывший его владелец вместе с кишлачным старостой привел односельчан в Пешкух, к судье. Они в один голос показали, что кража – моих рук дело и что коня увел я. Судья, раис, миршаб и податный выделили каждый по своему ведомству людей и послали их ко мне домой. Ну, ясно. Они не только меня или коня, даже наших следов не обнаружили.

   Ну, а так как меня не нашли, расплачиваться за хлопоты и беспокойства того дня пришлось истцу – владельцу коня. Он сунул монеты судье, раису, миршабу и податному, и их подчиненным тоже; устроил в доме судьи угощение для старосты, старейшин и своих свидетелей – односельчан. Короче, обошлось это хозяину в две тысячи тенег.

   Он не был глупцом, понял, что выкинул деньги на ветер и решил замять скандал, прекратить поиски конокрада.

   Не тут-то было. Назавтра судья, раис, миршаб и податный отрядили своего человека в кишлак Испани – за истцом. Тот явился в суд. Судья начал:

   – Лошадь твоя была украдена темной ночью. Как тут опознаешь вора? Может, это кто-то другой, вовсе и не Хайдарча! Ни один смертный не может достоверно утверждать это, слышишь, ни один! Все ведомо лишь всемогущему аллаху, сотворившему восемнадцать тысяч миров! Представь нам список подозрительных лиц, Хайдарча включать не надо! Мы призовем их сюда и снимем допрос. Конокрад и обнаружится.

   – Господа! – взмолился истец, – Недаром в народе говорят: «Подозрение лишает веры». Совесть мне не велит попусту обвинять людей, заведомо лгать – вот, мол, вор. Я не ошибся, я узнал мошенника – это Хайдарча. Защитите ваших подданных, изловите Хайдарчу; уж ему-то известно, где мой конь. Неудастся^{8} найти его у Хайдарчи, я готов заявить: «Конь достался мне нечестным путем – и вот она расплата» и безропотно покорюсь судьбе. Возводить напраслину на честных людей я не могу.

   Уразумев, что владелец лошади не станет винить и предъявлять иск никому, кроме меня, дедушка миршаб разъярился:

   – Кто миршаб этого тумана, ты или я? Кого его величество удостоили таким назначением в Пешкухе? Меня! Я поставлен здесь ловить воров! И карать, как пристало защитнику великого шариата! Мне наплевать – отказываешься ты от своей собственности или не отказываешься! Мой долг – досконально расследовать дело и вывести на чистую воду преступника! У меня есть достоверные сведения, что батрак твой по имени Ашур кое-что знает...

   – Да стану я жертвой за вас, высокочтимый бек, – не сдержался истец. – Не обижайте беднягу Ашура. Он десять лет батрачит у меня и хоть бы семечко дынное без спроса взял. Он и платы-то не осмеливается просить за работу.

   –  Хватит, мы тут разберемся, жулик Ашур или нет, – оборвал миршаб.

   На другой день судья, раис, миршаб и податный вновь послали своих молодцов в кишлак Испани. Они надели на Ашура и еще девять испанийских парней кандалы и цепи и пригнали их в Пешкух.

   Миршаб пытал и допрашивал арестованных. Около здания суда толпились стар и млад – примчались сюда из Испани. Три дня мыкались они и хлопотали, прежде чем им удалось под письменное поручительство избавить парней от истязаний.

   Выручить-то дехкане их выручили, но влетело это им в копеечку: за каждого из парней они выложили по три тысячи тенег. А как же, причитается ведь! Миршабу – налог за износ кандалов, судье – за приложение печати, раису – за беспокойства, а всем остальным, кто участвовал в разбирательстве, —тоже.

   – Ну и ну! – изумился один из палачей.

   – Что это ты удивляешься? Ты что, не видишь, что творится вокруг на наших глазах изо дня в день, – отрезал Курбан-Безумец.

   – В этом вся и штука, – парировал палач. – Никто даже и не удивляется! Хотя такое творится вокруг! Ну да ладно, что попусту говорить. Так, судья содрал налог. За что? За то, что пошевелив пальцами, вынул из кармана печать, обмакнул в чернила и пришлепнул к бумаге; допустим – это мзда за приложение печати. Его прихвостни и псы прочих начальников отправились в кишлак, схватили «виновных» парней и за эти свои «подвиги» получили деньгу; оставим без внимания мелочь: «подвиги» эти невиновным во вред, ну уж ладно, будем считать, что служаки потрудились. Но налог за износ кандалов... о таком я еще не слыхивал!

   – Преступника или того, кому приписывают преступление, ловят и цепляют на него кандалы, колодки, оковы. За каждый день, что узник таскает на себе эту пакость, он платит налог за пользование арестантским инвентарем. Это и есть «налог за износ кандалов». С неба ты, что ли, свалился, неужто только сейчас об этом узнал? – расхохотался Курбан-Безумец.

   – Речь о другом. Как можно драть этакий налог? – разозлился палач. – Разве закованный бедняга блаженствует в кандалах и цепях? За что же налог?

   От души посмеявшись над наивным своим товарищем, Рузи-Помешанный пустился в объяснения:

   – Ты, я вижу, так и не понял главного. Да будет тебе известно: побор за износ кандалов – самый законный и справедливый из всех, которые взимают с заключенных. Носит узник кандалы и колодки? Носит! Стало быть, с каждым днем они стираются, портятся и в конце концов приходят в негодность. Любая вещь портится от употребления, а потому хочешь не хочешь, а плати, коли ты ею пользовался. Этот закон действует по всему белому свету...

   Хайдарча молча пожевывал нас, он не желал вмешиваться в пустые, по его разумению, препирательства Рузи-Помешанного и наивного палача. Хамра-Силач обратился к Хайдарче:

   – А как же все-таки с Ашуром?

   – Жил-был в Бухаре один ткач, его пряжу порвал телок одного старика, а за телковы грехи зарезали в Самарканде у одной старухи козла и отдали его тушу на козлодрание, – ответил присказкой Хайдарча... – Владелец коня выложил за «наиглавнейшего из преступников» Ашура пять тысяч тенег. Правда, мудрые отцы тумана «в целях охраны интересов бая» потребовали от Ашура расписку: «Обязуюсь отработать своему благодетелю долг...»

   – «Я сам до гробовой доски и дети мои до конца дней своих будем служить баю...», если Ашура вынудили дать такой документ, тогда все ясно и понятно, – произнес Рузи-Помешанный.

   – Хорошо, а как же ты, Хайдарча, вышел сухим из воды? – спросил Хамра-Силач.

   – Погоди, – ответил тот, – всему свой черед. Дедушка миршаб привлек по этому делу еще нескольких парней из нашего тумана; продержав их под стражей ночку-другую, выпустил, сами понимаете, за солидный выкуп... Как я вам уже говорил, новости эти выложил мне дружок. Весь день я прятался, а ночью, когда мир, словно суд эмира, черен и темен, и когда невозможно отличить вора от честного человека, я пробрался к дедушке миршабу.

   Дедушка миршаб вскочил от радости, обнял облобызал меня; одним словом, встретил так, как степняки-киргизы встречают паломника, совершившего хадж в Мекку.

   – Добро пожаловать, сынок, – он усадил меня рядышком, пододвинул ко мне поближе блюдо с пловом, который был оставлен на случай, если неожиданно объявится гость, распорядился о чае и заговорил:

   – Ты умело обделал дельце, сынок. Слава аллаху, и мне перепало столько, что я и не ожидал. Да-а! Ведь владелец коня узнал тебя. «Схватите Хайдарчу, – шумел он, – пропажа найдется». Хвала тебе – не попался. А не то я вынужден был бы «послать тебе приглашение» в мой миршабский дом... Увидят тебя здесь, не миновать скандала. Скройся на время.

   – Ладно, смоюсь куда-нибудь, – пообещал я.

   Наевшись плова и напившись чая, я стал прощаться. Миршаб отвалил мне тысячу тенег. И я отправился в Бухару, где проболтался месяц-другой в медресе Кукельташ....

Хозяева шариата

   Снова возвратились арбы принять свой мертвый груз. На этот раз Хамра-Силач поднялся и вместе с другими впрягся в работу: после разговоров и рассказа Хайдарчи у него заметно отлегло от сердца.

   – Братец Хамра, накладывайте на арбу не больше трех, попросил кто-то из арбакешей. – А то наваливали по пять, лошади и выдохлись. Если и сейчас станете валить нам постольку же, они не выдержат и падут на полпути.

   –  По-твоему, мы тут любуйся звездами до утра из-за этих тварей? Видите ли, они притомились! А нам ни сна не положено, ни покоя? – рассердился Хамра-Силач.

   – Помалу будете грузить – обернемся быстро, помногу – ни за что не ручаюсь, может, и вовсе обратно не дотянем, – настаивал арбакеш.

   Хамра-Силач разразился длинной тирадой: – Здесь их еще полтораста. Если грузить на арбу по пяти, мы покончим с делом за шесть концов. Тогда и вы свободны и мы. Если же тянуть волынку, придется вам с десяток раз мотаться туда-сюда. Наступит рассвет, солнце взойдет и опять завертится кутерьма. Как, по-вашему, сможем мы работать, не отдохнувши? Если не мы – кто разделается с толпами, согнанными сюда на убой? Может, твоя мамаша?

   – Да поймите вы, лошади устали, они не выдержат, – зашумели разом возчики, – мы не будем...

   – А ну, хватайте этих незаконнорожденных! – скомандовал Хамра-Силач палачам, – вяжите их. Пусть прибавится еще пяток трупов, сами же мы их потом и вывезем...

   Палачи молниеносно набросились на арбакешей – прислужников смерти, повалили их наземь, накинули на шеи петли.

   Увидев такое, они тут же смирились: – Поступайте, как знаете, – запричитали они наперебой. – Если лошади падут, эмир распорядится выдать других...

   Арбы укатили. Настроение Хамра-Силача было испорчено, и он принялся поносить эмира.

   – Братец Хамра, не берите греха на душу, произнесите-ка «помилуй бог!» Не оскорбляйте его величества. Он не виноват; все беды – от мулл, а они опираются на шариат, – попытался умерить пыл Хамра-Силача Кодир-Козел.

   – «Его величество, его величество»! – с издевкой повторил Хамра-Силач. – А знаешь, чего стоит твой «его величество»? Твой эмир, о котором ты так печешься, – развратник, мерзавец, грабитель, взяточник и злодей! А ты за него вступаешься, обеляешь!

   – И не он один! Чиновники, придворные-лизоблюды, его семейка, эти муллы; ты говорил, что они опираются на шариат, – все они душители, кровопийцы, подлецы. Кто они такие – ты у меня спроси.

   – Клянусь, твоя правда! – поддержал его Курбан-Безумец.

   А Хамра-Силач уже не мог остановиться:

   – Главная забота и обязанность этих эмирских прихвостней в чем? Поставлять его величеству красивых юношей и девушек; они даже кровных своих детей не щадят, их тоже преподносят эмиру. Наравне с награбленным у простого народа имуществом.

   – А главная обязанность хозяев шариата благословлять эти беззакония, основываясь, конечно, на законах шариата, – добавил Рузи-Помешанный.

   – Излюбленное же, основное занятие эмира – сорить деньгами в Ялте и развращать юношей и девушек в Бухаре... – Хамра-Силач запнулся. – Как знать, может, эти мученики, которых мы истребляем как «вероотступников», поднимали голос против эмирских порядков, поборов, налогов?..

   – Взять хотя бы цирюльника Хаджи-Негмата или Абдушукур-бая из Чарджоу, – желая поддержать Хамра-Силача, Хайдарча поспешил привести известный ему случай. – Хаджи-Негмат выдал дочь за сына Абдушукур-бая, они еще с колыбели были сосватаны. Не угодил эмиру – не подсунул ему дочь... А началась эта заваруха, эмир и воспользовался смутой, объявил Хаджи-Негмата и Абдушукур-бая «кафирами»[15]15
  Кафир – немусульманин.


[Закрыть] и казнил их. Не остыли еще их трупы, а дочь Хаджи-Негмата, законная жена сына Абдушукур-бая, была доставлена в гарем и брошена в пылкие объятия эмира

   – А по мне, если эмир и рассчитался с кем-нибудь по справедливости, так это с Хаджи-Негматом, – заявил уверенно Рузи-Помешанный. – Хаджи-Негмат был при эмирском дворе поставщиком смазливого живого товара. Он знал в этом толк и ухитрялся откапывать таких барышень, что пальчики оближешь. Он даже ради этого обосновал в Москве контору, но его управляющего уличили и посадили за решетку. Хаджи-Негмат до того был близок к эмиру, что жертвовал ему собственных жен. Погорел он из-за дочери. Но опять же ничего странного – укротители змей гибнут обычно от укуса змеи, вот и он подох от руки своего властелина

   – Что бы вы мне ни толковали, а эмир не виноват. Если ваша правда, почему же муллы, хозяева шариата, не препятствуют ему? – не сдавался Кодир-Козел,

   – Кто? Муллы, хозяева шариата? – поразился Хайдарча. Оглядев компанию, он предложил:

   –  Расскажу-ка я вам занятную историйку об этих самых служителях аллаха.

   –  Давай, начинай быстрей! – обрадовался Курбан– Безумец, – скоротаем время до возвращения арб.

   – Начинай, начинай, – посыпалось со всех сторон.

(Продолжение главы «Хозяева шариата»)

   – В медресе Кукельташ, – начал Хайдарча новую свою историю, – а оно самое большое в Бухаре, жил один мой приятель по имени Махмуд-Араб. Родом он был из нашего тумана – из Пешкуха, но в Кукельташе обосновался давным-давно, лет тридцать. Как опытный мулла, он получал денежное пособие из эмирской казны. В удальстве, кутежах и скандалах в Бухаре могли соперничать с ним один от силы два человека, а вот в благородстве он не имел себе равных. Убей ты его отца и попроси у него же, Махмуд-Араба, убежища, он спрячет тебя и тайны твоей не выдаст.

   В то самое время, как я чуть не попался в Пешкухе и сбежал в Бухару, и скрывался в келье Махмуд-Араба. Обитал я там месяц или два. Медресе Кукельташ – рай земной. Там есть все, кроме разве змеиной ноги, птичьего молока и души человеческой. Туда приводят самых что ни есть красавчиков и красоток и развлекаются с ними вовсю.

   – Выходит, там все-таки попадается человеческая душа, – вставил словечко Курбан-Безумец.

   – В общем, – продолжал Хайдарча, – в этом медресе можно отыскать, что только пожелаешь: дутар, тамбур[16]16
  Дутар, тамбур – струнные музыкальные инструменты.


[Закрыть], виноградное вино, еврейскую водку, пиво, коньяк, наркотики на выбор – индийский, смешанный с медом, особого состава из сока незрелых головок мака, терьяк... Короче, все, что услаждает жизнь.

   – Как же от такого обилия соблазнов муллы не лишаются рассудка? – не скрыл недоумения Курбан-Безумец.

   – Разве то, что вершат теперь муллы, идет в сравнение с самыми безрассудными поступками, – обратился Рузи-Помешанный к Курбану-Безумцу.

   – Удивляться пока нечему... Самое поразительное не это. Принято считать, что любой из воспитанников Кукельташа становится либо важным муллой, либо святым, либо богатым баем, либо – после кончины – шахидом[17]17
  Шахид – религ.– погибший за веру.


[Закрыть]. И так оно и есть: самые известные муллы, самые влиятельные хозяева шариата – выходцы из Кукельташа.

   – Да, змеиной ноги там не найдешь, что верно, то верно, зато змеи, плодящие змеенышей, там кишмя кишат, – прервал Хайдарчу Рузи-Помешанный.

   – Ни миршаб, ни раис не имели права переступать порог Кукельташа, ну, а там резались в карты, в азартные игры. И все сходило с рук, оставалось безнаказанным.

   – Махмуд-Араб знался с чтецом Корана Абдулла-ходжой. Сын бая, он имел в базарных рядах не одну лавку, а в медресе Кукельташ – собственные кельи. Он еще владел несколькими хорошими домами в квартале Поччохуджа, но жить предпочитал в Кукельташе, так оно было приятнее. За два-три года он спустил в карты, растратил в пьянках-гулянках наличные денежки, а вслед за ними недвижимое имущество. В конце концов он разорился и шатался по улицам, корча из себя юродивого.

   –  Не исключено, что «в честь» его прежнего житья в медресе Кукельташ, его нарекут прорицателем или святым, – заметил Рузи-Помешанный.

   –  Да! Люди к нему и относились, как к святому, подавали ему милостыню, тем он и кормился, – подтвердил Хайдарча. – Когда же ему самому надоело звание юродивого или, как тут выразился Рузи-Помешанный, святого, он удалился в пустыню и стал... имамом мечети.

   – Будем надеяться, что он еще выскочит в важные муллы, не напрасно же он отирался в достославном медресе Кукельташ, – Рузи-Помешанный не лез в карман за словом.

   – Ну, это один-единственный человек, стоит ли из-за такого возводить поклеп на всех мулл, – запротестовал Кодир-Козел.

   – Терпение, соль впереди, – отпарировал Хайдарча. – Как-то, после утреннего намаза во внутреннем дворе Кукельташа разразился скандал. Мулл собралась тьма, кричат, ругаются. Келья Махмуд-Араба, где я жил, была расположена в крытом просторном коридоре. Стараясь не попадаться скандалящей братии на глаза, я затаился в коридоре.

   – Нет! Ни за что! Нельзя прощать такое бесчестье! Выгнать его из медресе! – кричал один.

   – А чем он особенно провинился? Устроил пирушку у себя в келье, подумаешь! Если это считать за грех, скольких придется гнать отсюда! – перечил ему другой.

   – Это не его келья, чужая! – заорал кто-то.

   – Я различил еще один голос: – Он оскверняет медресе! Позор ему!

   – Я не мог разобрать, из-за чего возникла эта перебранка. Махмуд-Араб тоже был в этой клокочущей шумной толпе, и я подумал: «Расспрошу его после, в чем тут дело».

   – Есть тут такой Ибод, чтец Корана, – стал объяснять он мне, вернувшись в келью. – Грубиян и нахал. Многих он задевает и обижает, поэтому недоброжелателей и врагов у него хоть отбавляй.

   – Но у него есть и защитник! Не родственник ли?

   – Нет, – ответил Махмуд-Араб. – За него вступился его наставник Абдурахман Рафтор. А разгадка проста– Кори Ибод единственный его слушатель; не защити он его, тот перестанет брать уроки. Превратится наш Абдурахман Рафтор, как всеми покинутый пророк, в наставника без учеников.

   – Хорошо, – сказал я, – но объясни, почему там кто-то так надрывался «бесстыдство» да «бесчестье»! Что за этим кроется?

   – Ничего из ряда вон выходящего. Подобные вещи творятся в медресе изо дня в день.

   – Что же это наконец?

   Махмуд-Араб только рукой махнул:

   – Кори Ибод привел к себе в келью юнца и продержал несколько дней. Пронюхал об этом один из тех, с кем мальчишка тоже якшался, и гнусно, исподтишка отомстил нашему чтецу Корана – донес на него. Враги Кори Ибода и захотели воспользоваться разоблачением и выставить его вон из медресе.

   –  Настоящие сорви-головы, – вмешался Хамра-Силач, – действуют в подобных случаях, как мужчины, открыто. Как-то один известный бухарский улем[18]18
  Улем – мусульманский богослов и законовед; в Бухарском эмирате относились к господствующему сословию.


[Закрыть] затащил в свою келью хорошенького парнишку из Гиждувана. Так гиждуванские молодцы посчитали удачу богослова позором для себя, взяли да выкрали парня. Почтенный улем и пикнуть не посмел.

   – Возьмите Ака-Махсума, – напомнил Маджид. – Он повздорил однажды с этим же самым ученым богословом. И ведь осрамил его, да еще как! В праздник, при всем честном народе. Улем направлялся в мечеть, весь разодетый, в златотканом халате, на коне, украшенном дорогой сбруей. Ака-Махсум на виду у тысячной толпы схватил улемского коня под уздцы и давай во всеуслышание костить ученейшего из мулл. И ростом мал, и хил Ака-Махсум, а не струхнул.

   – Отвага, она не измеряется ростом да силой! – сказал Хамра-Силач. – Вот и успех любого дела зависит от усердия да старания. Усердный человек, что искра, хоть и мала, а куда ни упадет, все сжигает. А нерасторопный и малодушный – что ком высохшей глины, хоть и велик, а упадет – только пыль от него и остается.

   – Хайдарча, не останавливайся на полдороге! Дальше рассказывай, а мы послушаем о проделках этой трусливой братии, – попросил Рузи-Помешанный.

   – По словам Махмуд-Араба, Кори Ибод сам сглупил. По его словам, он сам, лично, не раз советовал Кори Ибоду держать себя потише и поуважительнее со старшими муллами, но тот пренебрег его советами. И в результате – позор, срам. Вот, к примеру, Муллабозор и Кори Захид, они похлеще грешили, но умели подлаживаться к старшим и потому не слыли «бесстыдными». Даже когда Муллабозор прикончил Кори Захида, муллы не выдали его.

   – Небось, в честь знаменитого Кукельташа Кори Захида причислили к святым мученикам, – добавил Рузи-Помешанный. – Во истину, это достопримечательность медресе: живешь ты там, или сгинешь там – все одно ты в выигрыше. Ведь, убив Кори Захида, сам Муллабозор приобрел славу борца за веру.

   – Не знаю уж, какую славу заслужил в тот раз Муллабозор, но наслышан я, что позже, когда он попался в Пешкухе на убийстве, люди стали почитать его как шахида, – пояснил Хайдарча.

   – Ну и как, выставили Кори Ибода из медресе? – спросил Курбан-Безумец; ему очень хотелось, чтобы Хайдарча возобновил свой рассказ.

   – Если верить Махмуд-Арабу, кукельташские авторитеты плели интриги, придумывали кучу хитростей, чтобы выдворить Кори Ибода, но так ни с чем и остались. «Но уж ругательски ругали они его, срамили-и!» – не раз повторял при этом Махмуд-Араб.

   – Важные муллы, можно сказать, сообща были против одного съемщика чужой хиджры, как же они его не одолели? – заинтересовался я. Махмуд-Араб пояснил:

   – Кори Ибод занимал келью Халимбая, сынка богатея. Ну и гнусный же тип, этот Халимбай! Кори Ибод сводил его с такими же мерзавцами и втерся к нему в доверие. Как муллы ни увещали Халимбая вышвырнуть из кельи «этого проходимца Кори Ибода», он выпроваживал мулл, а Кори Ибода неизменно оставлял у себя. Келья – собственность бая и потому муллы были бессильны.

   – Жалобы мулл подлецу Халимбаю на подлеца Кори Ибода – сплошная глупость. Такая же, как жалоба посредника, сбывающего ворованные товары, миршабу на грабителя, – заметил Курбан-Безумец.

   – Догадайтесь-ка, на что это еще похоже? На дурость прокаженного, когда он с осуждением кивает паршивому на плешивого, – не удержался Рузи-Помешанный.

   – Что напрасно трепать языком? Недаром говорится: «Плешивый дядя слепого», – вставил словечко Маджид.

   – По-моему, «что фасоль, что тыква – один черт», точнее не скажешь, – отрезал Хамра-Силач.

   – А по мне, так, «сгори они все ясным огнем»! – не выдержал вновь Рузи-Помешанный.

   – Ну и дела! – заметил кто-то из палачей. – Выходит: когда трудяга-простолюдин чуточку повысит голос и возразит мулле, все они разом, как вороны, начинают долбить беднягу по башке и кричат, и вопят: «Бей вероотступника!» А между собой муллы и грызутся и поливают друг друга помоями, но никто из них и не пикнет об «измене святому мусульманству», и слова «кафир» не проронит!

   – То скандал между своими, в этом греха нет, – вмешался Кодир-Козел. – Есть изречение мудрых: «Лепешка на лепешку – обиды не будет».

   – Верно, – поддакнул Рузи-Помешанный, – в народе говорят так: «Язык осла понимает осел».

   В это время вернулись арбы.

Мулла—мастак ловить воров

   (Продолжение главы «Хозяева шариата»)

   Сбыв следующую партию трупов, палачи разлеглись на кошме. Никто не подавал голоса – все были измучены. Нарушил давящую, тревожную тишину Кодир-Козел.

   – Допустим, Кори Ибод негодяй. Наверно, это так, коли он разгневал самых уважаемых обитателей медресе. Но ты, Хайдарча, возводишь клевету на всех до одного служителей аллаха.

   У Хайдарчи не было охоты продолжать разговор, он удовольствием бы полежал молча, но спускать Кодиру-Козлу не желал.

   – Эх ты, Кодир-Козел! – Хайдарча приподнялся, сел, заговорил сердито. – Не обольщайся насчет мулл – просчитаешься. Ты ставишь на них ставку, как на перепелов, а они всего лишь перепелки. Мерзавец Кори Ибод, ты сам величал его только что негодяем, стал-таки важным муллой, хозяином шариата. Он взял в свои загребущие лапы имущество, души, честь и совесть простого люда.

   – Может, но мало-помалу исправился, – огрызнулся Кодир-Козел.

   – Ну и ну! Ничего себе исправился! Он только и делал, что гадости и подлости, да правдами и неправдами добивался известности и веса среди хозяев шариата и влиятельных мулл, – возразил с издевкой Хайдарча. – Не веришь, так слушай дальше!

   – Не велика потеря, коли он не будет слушать, мы послушаем, – сказал Хамра-Силач. – Выкладывай, как еще один мерзавец и распутник влез в хозяева шариата и важные муллы?

   – Как? Яснее ясного, что он зря развлекался в благородном медресе Кукельташ, – обронил Рузи-Помешанный.

   – Угадал!.. Он, и правда, достиг положения потому лишь, что когда-то болтался в Кукельташе, – подтвердил Хайдарча и продолжал: – Через пару лет после событий, о которых я вам уже поведал, я опять оказался в Бухаре и, как всегда, нашел пристанище у Махмуд-Араба... Стояло лето, жарища страшная, даже ночью в келье задохнешься.

   На покой мы укладывались на самой высокой крыше медресе. Там было совсем неплохо: до нас долетал свежий, прохладный ветерок из степи, пропитанный ароматом ее трав. Однажды мы заболтались и не заметили, как наступила полночь. Пора спать, решили мы, и стали считать звезды, чтоб поскорее заснуть.

   Заснули мы здорово. Но сладкий и крепкий наш сон нарушили истошные вопли: «Держи его, держи!» Крики раздавались совсем близко.

   С крыши нам было видно, что к месту происшествие валит валом народ, торопятся зеваки – любители поглазеть на что придется. В общем – кругом суматоха и паника.