Текст книги "Соня рапортует"

Автор книги: Рут Вернер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Из всех городов, в которых мне когда-либо пришлось побывать, Харбин тех лет был самый ужасный, Помимо китайцев и японцев, там жили главным образом русские эмигранты. Все они были отмечены печатью Каина. Они никак не могли смириться с тем, что в России произошла Октябрьская революция, и были полностью деморализованы. Многие из них выпрашивали подаяние на уличных перекрестках. Вид этих нищих в китайском городе производил еще более жалкое впечатление, чем в Европе. Лицо города определяли нищие, воры-наркоманы, проститутки. Было опасно ходить вечерами одной по улицам.

Кто-то предложил, чтобы я встретилась с Ли поздно вечером у входа одного отдаленного кладбища. Я отправилась на пустынную окраину города, где лишь изредка можно было увидеть спотыкающегося пьяницу. Страх овладел мной – не столько из-за мертвых, сколько из-за живых. Прошло десять минут, напряжение росло. Дважды ко мне пытались приставать. Я прождала двадцать пять минут. Ли не пришел. На следующий вечер я вновь пришла на кладбище. И снова прождала двадцать минут. Ли не пришел. Расстроенная, я вернулась в Мукден. Эрнст и мой сын как раз ужинали в отеле. Эрнст кормил Мишу с ложки кашей. Я была растрогана, а Эрнст обрадован свиданием со мной. Мое затянувшееся путешествие встревожило его. Когда же я рассказала ему подробно о моей поездке, то лицо его омрачилось и он спросил меня, действительно ли я была на месте встречи и достаточно ли долго там ждала. Неудачи в работе он не переносил.

Необходимо было переждать время, помнится – четырнадцать дней, для проведения резервной встречи. Поначалу поиски квартиры были безуспешными. Раздутый японский чиновничий аппарат конфисковал все свободные квартиры. Свободными остались лишь богатые виллы сбежавших китайских генералов. Чан Кайши никогда не обладал влиянием в Маньчжурии. До японской агрессии в стране правил Чжан Сюэлян, а до него – его отец, генерал Чжан Цзолин.

В конце концов Эрнст нашел комнату у одной немецкой супружеской пары, которая вечно бранилась между собой: материальные дела их шли неважно. Многие предприниматели-европейцы испытывали гнет японской конкуренции.

Для установки передатчика мне необходима была отдельная квартира. Я еще раз осмотрела одну богатую виллу. Она принадлежала родственнику генерала Чжан Сюэляна и была для нас слишком велика. Показывал нам виллу бывший слуга генерала. На участке стоял садовый домик, сложенный из камня. Слуга заулыбался, объяснил, что там жила любовница хозяина-генерала. Подземный ход соединял виллу с домиком. Я спросила, могу ли я осмотреть его. Слуга долго разыскивал нужный ключ; я поднялась вверх по каменным ступенькам и обнаружила за входной дверью три маленькие комнаты, обшитые деревянными панелями. Под домом были расположены кухня, помещение для слуг и выход в подземный коридор. Отопления, ванны и туалета не было, тем не менее дом казался мне подходящим для нашей работы, хотя потолок был низок для устройства антенны.

Слуга сказал, что он должен написать генералу в Пекин. Вскоре пришел ответ. За тридцать марок в месяц я могла располагать этим домиком. Мебель я имела право выбрать на вилле. Там была тахта, предназначенная, видимо, для генеральских визитов к своей любовнице. Теперь эта тахта стала мне кроватью. Для Миши я купила плетеную мебель, приобрели мы и железную печурку. На письменном столе из тикового дерева, как всегда, я поставила фотографию озера.

Было удачно, что помещения слуг располагались под домиком. Я закрывала дверь, и войти ко мне никто не мог. Комнаты находились над подвальным этажом, так что никто не мог заглянуть вовнутрь. На ночь окна изнутри закрывались жалюзи. Туалет, который предназначался для слуг, находился во дворе в пятидесяти метрах от нашего домика и представлял собой деревянную будку сельского типа, без слива воды, в которой не хватало разве что сердца, вырезанного в двери. Я и Миша «купались» в чане, который мы зимой ставили возле железной печурки в моей комнате. Два каменных изваяния зверей украшали входную дверь и, как я надеялась, охраняли меня, когда я в одиночестве работала по ночам. Наш участок отделялся стеной от немецкого клуба, ветви высоких тополей нависали над нашим двором.

Еще до того, как мы нашли квартиру, у нас с Эрнстом вышла размолвка. Он полагал, что я поселюсь в доме вместе с ним, и был уязвлен, когда я отказалась, не понимая того, что он мне не менее дорог, чем я ему. Мы хорошо понимали друг друга, однако он принадлежал к тем людям, которым во всем надо подчиняться. Когда дело касалось работы, я с этим соглашалась, хотя он был безжалостен по отношению к себе и слишком много требовал от других, в том числе от меня – больше, чем я могла выдержать. И во многих личных вопросах я также ориентировалась на него, однако оставалась самостоятельной личностью, которая не может жить в атмосфере, определяемой исключительно партнером. Эрнсту нужна была простая хорошая женщина, которая бы следовала за ним во всем и жила с ним одной жизнью. Изменить его натуру было почти невозможно. Бороться за это в тех условиях я не хотела.

До того как был установлен передатчик, я встретилась с сотрудником одной советской организации. Он был небольшого роста и горбат, с прической ежиком. Я передала ему зашифрованную информацию и получила зашифрованный ответ. Это был тот товарищ, которого до моего отъезда в Центре расспрашивали, есть ли в Мукдене синолог по имени Фукс.

В то время наш шифр отличался от системы, которую Описывает Макс Кристиан Клаузен в книге «Доктор Зорге радирует из Токио».

В качестве второго ряда складываемых цифр мы использовали фразы из одной книги, буквы которой мы переводили в цифры в заранее обусловленном порядке. Итак, я должна была в качестве «информации № 1» сообщить советскому товарищу о неудаче с организацией встречи с Ли. Центр выразил недовольство. По его мнению, это было наше первое самостоятельное задание, и мы его не выполнили. Как только мы въехали в квартиру и прибыло кресло с трансформатором, мы собрали передатчик. Собирал его, собственно, Эрнст, который умел это девать значительно лучше меня. Мы использовали тот же тип передатчика, что и Макс. Его можно было собрать из частей приемника, правда наиболее важных. Насколько я помню, это был передатчик марки «Хартлей» с тремя шкалами переключений. Однако мы не отказались от переключателя постоянного тока, как это сделал три года спустя Макс, хотя он нам и создавал немало трудностей, в особенности приданный к нему трансформатор.

Передатчик, которым мы пользовались в Мукдене, был громоздким. Возможно, что в то время Макс собрал его более компактно. Нечего было и думать о том, чтобы каждой раз его заново разбирать.

Кроме выпрямителя и больших радиоламп, мы использовали толстую медную трубу, которую согнули вокруг пивной бутылки.

В то время одни катушки занимали больше места, чем весь передатчик десять лет спустя. Я использовала 2 линейки: одну (нижнюю) из бронзы с китайскими иероглифами и верхнюю деревянную с катушкой из-под ниток. В отверстие катушки был ввернут винт, и она служила ключом. При работе ключом винт касался бронзовой линейки. Один провод присоединялся к ключу, а другой – к бронзовой линейке. Каждые две-три минуты ключ к шифру менялся. Вырезанная на металлической линейке китайская надпись гласила: «Кто познает мудрость понятий «смысл» и «жизнь» во всей их глубине – проживет пятьсот лет».

Большой письменный стол, который я перенесла в наш дом из виллы, был очень тяжелый. Из Шанхая я привезла с собой старый сундук. По своим размерам он помещался под столом. В этом сундуке мы поместили передатчик и выпрямитель, а на крышку положили доску, на которой зимой лежали старые зимние вещи, а летом – летние. Сундук был большой и тяжелый, так что положенный в него дополнительный груз не бросался в глаза. Он был окован металлическими обручами и имел надежный замок. В моей маленькой квартире сундук – принадлежность каждой семьи – не привлекал внимания. При основательном обыске передатчик, конечно, обнаружили бы. Но мы надеялись, что этих мер достаточно, чтобы обезопасить себя от царившей тогда в Мукдене шпионской слежки за квартирами европейцев. Учитывая размеры и вес установки, лучше спрятать мы не могли.

В Шанхае мы купили американский учебник для специалистов и любителей радио. Эрнст изучал его денно и нощно. Поскольку он, однако, почти не знал английского языка, я должна была переводить. Технические термины я зачастую не могла ни перевести, ни объяснить. В этом случае он выходил из себя, но в конце концов он одолел всю книгу. Думается, что он ее выучил почти наизусть.

В Мукдене из нашей квартиры я радировала дважды в неделю. Информацию я передавала не каждый раз, но должна была выходить в эфир в случае передачи для нас сообщений из Центра. Если возникали помехи, то в следующую ночь я снова пыталась установить связь.

Хотя впоследствии я и сама, без посторонней помощи, успешно собирала передатчики, я никогда не была таким специалистом в этой области, как Эрнст. В то же время работа по азбуке Морзе у меня шла лучше.

Впоследствии я узнала, что вела передачу в хорошем темпе и безошибочно. Ночами, когда все шло гладко, работа доставляла мне радость. Однако с нашим слабым передатчиком такое случалось редко. Сколько раз я прерывала передачу, чтобы спросить: «Ты меня хорошо слышишь?», и сколь часто ответ был отрицательным, и мне приходилось все повторять. Зачастую и передачу нашего партнера из Владивостока перебивали на нашем обычном приемнике другие станции, и их невозможно было понять. Все это приводило к тому, что даже при передаче небольших телеграмм ночная работа затягивалась на многие часы и превращалась в мучение, причем особенно трудно было принимать информацию, поскольку это требовало максимальной концентрации. Возникала своеобразная ситуация: безобидное слушание требовало большей затраты нервной энергии, чем сопряженные с опасностью передачи информации в эфир. Я восхищалась Максом Кристианом Клаузеном, который передавал до пятисот групп в час на бо́льшие, чем мы, расстояния. Передача пятисот групп затягивалась у меня до полуночи из-за частых повторов. Подчас две ночи подряд я билась над приемом информации. После этого в три или четыре часа утра начиналась дешифровка – долго хранить зашифрованную записку было запрещено. А в семь утра начинались обычные домашние заботы – меня будил Миша. Информация, которую мы принимали или передавали, занимала от шестидесяти до пятисот групп, в каждой из которых было пять цифр. Более обширная информация встречалась редко. Мы работали в различное время, но всегда ночью. Передачи велись лишь на двух волнах, поскольку наша антенна была рассчитана на определенный диапазон. Это была так называемая «лисья антенна». При работе два, а в случае повторов три-четыре раза в неделю возникала большая опасность того, что противник нас запеленгует. Просто чудо, что передатчик не был обнаружен. Мне некогда было каждый раз переживать опасную ситуацию, в которой я находилась, – больше забот доставляли помехи в работе. Если работа шла гладко, настроение у меня было хорошее. Мой дом с закрытыми окнами походил на крепость. Свет в комнатах был затемнен, лишь узкая его полоса, достаточная для чтения и письма, падала на стол – все остальное погружалось в тьму. В соседней комнате крепко спал Миша. Город спал, и лишь я бодрствовала и посылала в эфир сообщения партизан, а во Владивостоке их принимал красноармеец.

Часто бывали и такие ночи, когда я проклинала печь и царящий в комнате холод. Я сидела за столом в тренировочном костюме, закутанная в одеяло и в перчатках, срезанных на концах пальцев, передавала в эфир сообщения по азбуке Морзе. Над домом пролетали самолеты. Когда-то они меня засекут? Какое-то мгновение я надеялась, что партнер не выйдет на связь – так хотелось забраться в теплую постель. Но ведь все равно в следующую ночь все должно повториться.

Вторая встреча с Ли также не состоялась – я прождала его напрасно. В третий раз, насколько я помню, вместо меня поехал Эрнст, и тоже напрасно. Впоследствии Центр или мы через одного партизана узнали, что Ли испугался задания, которое ему было поручено. Поскольку он должен был возглавить уже существующую группу, вся группа оказалась для нас потерянной. Хорошо еще, что он никого не выдал. Как бы он себя повел в случае ареста? Центр рекомендовал нам Ли как особенно ценного сотрудника. Разумеется, у Центра были на то основания. Трудно в нашем деле абсолютно правильно оценить человека, в особенности если он только начинает работу. Надежность проверяется только в условиях опасности, и даже надежный товарищ может измениться после нескольких лет работы. Разумеется, нужно доверять сотрудникам, в противном случае невозможно работать, но необходимо не поверхностно, а основательно знать, чем они дышат. Следует поддерживать с ними, если это возможно, постоянные контакты, в том числе и личные. Для сотрудников, работающих в опасной и изолированной обстановке, какой бы закалкой они ни обладали, важной является моральная поддержка товарищей.

Ни в коем случае нельзя отступать от принципов уважения его работы, признания его заслуг, понимания его личных проблем. И еще одно соображение. Как много лишнего знал Ли о своих товарищах, с которыми он вместе учился! Подлинные имена, провинции, откуда они родом, их семейное положение, место будущей работы. Самое надежное средство против предательства – максимально сократить круг лиц, пользующихся информацией.

Конечно, это банальная истина, однако конкретные примеры наиболее действенны и подтверждают основные принципы. Похоже, что наши партизаны сконцентрировали свои действия на принадлежащих японцам железнодорожных линиях на территории Маньчжурии. Они действовали успешно и неоднократно разрушали железнодорожную сеть, блокируя транспортные перевозки, пускали под откос главным образом военные составы; партизанские группы множились, пополнялись новыми бойцами, росла их боевая мощь. Их деятельность доставляла японцам, как свидетельствовала пресса, много забот. Японцы усиливали репрессии. Мы сообщали Центру о планах боевых групп и результатах их работы, передавали отчеты о фактическом положении дел и настроениях, информировали о новых интересных личностях в партизанском движении.

Наши партизанские группы не являлись, собственно, постоянными соединениями. Рабочие, крестьяне или служащие – члены этих групп вели обычную жизнь, собираясь лишь на несколько часов или дней вместе для военной подготовки или организованной антияпонской борьбы. Но и в этом случае собиралась не вся группа, подлинная сила которой была известна только командиру. Эти форма партизанской деятельности была в то время очень распространенной.

Наряду с руководством деятельностью групп, одна из главных наших задач заключалась в снабжении их необходимой взрывчаткой. Эрнст и я обходили в Мукдене аптеки и магазины и покупали различные химические вещества, каждое из которых само по себе не представляло опасности, а в соединении образовывало взрывчатое вещество.

Особенно мне запомнилось, как мы покупали аммониумнитрат. Как и зачастую раньше, мы спросили о нем в одном из магазинов. Эрнст не говорил по-китайски, поэтому я пошла с ним, взяв с собой Мишу, чтобы придать всему возможно более безобидный характер. Аммониумнитрат в продаже был. Я заколебалась, брать мне килограмм или больше. В конце концов речь шла о препарате, который в больших количествах употребляется в сельском хозяйстве. Я попросила десять фунтов. Торговец понял меня неправильно и принес центнер. Довольные мы отвезли покупку домой на подводе.

Если я не ошибаюсь, то одного килограмма аммониумнитрата с добавлением двадцати процентов сахара, алюминиевого порошка или перманганата достаточно, чтобы заложить его под рельсы как взрывчатку. Возможно, что эти препараты служили добавлением к другим взрывчатым веществам, которые также было несложно купить. Мы раздобывали также серу, соляную кислоту и другие химикалии. Приготовлением взрывчатки и ее упаковкой занимались партизаны. Требовалась большая предосторожность, чтобы передать химикалии партизанам. Еще сложнее была их транспортировка.

Наиболее близким и важным для нас сотрудником являлся Фэн. Как и многие выходцы из Северного Китая, он был высокого роста и крепкого телосложения, отличался чувством собственного достоинства. Он запомнился мне как спокойный, серьезный и дружески расположенный к нам человек. Серьезность сочеталась в нем с сердечностью и уважительным отношением к нам. Я встретила Фэна в Мукдене или Андонге – большом городе неподалеку от границы с Кореей, где он жил с женой и двумя маленькими детьми. Он всегда носил китайское платье. Пожалуй, кроме шляпы, на нем ничего европейского не было. Самая большая трудность для меня была в том, что как Фэн, так и другие товарищи, с которыми мы имели дело, говорили только по-китайски. В последние годы в Шанхае я перестала заниматься китайским языком и многое позабыла. Чтение и письмо мне давались с трудом. Не могла я и говорить по-китайски. Как тут было руководить партизанами и передавать их сообщения?

Я должна была как можно быстрее выучить слова и выражения. Чтобы иметь возможность договориться с китайскими товарищами, я передавала им тетрадь со словами, которые понимала, и в своих информациях они могли пользоваться только этими словами. Пользуясь моим скудным словарным запасом, я вынуждена была формулировать для них указания Центра или Эрнста. Разумеется, это заставляло меня всерьез взяться за изучение языка. При каждой встрече с товарищами они получали от меня записку со словами, которые я заучила.

Из письма родителям от 28 сентября 1934 года:

«Я ежедневно занимаюсь китайским языком и соревнуюсь с одним парнем в быстроте написания иероглифов. Каждый день после обеда он посещает школу. Это симпатичный, интеллигентный парень, с которым я охотно провожу время и немного его подкармливаю. За это он превосходно готовит нам различные блюда. Чем больше изучаешь язык, тем больше радости от этого испытываешь. Сейчас я уже могу написать и прочитать шестьсот иероглифов. Произнести же могу еще больше. Те, кто знает больше двух тысяч иероглифов, слывут синологами и немного чокнутыми. Окружающие полагают, что я уже подошла к этой черте».

Как и большинство китайцев, мой учитель в Мукдене ненавидел японских захватчиков. Когда он меня лучше узнал, то признался, что только бедность семьи заставила его давать мне уроки, так как на конверте моей фирмы стояло «Маньчжоу-Го». Это название дали стране японцы, и все китайцы его ненавидят. Далее он сказал, что чувствует мое хорошее, теплое отношение к Китаю, но с таким фирменным конвертом я никогда не приобрету друзей среди китайцев. Я ответила ему, что меня также нужда заставила употреблять название «Маньчжоу-Го», поскольку покупатели моих книг – японцы. Когда весной 1939 года я уезжала из Китая, я могла прочесть и написать примерно тысячу слов, произнести же еще больше. Миша, у которого было много китайских друзей, владел всеми словами, имеющимися в лексиконе четырехлетнего ребенка.

Китайский язык основан не на алфавите, а на иероглифах. Очень затруднительным, почти не поддающимся для изучения является для европейца то, что различные иероглифы произносятся одинаково, только лишь с разной интонацией.

Чтобы избежать недопонимания, мы вынуждены были вопреки общепринятым нормам работы в условиях подполья переносить информацию на бумагу и передавать ее в таком виде товарищам. Полиция японских оккупационных войск часто обыскивала китайцев, но другой возможности для нас в то время не существовало. Каждый раз я радовалась, когда на наших встречах появлялся Фэн. Мы встречались на какой-либо улице. С ним и другими я могла обменяться лишь парой слов. Мы почти ничего не знали друг о друге. И поэтому постороннему человеку трудно понять, что нас связывало. Мы работали в условиях одинаковой опасности и во имя общего дела. Однако для китайцев опасность была большей, чем для нас. Как-то раз после встречи с Фэном полицейские блокировали улицу. Все китайцы должны были стоять на месте с поднятыми руками. Наши взоры встретились, и я особенно остро почувствовала не только грозящую ему опасность, но и унизительный характер подобного обращения.

Полицейские не нашли записку – они искали оружие. Если бы они ее нашли, то сразу бы обнаружили, что написана она не китайцем. В тот день Фэн забрал из моей квартиры центнер аммониумнитрата. С той поры он знал мой адрес.

Встреча с другим руководителем группы состоялась в Гирине, расположенном в пятистах километрах от Мукдена. Уверена, что это предложение исходило от китайских партизан. Могу лишь сказать, что проклятое мною кладбище в Харбине могло показаться идеальным вариантом по сравнению с условиями этой встречи. Гирин – железнодорожная станция, не очень оживленная. Кроме меня, с поезда не сошел ни один иностранец. Как и было договорено, я молча последовала за ожидавшим меня китайским товарищем. Он нанял рикшу, я последовала его примеру. Обе коляски примерно сорок минут катились по ухабистой песчаной дороге. Тучи пыли обволакивали нас, но не могли, к сожалению, спрятать нас от чужих взглядов. Судя по всему, здесь уже много лет не проезжало ни одного европейца, не говоря уже о европейской женщине. Все головы поворачивались в нашу сторону. Наконец мы остановились перед бедной лачугой. Вокруг нас столпились люди, их удивлению не было предела. Принесли чай, который нам подала жена партизана. Надо было проявить немало изворотливости, чтобы в этих условиях передать ее супругу взрывчатку. Партизан был смелым и надежным товарищем, но ничего не понимал в деле организации нелегальных встреч.

Как и в Шанхае, в Мукдене я жила обычной жизнью рядового обывателя. Весной 1934 года фашизм еще не проник глубоко в жизнь немецкой колонии, хотя уже появились первые беженцы из Германии, бежавшие от расовых преследований. В глазах японцев никак не вызывали подозрения лица, поддерживающие отношения с консульством и немецкой общиной. Именно так я и поступала. Я приглашалась на прием к германскому консулу и имела возможность посещать немецкий клуб. Среди близких знакомых я выискивала людей, которые не благоволили к нацистам и проявляли интерес к Китаю. Само собой разумеется, что мой статус подруги представителя фирмы по сбыту пишущих машин не шел ни в какое сравнение с теми временами, когда в Шанхае я была женой пользующегося уважением архитектора управления английского сеттльмента.

Из письма родителям, весна 1934 года

«Повсюду меня принимают очень сердечно, в частности в немецком клубе и других местах. Я часто провожу время с доктором Фуксом, с которым мы познакомились еще три года тому назад в Паитайхо и который нам тогда очень понравился. Он преподает здесь в японской школе и во время каникул совершает чудесные путешествия. Он говорит на двенадцати языках, это спокойный, выдержанный человек, 30 лет от роду, всегда готовый рассказать о чем-либо новом и интересном…

…Я часто встречаю одного бельгийского архитектора, недавно приехавшего в Мукден из Женевы. До этого он долго жил в Париже и восемь лет в Лондоне. По стилю жизни и образу мыслей он близок к нам и представляет собой отрадное явление на местном фоне. В этой же компании один милый, картинно красивый японец (Мацумото), друг Бернштейна, которого я знаю еще по Шанхаю и который теперь работает здесь. Здесь есть и новый врач. Писала ли я уже о нем (пожилой еврей – эмигрант из Германии)? С архитектором я играю в теннис и танцую. С Фуксом мы едим китайские блюда и совершаем совместные вылазки за город. С Мацумото я хожу в кино. Врач со своей супругой бывают у меня в гостях. Для всех самое большое удовольствие – это бывать у меня, поскольку я живу в милом смешном домике, располагаю чудесным набором грампластинок и хорошим молодым поваром. Мое счастье, что женское общество я вкушаю, так сказать, в суммарном виде, то есть за чаепитием или в клубе, где я скромно и терпеливо улыбаюсь два часа кряду, которые на это отводятся».

Я бы с удовольствием отказалась от общества жен моих знакомых, а вот Изы и Агнес мне не хватало.

Имя бельгийского архитектора я забыла, называла его Шлипсом и проявляла к нему интерес, поскольку у меня складывалось впечатление, что по своим политическим взглядам он близок к нам. Я бы с удовольствием привлекла его к нашей работе, хотя бы на второстепенных ролях. Однако настораживало его прошлое и пребывание в Мукдене в течение многих месяцев без какого-либо определенного занятия.

Другу Бернштейна Мацумото мы не доверяли еще в Шанхае. В Мукдене я была уверена в том, что он занимался не только продажей пленки фирмы «Уфо». Его пребывание здесь было для меня еще более опасным, чем в Шанхае. Когда он как-то неожиданно меня посетил, я была одета в ишан, подаренный мне мадам Сунь Ятсен. Он сказал, что ишан так мне идет, что он хотел бы просить разрешения сфотографировать меня в этом платье. В любом случае у Бернштейна были фотографии, на которых мы были изображены вместе, к тому же Мацумото, видимо, не составляло труда сфотографировать меня без моего ведома.

Я приняла Мацумото дружески. Любая попытка избежать его общества или сдержанность в поведении могли вызвать у него подозрение. Я воспринимала ситуацию как необходимую тренировку: быть в его присутствии настороже, но так, чтобы он этого не заметил. Для такой манеры поведения я внутренне была подготовлена.

Само собой разумеется, что мои письма домой были значительно более осторожными, чем в шанхайский период. В одном из писем я как-то заметила: «Сейчас много работы по учету поступающих перечислений». Все это было выдумкой. Я продавала немного книг, но, чтобы успокоить родителей, напуганных моим разрывом с Рольфом, надо было демонстрировать деловую активность. О положении в Маньчжурии я писала отцу:

20 июля 1934 года

«Страна в высшей степени интересная. Японцы осуществляют большую программу строительства. В Мукдене возникают новые кварталы. В центральной части города строятся гигантские правительственные здания. Авиационные и вновь проложенные железнодорожные линии пересекают всю Маньчжоу-Го. Японские товары заполоняют города и деревни. Европейские фирмы не выдерживают их конкуренции. 60 процентов владельцев европейских магазинов потерпели в последние два года банкротство. Часть территории Маньчжоу-Го была затоплена наводнением, а другая – поражена засухой. В результате народ голодает. За последний месяц только в одной из провинций Маньчжоу-Го было зарегистрировано 650 нападений бандитов или антияпонских групп».

В горах Маньчжурии всегда водились банды, совершавшие нападения на богатые деревни. С ростом партизанского движения – японцы называли партизан бандитами – стало трудно приводить статистику этих нападений.

Разумеется, я изучала и более отдаленные от Мукдена районы.

«В конце недели мы совершили чудесную вылазку с племянницей консула и доктором Фуксом. Затратив два часа на поездку в поезде, можно попасть в необыкновенно красивые места, о которых никто в Мукдене и не догадывается. Пейзаж с глубокой голубой рекой, скалистыми, покрытыми зеленью горами, внезапно возникающими перед взором долинами, реликтовыми деревьями и маленькими чистыми деревушками – все это выглядит очень красиво! К тому же японская пища, купание и крепкий сон».

В другом письме я жаловалась на «тупых людей, поглощающую меня работу и провинциальную атмосферу Мукдена».

Ни разу я не упомянула о существовании Эрнста, с которым всегда была вместе.

Два или три раза я ездила с книгами в Фушун – индустриальный центр Маньчжурии, где добывались уголь и нефть. Там я поначалу осваивалась, посещала ответственных руководителей промышленности, продавала им некоторые книги, фотографировала природу и людей.

Я не стремилась использовать в работе моих наиболее интересных покупателей в Мукдене и в Маньчжурии. Лишь от случая к случаю я посещала чиновников, военных или представителей промышленных кругов. Перед нами не ставилась задача устанавливать также контакты с японцами. Со своей стороны ни Эрнст, ни я не высказывали таких предложений Центру. Тем не менее время от времени возникала возможность получить доступ к таким введениям, о которых мы давали информацию в Центр. Во время одной поездки за город мы повстречались и побеседовали с китайскими солдатами, находящимися на службе у японцев. Под впечатлением этой встречи я написала большое письмо своей семье, которое сохранилось по сей день.

«Мы оказались в Маньчжурии вблизи Мукдена. Шел дождь, и мы зашли в маленькую лавку на краю деревни. В деревне около двадцати домов. В лавке торгуют сигаретами, соевыми конфетами и жестяными канистрами. В глубине комнаты, на большой супружеское кровати, сидят три солдата. Один из них играет на скрипке. Облокотившись на прилавок, стоит старый хозяин, два низкорослых парня расположились на полу.

Иностранцы столь редкие здесь гости, что нас приглашают присесть на кровать. Солдаты – китайцы, находящиеся на службе Маньчжоу-Го. «Ты русская или англичанка?» – спрашивают они. Отвечаю: «Я немка».

Каждый из трех присутствующих комментирует мои слова. «Немцы – люди умные. У немцев самые хорошие винтовки». «Китайцы могут только есть и спать, читать и писать они не умеют».

Я спрашиваю: «Есть ли в этой местности бандиты?»

«Нет, сейчас идет уборка маиса, так что «хунхузам»[26]26
  Краснобородые – так звали бандитов в Маньчжурии.


[Закрыть] негде прятаться. А ты знаешь, что Чжан Цзолин[27]27
  В прошлом правящий генерал в Мукдене.


[Закрыть] в свое время также был бандитом?» Старший по возрасту солдат, игравший на скрипке, смеется и говорит: «Чжан Цзолин был краснобородым еще в те времена, когда был маленький и не имел бороды. Когда она у него выросла, он стал большим генералом».

Я спрашиваю: «Почему вы работаете на японцев? Нравятся они вам?»

Всеобщий смех; и, перебивая друг друга, все начинают говорить: «Японцы очень плохие. У нас одна нашивка на рукаве, и мы получаем одиннадцать маньчжурских долларов в месяц[28]28
  Равноценно одной марке.


[Закрыть], а японцы с такой же нашивкой – шестьдесят. Если японец с двумя нашивками говорит: «Принеси это, сделай то», то китаец с двумя нашивками должен сломя голову выполнять приказание. Японцы толстые и жирные и ходят так». Старый солдат поставил криво свои ноги, выпятил челюсть и уперся кулаками в бедра. «Китаец же делает так». Он согнулся и сложил ладони перед лицом. Молодой двадцатилетний солдат сказал: «Надеюсь, что вскоре начнется война. Мы выступим не на стороне японцев, а против них».

«Много в Германии бандитов?» – спросил старый солдат. «Там, где умеют читать и писать, – ответил молодой солдат, – там не может быть много бандитов. Маньчжоу-Го, – продолжал он, – походит ныне на Индию под английским господством».