Текст книги "Пески Палестины"

Автор книги: Руслан Мельников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Глава 32

Они влились в толпу, измученную долгим ожиданием. Пристроились в хвост живой очереди. Да, шума было много, но какой‑то он был отвлеченный, этот шум и гомон, ни о чем. Никто вокруг не роптал, не возмущался. Люди порой вяло переругивались между собой, однако вид имели смиренный и покорный. От виселиц несло мертвечиной.

Был полдень или около того. Солнце палило немилосердно. Огненный шар стоял в зените, и места в скудной тени городских укреплений не хватало даже тем, кто придвинулся к ним вплотную.

– Христиане – направо, мусульмане – налево, иудеи – к стене! – прохрипел громкоговоритель откуда‑то сверху, с надвратной башни. По‑немецки прохрипел, по‑французски, по‑английски, по‑итальянски, по‑арабски. И даже вроде бы на иврите.

Шла сортировка…

Где‑то впереди – у самых ворот – в толпе возникло шевеление. Небольшой караван, застопоривший движение, вошел наконец в город. Освободившееся место занимала новая партия людей и животных.

Очередь продвинулась. Дружина Бурцева и воины Бейбарса оказались под виселицей. Ноги мертвецов едва не касались повозки с не свежими уже свиными тушами. Запах тлена стал невыносим. В тяжелом липком воздухе звенели жирные мухи.

Нет, немцы не держали здесь трупы слишком долго – до полного разложения. То ли боялись эпидемии, то ли на виселицы, как и к воротам, тоже имелась своя очередь, и казненным следовало поскорее уступать место приговоренным. Но солнце… Нестерпимо жаркое солнце Палестины…

Пять почерневших лиц с вывалившимися распухшими языками взирали на толпу мертвыми глазами – выпученными, страшными. По языкам и глазам ползали мухи.

Четверо из повешенных были арабами, один – христианин. Алый восьмиконечный крест на белой… некогда белой, а ныне забрызганной грязью и кровью котте выдавал рыцаря Храма. Тамплиера.

Шлем Жана Ибеленского с покрывалом намета вдруг дернулся. Рыцарь застонал так, словно получил стрелу под лопатку. Сир Бейрута не отрываясь смотрел на висельника с красным крестом. Сир что‑то бубнил, гудел из‑под опущенного забрала. То ли молитву, то ли проклятия.

– В чем дело, Жан? – тихо спросил Бурцев по‑немецки.

– Это Арман де Перигор, – глухо прохрипел тот. – Магистр Сицилии и Калабрии и Великий магистр тамплиерского братства.

Ах, вот оно что! Теперь понятно, почему они не нашли в Тороне‑де‑Шевалье тела магистра. Плохо. Одним потенциальным союзником меньше…

– Нон нобис, Домине…[43]43
  43 Девиз тамплиеров, взятый из начальной строфы 9 стиха 113 псалма «NonnobisDomine, nonnobis, sednominetuodagloriam»… («не нам, Господи, не нам, но имени Твоему дай славу…»)


[Закрыть] – медленно процедил сир Бейрута, будто заупокойную молитву.

Сжатые кулаки его подрагивали.

– Жан, возьми себя в руки, – потребовал Бурцев. – Немедленно. Иначе всех нас погубишь.

Он кивнул, он взял. Хорошо, хоть лицо закрыто железом…

– Босеан, – рыцарь чуть заметно склонил голову перед мертвым храмовником. – Босеан, Арман…

Боевой клич тамплиеров прозвучал тихо, очень тихо, почти неразличимо в гомоне толпы. Но грозно. Обещание неминуемого и неотвратимого возмездия – вот что расслышал Бурцев в словах благородного сира Бейрута.

Жан д'Ибелен отвернулся от покойника.

– Христиане – направо, сарацины – налево, иудеи – к стене! – проорали в рупор.

Еще несколько шагов вперед. Еще одна виселица на пути. На этот раз среди повешенных оказались двое в красных плащах с восьмиконечными белыми крестами.

– Доблестные рыцари из Ордена всадников госпиталя Святого Иоанна Иерусалимского, – вздохнул Жан.

Госпитальеры‑иоанниты… Похоже, этих двоих немцы взяли в плен вместе с Арманом де Перигором и специально привезли из‑под Торона, чтобы вздернуть у городских ворот. В целях антипартизанской профилактики и наглядной агитации.

Смотреть на мертвецов было тягостно и неприятно. Бурцев перевел взгляд на живых. В основном у ворот толпились крестьяне из окрестных селений и купцы. Немало оказалось также паломников из Европы, жаждущих хотя бы издали взглянуть на святыни, попавшие под власть немцев. Среди пеших богомольцев было и несколько конных рыцарей с оруженосцами.

Подавленные пилигримы отводили глаза от виселиц, крестились и бормотали молитвы. Молчал только один. Будто загипнотизированный, он смотрел поверх толпы. Почти не моргая, смотрел. На флаг со свастикой.

Бурцев поневоле зацепился взглядом за колоритного богомольца. Не то старик, не то просто выглядит старо для своих лет. Взлохмаченные, колтунистые волосы. По встрепанной бороде из беззубого рта стекает тягучая слюна. Вместо одежды грязное рванье, которым в мире Бурцева побрезговал бы, наверное, распоследний бомж.

Ветхое рубище и грязная власяница кишат вшами. Сквозь частые прорехи выпирают ржавые вериги. На худющем – кожа да кости – теле виднеются пятна ссохшейся коросты, гниющих язв и свежей сукровицы. Да уж, что‑что, а умерщвлять свою плоть этот странник умел. А в глубине огромных запавших глаз на изможденном лице читалось неприкрытое безумие.

«Душевнобольной», – с жалостью подумал Бурцев.

– Юродивый, – с уважением прогудел над ухом Гаврила. – Блаженный. Божий человек…

– Христиане – направо, мусульмане – налево, иудеи – к стене! – вновь неслось с надвратной башни.

Толпа сдвинулась в очередной раз. Пилигрим в веригах тоже. Шел как сомнамбула. И все пялился на фашистский флаг.

Бурцев посмотрел вперед. Уже можно было различить, что творится у Иосафатских ворот Иерусалима.

Глава 33

Сами ворота были массивными, толстенными, обитыми железом. В общем, такие действительно только фугасками и высаживать. Возле воротной арки виднелись эсэсовские мундиры. И белые, с черными крестами, плащи орденских братьев. И серые котты сержантов братства Святой Марии. И черные одежды кнехтов. А еще… Однако же! Еще – повязки со свастикой на рукавах вооруженных арабов. У арабов были сабли, копья, луки. И злые свирепые рожи. Вот, значит, как выглядят сарацины‑полицаи! Вот кого эмир Айтегин называл предателями‑мунафиками!

По обе стороны от Иосафатских ворот, в тени надвратной башни, двое фашистов со «шмайссерами» держали ярившихся псов. Крупные немецкие овчарки заходились, захлебывались в лае, кидались на толпу. Гитлеровцы то подтягивали собак, то спускали на всю длину поводка к тем, кто выбивался из общего потока. Зубы лязгали. Лошади и верблюды шарахались. Люди отскакивали. Кто не успевал – оставлял клочья одежды, а то и мяса на собачьих клыках. Кажется, эсэсовцам эта забава доставляла удовольствие. Овчарок не одергивали, не останавливали. Псы аж хрипели, повиснув в собственных ошейниках. Толпа вздрагивала. По арийским лицам скользили глумливые ухмылки.

Еще двое солдат во главе с лупоглазым оберштурм‑фюрером СС наблюдали за проходящими. Офицер – он был явно начальником всей привратной стражи – лениво поигрывал элегантной тросточкой…

Изредка эти трое выдергивали из толпы какого‑нибудь бедолагу. Пока оберштурмфюрер – по всей видимости, образованный полиглот, – заложив холеные руки за спину или, наоборот, пуская в дело трость, учинял допрос, солдаты обшаривали поклажу.

Остальными занимались подручные эсэсовцев. И хорошо так занимались. Когда людской поток делился на европейцев‑христиан и арабов‑мусульман, к досмотру и расспросам приступали расторопные тевтонские кнехты и сарацинские полицаи. О, эти не оставляли без внимания никого. Выслуживались…

– Христиане – направо…

Бурцев тронул коня. Подходила их очередь. Молчаливая дружина сгрудилась вокруг воеводы. Жан Ибеленский и Джеймс Банд ехали следом.

– …мусульмане – налево…

Бейбарс со своими людьми, Бурангул, Сыма Цзян и Хабибулла окружили повозку, содержимым которой уже интересовались мухи с виселиц. Арабы, кыпчак, татарин и китаец двигались в соседнем потоке. На расстоянии вытянутой руки. Левой.

– …иудеи – к стене!

А вот к стене у привратной башни за все это время так никто и не вышел. То ли иудеев в Святой земле не осталось вовсе, то ли местные евреи научены горьким опытом и предпочитают не светиться понапрасну.

Впереди, прямо перед Бурцевым, шли паломники. Сгорбившись, опустив плечи, глаза и лица. Только сумасшедший в веригах и лохмотьях все еще смотрел вверх – на свастику. И чем ближе были ворота, тем выше старик задирал голову. Торчали острый кадык и грязная борода. Пилигрим медленно передвигал сбитые, изъязвленные ноги и не обращал ни малейшего внимания на солдат и собак.

Взгляд оберштурмфюрера скользнул по безумному лицу. Тонкие губы брезгливо скривились. Молниеносным движением эсэсовец выкинул вперед руку. Трость офицера уперлась во впалую грудь паломника. Остановила.

Веригоносец даже не глянул на начальника стражи. Немец хотел что‑то сказать. Или спросить. Не успел…

– Вижу! – резким пронзительным голосом вдруг вскрикнул старик.

По‑немецки вскрикнул – надо же, тоже, оказывается, германец!

Толпа вздрогнула. Безумец поднял руку. В первое мгновение Бурцеву показалось, будто человек в веригах неуклюже пытается изобразить нацистское приветствие. Но нет. «Хайля» не было. Скрюченный указательный палец с гнойным наростом вместо ногтя указывал на фашистский флаг. Палец дрожал.

– Ви‑и‑и‑жу! – второй выкрик прозвучал еще громче.

Люди останавливались. Живой поток застопорился. Эсэсовцы, тевтоны и сарацины‑полицаи в изумлении пялились на сумасшедшего. Даже захлебывавшиеся в лае псы попритихли. Немудрено. Здесь, у самых ворот, до сих пор никто из входящих не смел не то что кричать – шептаться. И вдруг…

– Вижу знак нечистого, преломившего крест святой! Чую конец мира, конец всего сущего, света конец! Жарко! Жа‑а‑арко, люди! Ибо грядет пламя адово. И всем нам гореть в нем! Чу‑у‑ую‑у‑у! – завывал паломник. В глазах его стояли слезы, будто несчастный в самом деле сгорал заживо.

Света конец… адово пламя… Бурцев невольно подумал об «атоммине» цайткоманды. Эх, знал бы ты, паломничек, насколько прав оказался.

– Глаз жжет! Кожу печет! Пламень от земли до самых до небес!

А может, и знает? Может, в самом деле видит что? Предчувствует? Может, экстрасенс или ясновидящий какой? Хоть и больной на голову – но мало ли…

В толпе заволновались, загудели. Оберштурмфюрер побледнел. Рявкнул:

– Молчать!

И не понять, к кому обращается: к перегревшемуся безумцу, во всеуслышание вещающему о конце света, или к встревоженной очереди.

– Знак нечистый! Ви‑и‑ижу‑у! Чу‑у‑ую‑у! – не унимался старик.

Удар эсэсовской трости был хлестким и болезненным. Удар пришелся по плечу. Но что один удар тому, кто сам ежедневно умерщвляет грешную плоть сотнями таких ударов?

Новоявленный пророк не дернулся даже. Но глаза опустил. Теперь он смотрел не вверх. Но и не на офицера СС, белого от ярости. Горящий взор безумца буравил тевтонских рыцарей.

– Братья! Братья во Христе! Зачем служите Князю Тьмы? Зачем губите душу свою бессмертную? – гневно вопрошал старец.

– Молчать! – взбешенный эсэсовец ударил снова. Изо всех сил саданул. На этот раз гибкая трость наткнулась не на костлявое тело аскета, а на железо вериг.

Трость переломилась.

Люди ахнули.

В глазах многочисленных свидетелей это выглядело как Божий промысел, как явное заступничество свыше. Оберштурмфюрер с обломком палки – и тот замер в растерянности.

– Братья, прошу вас! Взываю к вам! Умоляю! Вспомните девиз Ордена тевтонских рыцарей госпиталя Святой Марии Иерусалимской!

Гнев из глаз блаженного ушел так же внезапно, как и появился. Теперь воспаленные глазницы сочились слезами. Влага ручьями катилась по грязным впалым щекам, по запыленной бороде. Паломник плакал не от боли, не от страха – от жалости к тем, с кем разговаривал.

– Хэльфэн – Вэрэн – Хэйлен! Хэльфэн – Вэрэн – Хэйлен! Хэльфэн – Вэрэн – Хэйлен![44]44
  44 Девиз Тевтонского ордена: Помогать‑Оборонять‑Лечить!


[Закрыть] – невнятной скороговоркой твердил юродивый.

Глава 34

Тевтоны стояли, опустив головы и потупив взор. Видимо, где‑то в глубине души рыцари ордена Святой Марии еще опасались гнева Господня за деяния своих рук. И сейчас страх этот так и лез наружу из смотровых щелей ведрообразных топхельмов.

– Восстаньте, братья! Сбросьте чары диаволовы! Избавьте сердце свое от страха перед слугами ада, овладевшими Гробом Господним. И заполните сердца верою истинной! Ибо неустрашим тот воин, кто облекает тело броней железа, а душу – броней веры. А посему не убоится он ни беса, ни человека, ни самой смерти, поскольку смерть ему желанна. Воин сей стоит за Христа и жаждет умереть, дабы скорее оказаться при Христе. Славно претерпеть смерть за Христа и не преступно убивать за Него. Христовый рыцарь убивает безгрешно и умирает спокойно. Умирая, он трудится для своего блага, убивая – во славу Христа. И воистину – для того лишь он носит меч… Так говорил благочестивый Бернар Клервоский[45]45
  45 Один из идеологов Крестовых походов x века, автор трактата «Во славу нового воинства». В 1174‑м причислен к лику святых.


[Закрыть]

Безумного старца в веригах несло. И заносило. Паломник, кажется, начинал заговариваться. Но глаза его пылали, а голос звенел похлеще дамасской стали. И люди внимали ему, разинув рты.

– О, выньте из ножен мечи свои, братья! Обрушьте клинки на головы тех, кто смеет именовать себя…

– Заткнись, старик! – прошипел оберштурмфюрер.

Какое там! С таким же успехом эсэсовец мог взывать к камню Иерусалимских башен. Его не слышали. А вот к словам сумасшедшего проповедника прислушивались все внимательнее. Все. И тевтоны тоже.

– …Хранителями Святого Гроба. Братья! Вспомните, зачем призвал вас Господь в Святую землю! Вспомните, ради чего был создан ваш славный орден полвека назад! Вспомните основателя братства Святой Марии милосердного и благородного Фридриха, герцога Швабского![46]46
  46 Как гласит одна из легенд, мысль о создании германского ордена‑госпиталя возникла у сына Фридриха Барбароссы герцога Фридриха Швабского в 1190 году во время осады Аккры, когда герцог встретил немецких паломников из Бремена и Любека, носивших белые одежды с черными крестами и ухаживавших за ранеными соотечественниками. Сам герцог Швабский скончался через год на руках тех же крестоносцев‑германцев и завещал зарождающемуся тевтонскому ордену большую часть своего имущества.


[Закрыть]

– Вспомните и помыслите, чье царство строите вы сейчас – царство Божие или злейшего врага Его?!

Опасная проповедь затягивалась. Оберштурмфюрер СС что‑то зло и коротко выкрикнул. На паломника спустили овчарку. Одну. Пока.

С утробным рычанием пес бросился к жертве. Безумец повернул голову, спокойно глянул в оскал лютой смерти и… И рассмеялся – страшно, дико. Как могут смеяться только сумасшедшие. И блаженные.

Неизвестно, что там увидела псина в глазах пилигрима, но зверь почуял силу человека и собственную слабость. Зверь отступил. Скуля, вздыбливая шерсть, бессильно клацая зубами.

Толпа взволновалась. К веригоносцу, как к живому знамени, потянулись паломники и рыцари. Даже из потока сарацин выступило несколько человек.

– Чудо! Чудо! Чудо! – неслось отовсюду на разных языках и наречиях.

Дело начинало попахивать открытым неповиновением и бунтом. Бурцев заметил, как засуетились на стенах немцы, как шевельнулся пулеметный ствол в надвратной башне. Блин, выбрали же они времечко для проникновения в город! Не вовремя, ох не вовремя появился этот проповедник с веригами…

Оберштурмфюрер тем временем приказал спустить второго пса – более крупного и свирепого. Спасовала бы эта овчарка перед взглядом безумца или нет, так и осталось тайной. В воздухе сверкнула сталь. Длинный клинок подсек серую тень в прыжке. Мундир оберштурмфюрера забрызгало собачьей кровью.

Пес с перебитым хребтом скреб лапами сухую иемлю в двух шагах от сумасшедшего пилигрима. В трех – стоял тевтонский рыцарь. Меч наголо. На лезвии красные разводы и шерсть.

Ахнули все. Бурцев тоже. Такого оборота он никак не ожидал.

– В чем дело?! – оберштурмфюрер не кричал даже – хрипел, подобно издыхающему псу. Только вот глаза эсэсовца не стекленели. Глаза метали молнии.

Брат ордена Святой Марии не спрятал клинок.

– Этого человека трогать нельзя, сэр Хранитель, – пророкотал рыцарь из‑под шлема. – Его Устами речет истина. И звучит она во спасение наших грешных душ.

И – ни капли сомнения в голосе.

– Что за бред?! – прошипел эсэсовец, сатанея. – Спрячь меч, брат Конрад, вернись к воротам и выполняй, что тебе велено комтуром.

Закрытый шлем‑топхельм качнулся. Белый плащ с черным крестом на плече дернулся.

– Нет! Отныне я буду выполнять лишь волю Божию. Ни у вас, ни у комтура нет более власти надо мной, ибо глаза мои открылись. Господь милосердный даровал мне прозрение, когда пес алчущий отступил в страхе от праведника. Десница Всевышнего уберегла блаженного странника, входящего в Святой Город. И все видели это чудо…

И снова:

– Чудо! Чудо! Чудо! – шелестело со всех сторон.

Еще одним опасным проповедником становилось больше.

– Ах, чудо?! – Лицо оберштурмфюрера исказила недобрая гримаса. Рука потянулась к кобуре. – Что ж, брат Конрад, у меня тоже найдется для тебя одно чудо. Неотразимое и убедительное!

«Вальтер» против меча! Результат противостояния предугадать было нетрудно.

Грянул выстрел. Пуля ударила чуть выше смотровой щели. А боевые ведра не спасают от «невидимых стрел».

Меч, измазанный в песьей крови, выпал из латной рукавицы. Брат Конрад рухнул навзничь. Толпа замерла. Носитель вериг, потрясая кулаками и обливаясь слезами, выл что‑то невнятное, нечленораздельное.

– Этого – вздернуть, – указал на старика офицер цайткоманды.

Пнул застреленного тевтона. Добавил:

– И этого тоже. В назидание другим. Всех, кто станет мешать, убить.

Преградить путь эсэсовцам осмелились только трое свидетелей «чуда». Два паломника из группы веригоносца и какой‑то впечатлительный рыцарь. Короткие «шмайссеровские» очереди уложили всю троицу. В тесноте и давке под пули угодили еще с полдюжины человек – и христиане, и мусульмане.

А сумасшедший пилигрим смеялся и плакал, пока его тащили к виселице. И грозил сквозь смех и слезы карой небесной. Угрозы старика оборвались на полуслове: горло пророка захлестнула тугая петля, земля ушла из‑под ног.

В этот раз чуда не произошло. Странник похрипел, подергался. Затих, вывалив язык и выпучив безумные глаза.

Мертвого рыцаря вешали в мертвой же тишине. Эти двое так и остались покачиваться друг подле друга на одной перекладине. Один – в цепях для умерщвления плоти. Другой – в доспехах. Палачи спешили выполнить приказ, а потому не потрудились снять с орденского брата ни кольчугу, ни тевтонский плащ, ни перевязь с пустыми ножнами. Только сорвали простреленный топхельм – шлем мешал затягивать петлю. Брат Конрад оказался совсем еще молодым парнем. Светлые волосы, удивленные голубые глаза. И дырка во лбу…

– Собак – заменить, – приказал оберштурмфюрер.

Выстрел «вальтера» – и овчарка, что стушевалась перед юродивым, залилась визгом, забилась в конвульсиях возле разрубленного пса. И еще выстрел – добивающий.

Мертвых людей и собак растаскивали тевтонские кнехты и арабские полицаи.

Глава 35

– Христиане – направо, мусульмане – налево, иудеи – к стене!

Порядок водворялся быстро. Желающих бунтовать больше не нашлось.

Бурцев тронул коня. Ворота были совсем близко.

– Если что, говорить буду я, – предупредил он.

Едва успел…

– Кто такие?! – окликнул их оберштурмфюрер. Без привычной трости эсэсовец чувствовал себя не в своей тарелке и, кажется, сильно нервничал.

Бурцев снял шлем. Ответил. С почтением, но без раболепия. Как подобает отвечать равному себе. Обычно это действует.

– Я пан Вацлав Силезский…

Раз уж объявился в тринадцатом веке на силезской дороге беженцев, пусть будет так.

– Со мною следуют благородные и доблестные рыцари из Польши, Британии и Франции.

О новгородцах он не заикнулся. Да и вообще подробно представлять своих спутников Бурцев не собирался.

– Нас сопровождают верные оруженосцы и слуги. И мне непонятно, почему мы обязаны стоять на жаре среди этого сарацинского сброда.

Его вежливое негодование проигнорировали.

– Зачем прибыли в Иерусалим? – продолжал допрос эсэсовец.

– Поклониться святыням, – удовлетворил его любопытство Бурцев. – Мы специально проделали этот долгий опасный путь, чтобы…

– Понятно‑понятно, – отмахнулся немец. – Паломники, значит. А почему странствуете без гербов? Вы ведь благородные рыцари.

– Обет смирения, – Бурцев демонстративно склонил голову. – Нам незачем тешить греховную гордыню, выставляя напоказ свои гербы в Святой земле. Если потребуется, мы вступим в бой как простые воины Христа, и будем сражаться лишь во славу Божию.

Немец хмыкнул:

– В Иерусалиме вам ни с кем сражаться не придется. Тут есть, кому поддерживать мир и порядок, а вот смирение будет весьма кстати. За этими стенами только смиренные и выживают. Сдайте оружие и латы тевтонским братьям, покажите поклажу и проезжайте. Все ваше железо будет храниться здесь, в башенном арсенале. Через два дня Иосафатские ворота откроются перед теми, кто выходит из города. Вам ведь хватит двух дней, чтобы поклониться святыням?

Бурцев кивнул. Порядочки тут, однако… Городские ворота, оказывается, работают на вход‑выход по очереди…

– Вот тогда и получите свое оружие обратно, – продолжал эсэсовец. – Не волнуйтесь, брат‑кастелян ведет учет тщательнейшим образом. До сих пор у нас не потерялось ни одной стрелы. Правда, за хранение вам придется заплатить. И за право посещения Иерусалима благородным рыцарям, как и купцам, полагается вносить пошлину… – Надо же! Даже здесь цайткоманда СС и братство Святой Марии умудряются урвать свою маржу. Впрочем, въездная пошлина и плата за два дня пользования арсенальной «камерой хранения» оказалась необременительной. По крайней мере, для кошеля сира Бейрута Жана Ибеленского, который и расплатился за всех трахеями Романии[47]47
  47 Романия, или Латинская Империя, – государство, возникшее на территории Византии после захвата крестоносцами Константинополя и просуществовавшее с 1204 по 1261 год


[Закрыть]. Несколько медных с добавлением серебра монет, изображавших святого Петра, удовлетворили угрюмого брата‑кастеляна. Оружие и доспехи перекочевали в привратную башню. Кастелян сделал пометки в огромном свитке. Предупредил хмуро:

– После вечерней молитвы выходить на улицу нельзя. Колокольный звон на башне Святой Марии Латинской и призывы благочестивых Хранителей Гроба известят о начале запретного часа. Нарушители умерщвляются ночной стражей на месте. Поэтому первым делом позаботьтесь о ночлеге.

Вот так так! В Иерусалиме действует комендантский час!

– Мы позаботимся, – заверил тевтона Бурцев. – Спасибо за добрый совет.

Кастелян поднял на него выцветшие глаза:

– Это не совет, это приказ. Отправляйтесь на постоялый двор или в приют для паломников. Или, если хотите, устройтесь на ночлег у какого‑нибудь горожанина. Если к вечеру не найдете крышу над головой и окажетесь на улице – пеняйте на себя. Когда будете возвращаться из города, сообщите, где останавливались и сколько платили за постой. Следующий!

Прилежные тевтонские кнехты одинаково бесцеремонно обыскали и «слуг», и благородных «господ» из отряда Бурцева и уже потрошили поклажу. Пускай, не страшно – в седельных сумках ничего запретного нет. А вот повозка со свиными тушами, что тихонько поскрипывает в мусульманском потоке, – другое дело…

Повозку остановили. С воинами Бейбарса в обличии бедных дехкан сарацины‑полицаи даже не пожелали разговаривать. Остальных, впрочем, мунафики тоже не очень‑то и слушали. А ребята старались… Сыма Цзян угодливо улыбался и кланялся. Хабибулла что‑то втолковывал – вкрадчиво и осторожно. Бурангул ждал молча, склонив голову, как и подобает слуге‑телохранителю. Даже вспыльчивый эмир‑мамлюк, будущий султан Египта, вел себя на редкость тихо. Что, впрочем, немудрено. Тому, кто хоть немного побыл рабом, нетрудно вновь сыграть эту роль, скрывая под маской покорности истинные чувства.

Сарацины с нарукавной свастикой сдернули полог повозки. Отпрянули. Из‑за высоких бортов на них смотрели пяточки разделанных свиных туш. О, вот когда зазвучала быстрая, громкая и резкая арабская речь! Брызжа слюной и потрясая оружием, стражники наседали на «купца» и его свиту. Те оправдывались, объяснялись. Указывали пальцем на Бурцева и его отряд. Бурцев на всякий случай кивнул, давая понять, что знает торговца свининой.

К счастью, тевтоны и эсэсовцы уже занялись следующей группкой рыцарей‑пилигримов. И на шум в мусульманском потоке не обращали ровным счетом ни малейшего внимания. Видимо, сарацинская стража в служебном рвении слишком часто и без особой нужды орала на своих соплеменников, так что германцы успели привыкнуть. Только две овчарки, которых выводили из ворот на смену убитым псам, уловив запах несвежей свинины, потянули носами воздух. Но на большее не осмелились.

Досмотр повозки длился недолго. Как и предполагал Бурцев, табу, впитанное с молоком матери, значительно ускорило этот процесс. Лишь один из арабов брезгливо ткнул саблей в свиные туши. Ткнул и тут же вытащил клинок, не нащупав ничего подозрительного. Воз улыбчивого «купца», сопровождаемый руганью и проклятиями, прогромыхал под воротной аркой. Контрабанда въезжала в город.