Текст книги "Стрелы Немой скалы"

Автор книги: Рудоль Итс

Легенда степей

С вершины горы вниз убегали редкие ряды лиственного леса. Березы и осины перемежались с соснами и исполинскими кедрами. Сосен и кедра было так мало, что они выглядели сиротливо на склоне, где летом довольно густая трава. Однако жители степей – редкие гости в здешних горах, хотя, если смотреть с вершины на юго-запад, их степи совсем рядом. Все в этих горах необычно для степного жителя: и мчащиеся зимой на лыжах охотники, и медленно передвигающиеся летом верхом на оленях люди, не в поисках пастбищ для своих стад, а в поисках дичи и зверя. Даже жилища, в которых живут здесь, совсем иные. Это не юрты, крытые войлоком, а островерхие хижины – чумы, чьи шесты летом покрыты берестой, а зимой шкурами или кожей. И все-таки здесь обитают те же тувинцы, что и в степях, и никто не знает, пришли ли они сюда из степных долин или в долины спустились с этих гор. Во всяком случае живущим в горах труднее. Только у богачей баев есть бараны, лошади и десятки оленей, остальные никогда не уверены в том, будет ли у них завтра что есть, если охота прошла неудачно. Тувинец, живущий в горах, никогда не будет забивать оленя на мясо, если олень еще может везти его или семейный скарб по горным тропам и падям. Без оленя или тащи на себе свое хозяйство, или сиди на месте, жди голода: ни зверь, ни птица не подойдет к твоему чуму.

На широкой поляне горного склона, где в центре росли три высокие ели, стояло шесть чумов. Самый большой располагался под центральной елью. Шедший с утра снег прекратился, небо выяснило, и стало видно далеко вдали степь. Дверь в большом чуме откинулась, и вышел пожилой охотник. Его короткая доха-чагы из оленьей шкуры была подпоясана, и сбоку на поясе привязан нож в ножнах. Охотник был без шапки, длинные с проседью волосы падали на плечи. Он выпрямился и долгим задумчивым взглядом посмотрел на далекую степь. Ни один мускул не дрогнул на сморщенном годами и невзгодами лице, но в глубоких черных глазах задрожали слезы.

Три дня, как они прикочевали на эту поляну, и все три дня шел снег. Сейчас впервые за двадцать лет он так близко увидел степь. Прошло двадцать лет, а все-таки не стал ты лесным человеком, Монгуш! Ты все еще помнишь степной род Лопсан, хотя люди этих шести чумов считают тебя старейшиной и называют себя людьми рода Монгуш. Ты ничего не забыл, и не случайно в этот день, когда ты решил сватать сына, родившегося уже здесь, в лесах, ты увидел степь.

Не зря Монгуш откочевал на этот склон. Две недели все шесть семей добирались сюда, и путь оказался очень удачным. Много соболей и белки набил Монгуш с сыном, четыре туши марала еще были в запасе. Счастливым оказался путь. Запасов хватит, чтобы выплатить полный калым за Анай – девушку соседнего стойбища, которая станет женой его сына Доржу.

Все-таки ты дожил до этого дня, Монгуш! Прошло двадцать лет, и у тебя вырос сын. Скоро он будет жить отдельно со своей семьей. Доржу ничего еще не знает ни о своем пропавшем где-то в монастырях старшем брате, ни о прежней степной жизни своего отца.

Сегодня хорошо видна степь. Сегодня, когда они в последний раз спустятся по западному склону к озеру, к чуму родителей Анай, и жених с невестой примерят свои волосы, Монгуш должен рассказать сыну о прошлом.

Степь, затерянная вдали, двадцать лет манила его, хотя покинуть ее пришлось с тяжелой обидой. Все, что случилось почти двадцать лет назад, в летний день, отчетливо встало в памяти. Он не мог помнить всего, но старик Саган, последний, кого он видел, покидая степь, тогда же рассказал подробности страшного дня…

Когда затихли крики всадников, промчавшихся мимо юрты Сагана, старик вернулся к Балбалу. Ему ничего не надо было рассказывать: Балбал понял сам. Не видя выхода, он смирился со своей участью. Наверное, Балбал никогда бы не дожил до сегодняшнего счастливого дня, если бы не мудрость старика Сагана. Последний разговор в юрте он помнил. Старик открыл свой ящик, взял какую-то траву и мелко нарезал ее. Затем он взял чашку с водой и бросил туда нарезанную траву. Вода потемнела.

– Ты должен жить, Монгуш, ты должен жить, чтобы другим людям передать путь к священной нише и отомстить Косому ламе. Ты выпьешь эту воду, и, когда вернутся разъяренные всадники, для них ты будешь мертв. Не бойся. Когда ты очнешься, я приду к тебе и все расскажу. Ты будешь после мнимой смерти жить с лесными тувинцами, и лама не найдет тебя.

Когда всадники, жаждавшие расправиться с Балбалом, возвратились к юрте Сагана, пронзительный крик женщины заставил их резко осадить коней.

– Люди! – кричала женщина, – в юрте покойник!

Кого не остановит этот крик в Барлыкской степи? Кого не испугает возможность пересечь путь покойника и стать виновником нового несчастья? По местным поверьям, даже смерть случайного гостя может принести горе приютившей его семье и ее родственникам.

Женский крик остановил скачущих, и они поспешили отвернуться от юрты Сагана. Они знали, что скоро появится верховой с колодой, в нее положат умершего, привяжут конским волосом, и, перекинув колоду с телом на круп лошади, всадник помчится к горам. Он будет выбирать самые необычные пути, чтобы запутать умершего и не открыть ему дороги назад.

К юрте, откуда доносились крики печали, подъехал сын старика Сагана. Он осторожно снял колоду и просунул ее в дверь. Через некоторое время одна сторона войлочной покрышки юрты приоткрылась, и колода с Балбалом оказалась снаружи. Старик Саган и сын осторожно установили ее на спине сильной лошади. Сын Сагана громко крикнул и пустил коня вскачь через степь.

Балбал очнулся в темной пещере. Было холодно. Он с трудом сообразил, что же произошло, и испуганно крикнул: «Саган!» Никто не отозвался. Балбал попробовал подняться, но перевязь из конского волоса больно врезалась в тело. Колода была узкой. Стало совсем жутко. Темно, холодно… А может быть, он на самом деле умер? Кричать не было сил. Отчаявшись, Балбал рванул левую руку, и она подалась вверх, коснувшись рукояти ножа.

Балбал выскочил из пещеры. В горах стояла ночь. Он попробовал еще раз крикнуть, но голоса не было. Он решил запеть, но слышался только хрип. Порывистый ветер заставил вернуться в пещеру.

На рассвете пришел Саган. Он проводил Балбала до тропинки, ведущей на дорогу лесных тувинцев. К Балбалу вернулась речь, но петь он не мог. Звуки не вылетали, а только слышался хрип. Видно, степь, которую он покидал, навсегда отняла песни, рожденные ею.

О «смерти» Балбала узнали быстро. Косой лама вновь прибыл к Сагану и не скрывал своей радости. Он даже забыл о своей просьбе к старику, но Саган сам напомнил о ней:

– Русский срисовал нишу на бумагу, которую Балбал увез в большое становище и отдал другу нашего русского гостя…

Последнее слово старик произнес подчеркнуто медленно. Косой лама зло тряхнул головой и отвернулся.

Память восстанавливала пройденное и прожитое двадцатилетие. За двадцать лет Балбал почти не встречал жителей степей и ничего не знал о своих сородичах, о Косом ламе. Но Балбал-Монгуш не забыл дорогу к священной нише. Сегодня он расскажет обо всем сыну, и пусть сын когда-нибудь приведет к тайне Косого ламы людей с чистой душой и честным сердцем. Новости степей не доходили до чумов рода Монгуш, а что говорить о жизни большого мира, который лежал за горами на север и северо-запад! Что-то случилось, что-то произошло в том мире, раз редкими стали заезды русских купцов за пушниной. Но что именно, здесь в горах никто не знал. Люди гоняли оленей по звериным тропам, вставали на лыжи при глубоком снеге, чтобы догнать соболя, справляли свадьбы, хоронили умерших и радовались рожденным – жили своей трудной и однообразной жизнью. И казалось, время остановило свой бег.

– Отец, мы скоро пойдем?

Доржу спросил не выходя из чума, и Балбал вернулся из воспоминаний. Нетерпение сына понятно, ведь Доржу давно полюбил Анай и она любила его. Все готово. На самом деле пора и в путь.

На такой свадьбе должно быть весело, и Балбал с сыном подъезжали к чуму родителей Анай верхом на оленях, ведя двух с подарками и выкупом, громко и весело переговаривались. Они задали тон, и шутку встретили шуткой. Даже такой тревожно-церемонный обряд, как сличение волос жениха и невесты, прошел необычно. Балбал хитро усмехнулся, когда мать Анай стала расчесывать волосы его сына и своей дочери, которые сидели спиной друг к другу и касались затылками. В руках матери Анай волосы обоих перепутались, и тут она поняла, чему усмехнулся Балбал: невозможно было различить, где чьи волосы. И по цвету и мягкости своей они могли принадлежать только одному человеку. Обряд, при котором жених должен был отгадать среди общего пучка волосы невесты, а невеста его, стал невозможным. Анай и Доржу под веселые выкрики собравшихся за чумом и подглядывавших в щелки родственников все время путались и даже не могли найти собственных волос. Так случалось очень редко и только у людей, чей брак предопределен был великими духами степей и гор как брак счастливых супругов.

К вечеру, когда в просторном чуме родителей Анай стало тесно от гостей и жарко от беспрерывно кипевших котлов с маральим мясом, послышалось ржание коня. Отец Анай вышел из чума и вернулся с приезжим. Его никто не знал. По длинному халату на вате, по высоким сапогам из кожи с загнутым кверху носком, по треуху, отороченному бараньим мехом, приезжий был жителем степей. Балбал внимательно смотрел на арата, но не узнавал его. Видно, далеко кочевал его род от рода Лопсан. Встретить гостя степей в такой радостный для Балбала день было очень приятно, и он показал на место рядом с собой в самой почетной стороне чума.

Гость, продрогший в дороге и проголодавшийся, нашел тепло и хорошую обильную пищу. Он знал, что люди, принявшие его, ждут новостей, но он сам мог только поделиться слухом, что русские поднялись против царя, что народ бунтует и где-то далеко идут сражения. Люди степей послали его к жителям гор и к тем, кто живет за горами, чтобы узнать правду. Пока он ничего точно не знал. У него ничего не было в подарок молодым, и он, житель степей, решил подарить им песни. Гость достал из-под халата двуструнную, похожую на скрипку базанчи и стал нараспев рассказывать легенду о богатыре.

– Шыяан ам – так вот, – начал сказитель.

И собравшиеся в чуме замолкли, уселись поудобнее. Сколько бы теперь ни говорил сказитель, никто не смел его перебивать. Не дослушать легенду – все равно что нарочно сократить свою жизнь.

– Шыяан ам – так вот, – повторил гость и ровным протяжным голосом, раскачиваясь в такт словам, начал сказ…

В тот год степь цвела. В тот год молодняк был здоров и даже бедняки ставили белые юрты. Сытно было у всех сородичей. Радостью входила песня в жилища.

В тот год и в юрту стариков пришла песня. Родившийся позапрошлой весной сын начал расти день ото дня. Прошло всего десять дней, а бедра его стали подобны огромной белоснежной горе. Шея стала похожа на круглую снежную вершину, спина – на два желтых хребта. Сын, которого старики назвали Монгу-Кириш, вышел из юрты и запел песню без слов. Могучий голос вылетел из груди, как буря. Он поднял песок, заколыхал юрты, разметал коней в табунах. Люди бросили свои дела и побежали к юрте стариков, дивясь и страшась чуда.

– Сын, – сказал тогда старик отец, – ты стал так могуч, что юрта не может вместить тебя. Твой голос так силен, что песня становится ураганом. Пойди к горам, спроси их владыку, что теперь тебе делать. Но только возвращайся скорее: я вижу вдали черную тучу печали.

Монгу-Кириш покорно выслушал отца, поднял толстое бревно, сделал его посохом своим. Дорога была дальней, а подходящего коня не было. Прошел Монгу-Кириш несколько шагов, а оказался уже за пределами стойбища – аала. Вдруг из табуна выскочил жеребенок, пересек дорогу богатыря и чуть не сбил его с ног.

Рассердился Монгу-Кириш, накинул аркан на могучую шею жеребенка, но тот не остановился, а вздыбился и помчался вперед. Не хотел отпускать конец аркана богатырь, и жеребенок таскал его по белу свету. Пыль земли поднялась до неба, звезды с небес упали на землю. Там, где была высохшая степь, ручьи потекли, там, где были озера, степь появилась. Горы сравнялись с равнинами, леса превратились в бурелом. Шестьдесят дней и ночей жеребенок не останавливался. Девяносто дней и ночей таскал за собой парня, бил его ногами. Но парень не отпустил жеребенка, и тот остановился.

– Ты выдержал, Монгу-Кириш, испытание, данное владыкой гор. Надень на меня уздечку, потник, седло и подпруги.

Монгу-Кириш сделал так, как сказал жеребенок. Перед ним стал взрослый гнедой конь, ушами передвигающий черные и белые облака.

– Назови теперь меня настоящим именем, Монгу-Кириш!

И назвал богатырь коня Аян-Даасом – Стройным грифом.

Много дней прошло с тех пор, как утащил жеребенок Монгу-Кириша. Старик отец прислушивался к степным голосам, но не слышал песен сына. На тридцатый день, как ушел сын-богатырь, ворвались в аал воины в желтом. Впереди них ехал косо смотрящий одним глазом лама. Никто раньше не видел его и воинов, но лама всех называл по имени и требовал скота, работников и денег. Семь раз объехал юрты Косой лама, семь раз воины врывались в жилища.

Когда Монгу-Кириш, наученный владыкой гор петь песни, не поднимая бури, и уменьшаться до роста обычных людей, вернулся в аал, от разграбленного жилья остались только головешки.

Монгу-Кириш больно ударил Аян-Дааса и взвился за облака. Спустившись ниже облаков, увидел богатырь юрты. Это были юрты его аала. Но какие на них старые крыши! Где же табуны коней и отары овец? Почему только малые и старые сидят в юртах. Кто принес несчастье аалу?

Спустился на землю Монгу-Кириш, превратился в обыкновенного человека. Вот как будто его юрта. Слепой старик отец встречает его на пороге и не узнает сына. Сын запел песню тихо-тихо, но песня подняла спящих, и они пришли к юрте. Люди узнали богатыря, ставшего человеком, и отец узнал сына.

Слепой старик отец обнял сына и сказал:

– Ты долго пропадал, сынок. Воины Косого ламы угнали наших людей, наш скот, забрали наше добро. Где-то в горах укрыл награбленное Косой лама. Я долго шел следом. Я видел нишу в скале, сидящего Будду, письмена и стрелы. Я видел тропу, идущую дальше в горы, тропу, на которую указывали стрелы, но страшная молния ударила с неба, и я ослеп. Сынок, я не могу показать тебе дорогу. Стань снова богатырем, скачи на своем коне, поднимайся ввысь и опускайся на землю, найди тайник Косого ламы, верни народу его добро.

– Найди, Монгу-Кириш, верни народу его добро! – повторили люди разоренного аала.

Громко вскрикнул богатырь, стал большим, как гора, вскочил на Аян-Дааса и поднялся за тучи. Много дней и ночей мчался на своем скакуне Монгу-Кириш по степи и горным хребтам, но нигде не видел ниши и стрел. Прошло много лет. Теперь в юрте богатыря его возвращения ждали жена и сын, но Монгу-Кириш месяцами не бывал дома: он искал тайник ламы, он должен был отомстить. Отчаявшись, вернулся со своей юртой богатырь в родные места, стал опять простым человеком и с горечью узнал, что люди почти забыли о нем, что людей угнетают ламы и нойоны, а он бессилен помочь им. Он еще не нашел ниши. Монгу-Кириш поселился среди людей, чтобы выследить тайну Косого ламы. Он был богатырем и не боялся молнии.

Богатырского коня отпустил хозяин на вольные пастбища к горам, а сам на простом скакуне медленно ездил по степи. В тот год лето было нежарким. В то утро солнце, закрытое легким белым облаком, не слепило глаз, и Монгу-Кириш увидел нишу. Только он поднял голову, чтобы найти тропу, как ударила молния. Огненный шар забился у ног ставшего вновь могучим богатыря. Он не ослеп, но превратился в каменное изваяние, а нависшая скала упала на тропу и укрыла его под обломками. Так стоял Монгу-Кириш несколько дней, не шевелясь, таким увидел его человек с далекого севера – русский мудрец и странник.

Пришелец был мудр и понял, что перед ним человек, а не камень. Он брызнул на Монгу-Кириша целебной водой, и тот ожил. Пришелец прозвал богатыря Балбалом – Каменным изваянием, но богатырь не обиделся. Вдвоем они зашли в тайную нишу. Кончался день, а пришелец не мог постигнуть тайну письмен. Прошли ночь и день, но все оставалось неизвестным. Вокруг почему-то пожелтела степь, высохли ручьи. Пить хотелось нестерпимо. Пришла новая ночь, и уже слова застревали в пересохшем горле. Мудрый пришелец в тоске взглянул на степь и увидел котел с водой. Русский вскочил и побежал к нему, а Монгу-Киришу показалась метнувшаяся тень Косого ламы. «Не пей», – крикнул богатырь, но пересохшее горло лишь прохрипело.

Русский умирал спокойно, прося друга-богатыря унести на север клочок бумаги с письменами и стрелами. Пусть там другие мудрецы помогут народу Балбала.

Шестьдесят раз через день и ночь скакал на своем Аян-Даасе Монгу-Кириш. Но и на севере никто не помог ему понять смысл письмен. Вернулся в родные степи Монгу-Кириш через шестьдесят дней и, когда узнал, что Косой лама угнал его жену и детей, так топнул ногой, так закричал, что на минуту земля перемешалась с небом. Горы сдвинулись. Рассердился владыка гор и лишил Монгу-Кириша богатырской силы.

Владыка гор сказал с гневом:

– До тех пор пока ты или твои сородичи не раскроете тайну Косого ламы, не будет ни у тебя, ни у твоего коня богатырской силы. Я оставляю тебе песни, но, когда ты попросишь моей защиты, я отберу их.

Монгу-Кириш, забывшийся своим горем, не слышал слов владыки. Пыль, поднятая им, осела, и перед богатырем, лишенным силы, оказались желтые воины Косого ламы. «Выколите ему глаза, вырвите ему язык: он видел нишу!» – кричал лама, но араты загородили Монгу-Кириша, дали ему коня, и он понес молчаливого всадника к горам. Скала расступилась и закрылась за Монгу-Киришем.

Так было, говорят люди и ждут, что настанет час и выйдет Монгу-Кириш, прозванный мудрым пришельцем Балбалом. Он обретет свою богатырскую силу, ум людей и откроет тайну Косого ламы, вернет народу его добро и счастье. Так, говорят, было, и так, говорят, будет…

Сказитель кончил, а остановившаяся тишина еще хранила слова сказа. Доржу с удивлением смотрел на отца, чуть прикрывшего глаза и с трудом сдерживавшего частое дыхание. Отец очень волновался. Еще более странным был вопрос, заданный отцом сказителю:

– Что сталось с Косым ламой, что говорят люди?

– Косой лама, став правителем самого богатого хурэ, умер в страшных мучениях, и душа его не нашла перерождения в людях. Говорят, одноглазый волк стал перерождением ламы…

Ответ был такой спокойный и неожиданный, что Доржу никак не мог понять, что же он слышал: сказку? легенду? быль?

В тот же день отец рассказал ему историю своей жизни, и рассказ отца о пиите, и сказание случайного гостя в свадебном чуме – все смешалось у Доржу.

Монгуш-Балбал так и не смог вернуться в степь. Смерть настигла его на охоте. Доржу тоже надолго застрял в горах, сражаясь с белыми бандами, устанавливая народную власть. За несколько месяцев до рождения Кенина Доржу перебрался в места, бывшие родными для его отца. Здесь его приняли, как сородича.

Первое время люди часто говорили о Балбале и Косом ламе, потом перестали говорить. Доржу помнил по рассказам отца дорогу к нише, но ни разу не ходил туда: Доржу был грамотным и считал старую историю одной из многих легенд. Давно расступились горы, и вышли сотни Монгу-Киришей. Они принесли народу счастье, и стоило ли разыскивать священную нишу? Доржу выполнил завещание отца – рассказал всю правду его внуку и вернулся жить в степь. Кенин любил слушать рассказы о своем деде, и они прочно сохранились в памяти.

То, что помнил Кенин и что вновь услышал о своем деде в первый день встречи с отцом, когда вернулся с университетским дипломом, дало ответ на вопросы далекого детства и пробудило новый. А только ли легенда это?

ГЛАВА III
НИША НЕМОЙ СКАЛЫ

Под монастырскими сводами

Кенин должен был явиться на работу в сектор истории Тувинского научно-исследовательского института через месяц. Дома у отца он не мог усидеть больше недели. История деда и Косого ламы, священная ниша и легенда требовали раздумий и действий. Двигало ли Кенином тщеславие молодости открыть и поразить открытием? Исполнял ли он долг перед предками? Может быть, просто оказалось свободное время, были знания, полученные за годы учебы, и удивительно близко находились легендарные места.

Во всяком случае Кенин Лопсан, сын Доржу и внук Балбала, оказался под монастырскими сводами Оин-хурэ. Больше трех десятилетий хурэ заброшено. Обширный двор, охваченный полуразрушенной каменной стеной, зарос травой и кустарником. Время не пощадило ни жилые кельи монахов, ни дом настоятелей и высшего духовенства. Ничто не давало надежды на присутствие живых хозяев или каких-либо фанатичных старцев, надумавших провести остаток дней под монастырскими сводами. Ничто! Хотя чуть примятая трава на пути к самому храму, где должна стоять бронзовая скульптура Майтреи – Будды Будущего – и висеть иконы, изображающие тысячеликие перевоплощения его, где вечно воскуривались свечи из ароматных трав и совершались моления, – эта примятая трава была похожа на свежую тропу к храму. Кенин быстро подбежал к массивной двери и толкнул ее. На него пахнуло терпким запахом ароматных свечей. Когда глаза привыкли к полумраку, он огляделся. Бронзовая скульптура стояла в центре, она была в три раза выше человеческого роста. Перед ее пьедесталом, похожим на раскрывшийся гигантский цветок лотоса, стояла бронзовая курильница в форме чаши с ажурной крышкой. Из курильницы узкими струйками шел дым. Ароматическая трава не могла дымиться три десятилетия. Видимо, кто-то приходит сюда, чтобы поддержать горение.

Весь день шаг за шагом Кенин осматривал хурэ, но так и не нашел местопребывания служителя или служителей, посещающих храм. Правда, в доме высшего духовенства одна келья была закрыта, но, если судить по ржавчине на замке, здесь никто не бывал десятилетиями.

Снова Кенин бродил по заброшенному двору, монашеским кельям и вновь возвращался в храм к скульптуре Майтреи. Он приподнял крышку курильницы: травы очень мало, не больше суток будеть тлеть… Об этом знает и тот, кто приходит сюда! Надо подождать.

Свет электрического фонаря вырывает из темноты храмовых стен буддийские иконы. В особом простенке висят портреты ставших святыми настоятелей Оин-хурэ. Может быть, где-то среди них и Косой лама, если он был на самом деле. Кенин пристально всматривается в однообразные лица ламских правителей. Но разве можно узнать среди них лумуцзу Бургу – Косого ламу?

В храме духота, от дыма кружится голова. Кенин выходит во двор. Тень вечера упала на брошенные строения, и легкий ветер посвистывает в пустынных переходах. Кенин берет свой багаж, оставленный за пределами хурэ, стреноживает коня и возвращается во двор. Он будет ночевать здесь. Он не боится, что его потревожат тени прошлого, напротив, он был бы рад расспросить их… Но мертвые молчат, молчат камни и стены, которые наверняка знают все или почти все. Кенин засыпал, надеясь на встречу с живыми свидетелями прошлого хурэ. Насколько бы проще был его путь, окажись он здесь всего сорок лет назад…

Лумуцза Бурга умирал в мучениях. Казалось, зло, содеянное им за долгую жизнь, наконец задело черствую душу. Ламы боялись приблизиться к его изголовью, и, очнувшись, он часто не мог дозваться кого-нибудь. Агония продолжалась несколько дней. Во дворе притихшие служители вздрагивали от криков, переходящих в вой, которые издавал умирающий настоятель и хранитель веры.

Утром, очнувшись, Бурга решил никого больше не звать. Дверь открылась, и на пороге появилась скорбная тень его преемника. Бурга чувствовал себя лучше и злорадно усмехнулся: «Пришел навестить мертвого, но я жив еще».

Вошедший не изменился в лице, когда услышал голос Бурги: «Я жив еще. А он приехал?»

В бреду Косой лама задавал тот же вопрос: «А он приехал?» Кто должен был приехать, никто в хурэ не знал.

Силы вновь стали оставлять Бургу, он чуть приподнялся и приказал:

– Пришлите шамана, да поживей!

Боль, подкатившаяся к самому сердцу, отпустила. Бурга закрыл глаза и пытался понять, зачем он отдал такой приказ. Только ли для того, чтобы с помощью шамана узнать судьбу человека, которого он ждал сейчас? Только для этого! Бурга умирал бы спокойнее, если бы знал, что и тот давно покинул суетный мир. Бурга знал, что шаману придется рассказать обо всем. Это не беспокоило. Мстительной душе умирающего не доставало известия о смерти другого человека, и Косой лама надеялся услышать его из уст шамана.

Бурга ждал возвращения или известия о смерти Аристарха Веденского. Встреча с сыном купца произошла четыре года назад.

Много лет провел Бурга в бесцельных поисках тайника священной ниши. Постоянно ему чудились невероятные сокровища, которые запрятали сатрапы Чингиз-хана в горах и оставили как знак надписи и стрелы. Между молитвами и во время молитв Косой лама не забывал о сокровищах, существование которых для него было несомненно. Открыть дорогу к сокровищам можно было, поняв надписи. Много раз за последние годы показывал он рисунок, сделанный иконописцем, разным людям, но никто не мог понять старинные письмена.

Косой лама очень спешил с поисками, так как помнил, что приезжавший русский срисовал пишу. Ночами просыпался он в страхе от сознания, что уже поздно, что уже другие, русские нашли путь. Тайком пробирался Бурга к горам, находил нишу и успокаивался только тогда, когда убеждался в окружающем ее безлюдье. В отчаянии он придумал план, выполнить который мог только русский.

Несколько месяцев присматривался Бурга к семнадцатилетнему сыну купца Веденского, поставлявшего чан и ткани в Оин-хурэ. Аристарх Веденский был труслив и жаден. Когда отец отправлялся с караваном в Россию, Аристарх оставался жить в хурэ, боясь, что на родине его призовут на военную службу, – а уже шла война. В хурэ он предпочитал красть пищу лам и послушников, а оставленный отцом провиант продавал. В тот день, когда Аристарх украл ароматические свечи, горевшие перед Майтреей, лумуцза Бурга вынужден был подвергнуть его наказанию. Сына купца повели к самой дальней подвальной келье и бросили туда, задвинув засов. Через мгновение голос наказанного, испугавшегося темноты и крысиных шорохов, огласил хурэ.

Аристарх валялся в ногах у лумуцзы, то вымаливая прощение, то угрожая жалобой отцу. Бурга пристально посмотрел на жертву и невольно отвел глаза, встретившись со взглядом испуганным, но алчным и злым.

Умирающий Бурга силился вспомнить свой первый и единственный разговор с Аристархом Веденским: не сказал ли он чего лишнего, не мог ли предать его тот, кому он доверил часть своей тайны? Прошло четыре года, но Косой лама ничего не забыл. В ту ночь он поднял сына купца, валявшегося в ногах, и сказал:

– Наш Будда, как и твой бог, не злопамятен. Он может простить и наградить человека, оказавшего услугу его вере. Я не только прощаю тебя, я хочу доверить тебе тайну, если ты согласен выслушать ее.

Аристарх безразлично кивнул. Страх прошел, а тайны его мало интересовали, тем более священные: они не могли дать денег. Но Бурга лучше знал своего слушателя. Он долго и немного тягуче рассказывал о величии и мудрости Будды и затем неожиданно перешел на чеканный слог. В горных тайниках от людских глаз, от алчных грабителей издревле прячут ламы священные реликвии и драгоценности монастырей-хурэ…

При слове «драгоценности» Аристарх заинтересованно поднял голову.

– В давние времена в одной пещере были скрыты такие богатства, которых не знают смертные. Путь к пещере указывают стрелы и надписи, но люди не могут понять их смысл. Письмо древних забыли живые…

Косой лама молитвенно сложил руки, закрыл глаза и, глубоко вздохнув, продолжал:

– Вероотступник Монгуш-Балбал показал стрелы и надписи русскому пришельцу, но небо покарало обоих. Русский умер в Барлыкской степи, а Балбал – в юрте сородича. Я позволю тебе прикоснуться к священной тайне, если ты готов искупить вину перед Буддой и заслужить награду.

Разговор заинтересовал Аристарха. Он решил было сразу же согласиться, но замялся, испугавшись продешевить, и нагловато спросил:

– Какой может быть награда?

Бурга, зная, с кем имеет дело, усмехнулся и ответил иносказательно:

– В той пещере, по преданию, хранится лист дерева Бодхи, под которым юный Будда предавался созерцанию… и подношения благочестивых людей – изделия из золота и серебра. Золотые побрякушки – удел суетных, нам же дорог лишь бесценный лист Бодхи…

Этот план давно созрел в уме Косого ламы, ему недоставало только исполнителя. Исполнитель был найден: Аристарх Веденский согласился поехать в Россию, разыскать бумаги Андронова и уничтожить рисунки ниши, а заодно разузнать у специалистов древних письмен, что написано неизвестными знаками на скале в Барлыкской степи. Другого пути проникнуть к несметным богатствам таинственного клада Бурга не видел. Если в России никто не разгадал письмо древних, он может не бояться, что его опередят, так как сын купца, уверенный в бескорыстии ламы, безусловно, уничтожит рисунки соперника. Через два дня Аристарх Веденский, снаряженный в путь, зашел к Бурге, и тот достал рисунок ниши, выполненный иконописцем, перегнул его вдоль так, что на меньшей части осталась тибетская продольная надпись и узоры облаков над головой Будды. Проведя острым ножом по сгибу, Косой лама отдал меньшую часть рисунка Веденскому. Пусть он знает, какой рисунок надо уничтожить…

Бурга вспоминал свой разговор с Аристархом и не мог ни в чем упрекнуть себя. Он ничего не сказал лишнего, он был умен и осторожен.

Бурга очнулся от забытья, когда дверь скрипнула и на пороге появился Шанчур – самый сильный шаман в округе. Матерчатая шапка с венцом из перьев и длинный халат, увешанный тонкими шнурами – шаманскими змеями с подвесками из кусочков зеркал, металлических изображении шаманских помощников: лебедей, воронов, барсуков, волков, – таким был наряд Шанчура. В руках у шамана бубен, обтянутый шкурой марала, и деревянная колотушка в шкуре с маральих ног.

– Ты уже пришел? – Бурга спросил, как будто недовольно и удивленно, и тут же добавил: – Хорошо, что пришел. Слушай, кого надо искать в подземном мире…

Косой лама рассказал Шанчуру о своей встрече с Аристархом Веденским и взял поводок, к которому был привязан бубен. Шанчур сел верхом на бубен и, как будто он сидел верхом на марале, стал объезжать его. Шанчур, вскидывая руки, потряс колотушкой и вдруг замер: бубен вновь стал живым маралом и сейчас понесет шамана в царство смерти.

Шанчур запел:

 
Моя шапка из шкуры птицы,
Она доходит почти до небес.
Пестрый эрень со мною мчится,
На рыжего марала я сам залез.
Он бежит, как тени в поле,
Несется, как ветер в степи,
По дороге, на длинном просторе
Священные жгу огни.
Факелом полыхают они.
 

Шанчур в песне уже достиг пределов царства смерти и уже ищет в подземном мире того, кого хотел бы там видеть Бурга. Косой лама боится пропустить слова и напряженно слушает, а шаман шумит подвесками, скачет вокруг бубна, и голос его то стихает, то звучит громко-громко…