Текст книги "Спасти Москву"

Автор книги: Роман Злотников

Соавторы: Михаил Ремер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Приноровившийся к местному быту, Булыцкий уже пообвыкся и к жесткому топчану, заменившему кровать, и к вечному холоду кельи, и к местам отхожим. И уже какими-то излишествами казались ему теперь теплые кровати с толстенными матрасами да прочие когда-то такие необходимые, а теперь вдруг ставшие бесполезными штуки. Хотя отсутствие других привычных в той жизни опций, напротив, обострило ощущение дискомфорта; будь то бумага туалетная, паста зубная, ножнички маникюрные (так оно получилось, что еще до путешествия во времени физиономии позволял иной раз он зарасти, а вот за ногтями следил: холил, ухаживал) и прочие, вроде незаметные, но, как оказалось, такие необходимые вещи. Вот и маялся он, и так и сяк раздумывая, как бы с пастой зубной приладиться. Хотя тут ясно более или менее было: порошок зубной. Осталось только понять, где известняка набрать, как научиться толочь его в пыль. Так, чтобы зубы чистить, но не повреждать.

– Здоров будь, чужеродец! – в келью, откашливаясь и рыча, как медведь, вошел Милован. – Как оно со старцем погутарили?

– Чего шумишь? – погруженный в мысли свои, пенсионер аж подскочил на месте.

– Со старцем, спрашиваю, о чем речь держал?

– Поверил он мне.

– Дело, – довольно кивнул тот. – Я вот тоже за пустобреха не держу тебя, – скидывая суму, продолжал Милован.

– На охоте, что ли, был? – увидав торчавшие из-под грубой материи кроличьи лапки, поинтересовался пенсионер.

– Не обессудь, – развел руками тот. – Мне плоть, что воздух вольный, а у Сергия и не дождешься.

– А молитвы как твои? За спасение души просишь и тут же кровь льешь.

– Я прошлые грешки поперву отмаливаю. Даст Бог, – как обычно зашелся он в натужном своем кашле, – и до нынешних очередь дойдет.

– Ты о нем подумал только, а он уже в прошлом.

– Чего? – от неожиданности аж поперхнулся Милован.

– Грехи совершенные, говаривают, – старик задумчиво почесал отросшую за это время бороду, – не одними молитвами смиренными умягчаются.

– А чем еще? – подсаживаясь рядом, поинтересовался Милован.

– Делами добрыми, да помыслами ладными, да любовью.

– О чем ты?

– Бабу завел бы! Детишек растил. Удалой да рукастый, чего телишься?!

– Придет время, заведу, – насупился тот в ответ. – Расскажи про Тохтамыша лучше, – зашелся тот в кашле натужном своем. – Как он на Москву пошел?

– А на что оно тебе?

– Да так, – развел руками тот. – Не хочешь, так и как знаешь, – закашлявшись, поднялся на ноги тот.

– Да сиди ты, – остановил его преподаватель. – Ишь, разобиделся.

Князь Дмитрий подвиг великий совершит на сече Куликовской. Русь от податей освободит да дело продолжит Калиты Ивана. Да вот ордынцам это пуще обиды великой будет. Вот и задумает хан новый ордынский Тохтамыш подвиг великий совершить да сил набраться, чтобы против покровителя своего Тимура меч поднять. На Московию пойдет, чтобы золота захватить и дань снова с княжества получать. И Москву не силой, не измором, но хитростью возьмет. А все почему так произойдет? Да потому, что как горох князья русские. Себе на уме каждый: дунул – да и рассыпались кто куда. Нет чтобы в кулак всем собраться, чтобы ни одна плеть не перешибла. А так нижегородский князь да князь рязанский предадут князя да Тохтамышу подходы тайные покажут.

– Так небось не просто так, – возразил Милован, внимательно слушавший рассказ. – Оно, конечно, великое княжество, ничего не скажу, да только своя мошна[38]38
  Мошна – поясной мешочек для хранения денег на Руси, снабженный завязками. Прообраз кошелька. От мошны – «мошенник»; т. е. вор, срезающий мошну с пояса.


[Закрыть] к телу ближе.

– О чем это ты сейчас?

– А того, что свои города спасти князям важнее, чем о других печься. Пусть бы даже и дружину свою дать, все лучше, чем потерять в сече, да вместе с наделом своим.

– Да ты, смотрю, сведущ в делах военных.

– С мое потеряешь да проживешь, не то узнаешь, – проворчал в бороду его собеседник.

– Прости.

– Бог простит, – Милован поднялся на ноги и, вытряхнув тушку кролика, принялся не торопясь кромсать ее на части, забрасывая в чугунок да заливая водой. – Вот ты знаешь все, да все видишь. А ты будь князем, что бы делал?

– Да какой из меня князь?

– Ты отвечай, – прокашлялся в ответ тот.

– Я бы… чеснока побольше выковал бы против конницы татарской.

– Дело, – довольно хмыкнул в ответ тот.

– Да самострелов повелел побольше бы наделать, да в город дружину созвал, да питие запретил бы под страхом живот потерять.

– А питие тут при чем? Тут страх вон какой, как тут меда не выпить-то? А ты «запретить»!

– Так мед пить люд начнет из погребов зажиточных, как Тохтамыш придет. Да так упьются, что бабы мужиков волоком на стены потащат, а кто и сами в руки луки да самострелы возьмут.

– Беда, – призадумавшись, согласился с ним Милован. – Хмельная брага – дурная брага.

– Три дня штурмовать Тохтамыш будет город, да не силой, не измором Москву в итоге возьмет. Княжичей суздальских да нижегородских отправит к жителям. Москвичи им и поверят да ворота отворят. Не хитрость эта, так и Бог знает, чем бы все завершилось. Может, и не взял бы Тохтамыш Белокаменную. И так столько потеряет из войска своего. А потом уже и столицу пожжет, и окрестности. Силы не будет, которая противиться сможет ему.

– Так, думаешь, сдюжили бы, если не обман?

– Думаю – да. Тохтамыш Тимуру не чета. То у Тамерлана что ни бой, так победа, а Тохтамышу все чаще бежать приходилось. Да то мне сейчас видно. Оно с семи веков сверху все просто и ясно. Да и потом: тайком он армии собирал. Как на охоту. Так мало кто в доспехах боевых пришел. А без доспехов воин – лучнику отрада.

– Твоя правда, – сосредоточившись на разделке тушки, Милован, казалось, и не слушает своего собеседника.

– Самострелов бы помощнее да побольше князю да тюфяков бы.

– Так сделай, – просто пожал плечами бородач. – Оно ведь сейчас диковины, а в твоем княжестве, что мальцам забава.

– Смеешься?

– Да почто мне? Я крови невинной столько пролитой видел. Да и есть грех, сам лил, – мрачно закончил он.

– То-то я и смотрю, смыслишь в науке военной.

– Насмотрелся, – тяжко проворчал тот, да так, что пенсионер решил не лезть больше с расспросами со своими.

За разговорами да мелкими заботами пролетели несколько дней. Булыцкий рассказывал про будущее, при случае спрашивая у Сергия помощи то в одних, то в других делах. Сергий, частенько возмущаясь, шел на уступки. Впрочем, все чаще пенсионеру приходилось выслушивать отповеди от старца. Все-таки как ты ни крути, а во многом не понимали друг друга они. Оно то, что Булыцкому очевидным казалось, старца коробило, а то, что для старца – обыденность, иной раз Николая Сергеевича в ступор вводило.

Подвигаемый самыми что ни на есть благородными порывами, предложил как-то Булыцкий первый лазарет создать. Ведь обратил внимание уже на то, что хоть и плодовиты бабы были, да мерли и дети и младенцы, да и взрослые. И часто потому, что некому посмотреть было, да из-за отсутствия знаний. Оно вроде как и сам чаще все к средствам медицины народной обращаться стал. Особенно как года навалились-то, а вот занесла нелегкая в прошлое, так и понял, что тут как-то больше на волю Божью все полагаются, нежели на свойства лечебные трав. Да и с гигиеной – беда. Оно бы иной раз и нестрашная хворь или ранка, а в итоге частенько такая в могилу сводила.

Окрыленный первыми успехами, начал Николай Сергеевич по деревенькам соседским наведываться, с людьми знакомиться да быт изучать. Там и поприметил покошенных крестов обилие. А откуда взяться им, если жителей – по пальцам пересчитать?! Вот и начал расспрашивать, благо народ незлобный вокруг, да и ряса монашеская будь здоров как помогала! А как знакомства водить начал, так и призадумался крепко. Банька – то, конечно, хорошо, да не каждый же ты день ходить будешь в нее, особенно если по-черному она топится; дров не напасешься! А делать что, если рана? Промыть бы, да потом не трогать хоть какое-то время, да в чистоте держать. А то, получается, обработали, что называется, по-пионерски и потом тряпкой грязной замотали да делами по хозяйству занялись. Да тут чем ты ни промывай, а заразу всяко хватанешь! Вот и призадумался пришелец о лазарете, где приглядывать за больными будут, систематизировать симптомы да пытаться методы единые применять. Где за гигиеной следить начнут да приучать к ней жителей местных. А еще о производстве спирта. Ну хотя бы крепкой самогонки: раны обрабатывать да повязки менять. И если с технологией более или менее было понятно – вон в перестройку был грешок, сам гнать собирался, – то с оборудованием все из рук вон скверно было. Один только змеевик чего стоил! Как его изготовить или чем заменить, Булыцкий пока знать не знал! А раз так, то решил поперву хотя бы про лазарет с Сергием перетолковать.

– Вот скажи мне, отче, – при очередной встрече завел Булыцкий, – ты все на волю Божью списываешь, смерть даже.

– Все – промысел Божий. Против него идти – что против течения плыть; выгребешь, да только сил убьешь уйму. Богу только ведомо, когда кому коптить осталось.

– Богу? А себя кто сам жизни лишает, те как?

– Кто сам себя жизни лишает, роль Бога примерить пытается. Грех то великий. Да про Всевышнего худо думать – тоже от лукавого.

– А кто думает?

– А кто руки сам на себя накладывает. Испытания за грехи даются. Как нагрешил, так и расплачиваешься. И мудрость Божия в том и заключается, что никому больше, чем он вынести может, не дается.

– Может, и прав ты, – озадачившись, Булыцкий даже и забыл, к чему разговор этот начал.

– Хотел-то чего? Говори, – усмехнулся Радонежский. – Ведь не просто так разговор затеял этот. Так?

– Есть грех, – согласился тот. – Прости, издалека начал. Думал, оно так лучше будет.

– Чудишь ты много, – снова усмехнулся тот. – Да не со зла; то по тебе и видно-то.

– Вот что, святой отец, – начал мысль свою пенсионер. – Там, откуда я, хворых всех в одно место свозят. Там, где и следят за ними, и помогают справиться, и поучают, как вести себя, а как нет, ухаживают да на ноги ставят. Здесь же – каждый по лачугам своим мается. Добро, если присматривать кому есть да ухаживать. Как нет, так и мрут.

– Мрут, – кивнул головой старец, но дальше тему развивать не стал.

– И что? Воля Божья на то?

– Бог человеку выбор дал: к Дьяволу или к нему. Человек решает, вершить ему что: дела, что радость творят, или те, что печаль сеют. Хворь – тот же самый выбор. Сочтет Бог достойным жить такому дальше, так тому и быть. Нет, так и печалиться не о чем.

– А как вмешается кто да не даст смерти свершиться? Как хворь залечит, тоже Божья воля?

– Тоже, – кивнул старец. – Богу вернее знать, нужнее такой человек на земле, чем на небе. Хочешь-то чего?

– Хочу благословения твоего, место такое же создать у монастыря, где за хворыми присматривать будут.

– Ишь чего удумал, – казалось, нисколько не удивился Сергий. – И кто же присматривать будет? Или нас от трудов праведных отвлечь хочешь?

– Ты же сам говаривал: не всем и по силам в монастыре твоем оставаться, кто Богу служению хотел себя посвятить. Так те, кто духом силен, те пусть битву свою ведут, а те, кому не по силам, пусть дела богоугодные творят в месте этом, имя которому – лазарет[39]39
  Лазарет – военное медицинское учреждение, предназначенное для оказания медицинской помощи и стационарного лечения больных, которые не нуждаются в продолжительном лечении и в сложных диагностических и специализированных лечебных мероприятиях. Возникновение термина связано с рыцарями ордена Святого Лазаря и островом Лазаретто. Остров получил название от монастыря, в котором рыцари ордена Святого Лазаря заботились о больных проказой, а также во время пандемии чумы 1348 года, когда на острове был основан Карантин, куда отправляли зараженных, а также всех жителей с подозрением на чуму.


[Закрыть]. И их душам очищение, и тем, кого выходить получится, наука: Бог миловал в этот раз, дела чтобы добрые творить да грехи прошлые замаливать.

– Дело говоришь, – чуть подумав, согласился тот. – А что за лазарет-то? Поди от Лазаря Святого? Прокаженных, что ль, собирать хочешь?

– Прокаженных? – изумился Николай Сергеевич. – Да нет. Просто больных. Всяких. Чтобы выхаживать да на ноги ставить.

– А Лазаря Иерусалимского зачем тогда приплетаешь?

– Да не приплетаю никого, – замотал головой старец. – Оно в мое время либо так, либо диспансером зваться будут места такие.

– Чего? Что за слова богохульные-то?!

– Да не богохульные, отче. Я еще вот что скажу тебе, – разом перевел он тему, так, чтобы не углубляться в этимологии и ненужные споры, – много лет пройдет, а по рецептам былинным да разнотравьем хвори гнать будут. Оно и вернее и спокойнее так, да и по суме бить не так будет.

– Да ну?

– Да, только дойдут знаний тех обрывки. Так позволь записи собирать начать окрест да среди братии опросить, кто что от хворей, кроме молитв смиренных, знает. Оно бы собирать начать сейчас уже да применять. Оно так, глядишь, чтобы к лету молва пошла. А как пойдет она, так и народ потянется кто что знает рассказать. А потом, глядишь, и хворые потянутся, и разместить будет где. Тут тебе и молитва с благословением, и помощь посильная.

– Ох и скор ты, чужеродец, – покачал головой Сергий. – Еще гость здесь, а уже наворотил. С князем сначала поговори, что он скажет-то?

– А что князь? Я сейчас в дела княжьи и не суюсь. Тут дело богоугодное!

– А и сам вижу, – согласился тот. – А как на кол князь тебя отправит?

– С чего бы?

– А чего бы и нет-то? Горячий, я смотрю, ты дюже, – разговор на том и закончился. Булыцкий, честно сказать, так и не понял, успех или нет. С одной стороны, Сергий и не отказался вроде как. С другой стороны, и большого не проявил интереса. Хотя, чуть поразмыслив, решил, что и к лучшему так. Оно согласись бы с ним Сергий и добро дай на строительство места такого, так и не готово ничего. Даже отапливать барак этот (пардон, здание лазарета) непонятно как. Не по-черному же! Теперь уже всерьез призадумался Николай Сергеевич о том, что печи надо внедрять, для которых кирпич ох как нужен. Нужнее даже, чем он сам предполагал еще совсем недавно.

– Крещение завтра, – вернул Булыцкого на землю негромкий голос собеседника.

– А? Так и что?

– Князь приедет с братом да княжичем молодым, – спокойно отвечал тот. – Я слово за тебя замолвлю, а дальше не обессудь. Я тебя пустобрехом не считаю. Как перед князем глаголать будешь, так тому и быть.

– Спасибо тебе, отче, – склонился Булыцкий.

– А теперь – ступай. – И Николай Сергеевич отправился к себе в келью.

Следующий день суматошный получился. С самого утра беспокойно было. Отшельники готовились к приему высоких гостей: из трапезной разносились по всей обители дразнящие ароматы, кто помоложе таскали поленья и готовили баню, тропки расчищали. Кто поопытнее либо рубили иордань[40]40
  Иордань – название проруби в водоеме, сделанной к христианскому празднику Крещения Господня для совершения обряда водоосвящения.


[Закрыть] на Кончуре, либо мостки ладили, чтобы и в воду спускаться ловко было, и ходить князьям ногами босыми не по льду, но по настилам деревянным. С самого утра служился молебен. С разросшихся по окрестностям монастыря деревушкам стекались жители, неся с собой дары; кто мешки с провиантом, кто одежки да ткани, кто шкуры. С колокольни пел, разнося по окрестностям благую весть, колокол.

– Вот и еще до одного Крещения дожили. И слава Богу, – вырос рядом со стариком Сергий. – Дмитрий в настроении добром, так ты и не плошай. И на рожон не лезь, а то шибко это у тебя получается. Помни, что ты ему не ровня. Он – кровей рюриковичевых, ты – чужеродец без роду и племени. Князь, он хоть и мудрый муж, но вспылить может, коли что не по норову ему. Пристойно веди себя да с почтением обращайся к Дмитрию Ивановичу. И диковины свои приготовь. Князю они вельми чудными будут.

– Спасибо, Сергий, за науку, – неумело поклонился в ответ тот.

Не тратя времени почем зря, Булыцкий отправился выполнять волю благоверного, да по пути в келью забежал в часовенку. Вера, делами да событиями подкрепленная недель последних, окрепла уже в душе, смыслом, что ли, наполнилась. Не просто уже ритуалом виделось это ему все, но целым миром со своей внутренней, строго выстроенной системой. Оно, как уже давно отметил пенсионер, на самом деле много легче становилось в церкви; былые обиды отпускали, да камень на душе вроде полегче становился. А иной раз и вовсе исчезал.

Нырнув в помещение, он остановился на самом входе. Внутри уже вовсю толпился народ, было душно накурено ладаном да натоплено свечами. Чуть помыкавшись, старик нашел себе местечко в углу, где и пристроился для короткой молитвы. Потом, отстояв службу, направился в келью приводить в порядок свои вещи.

– Здоров будь, чужеродец, – возник в дверях силуэт Тимохи-ключника.

– И тебе здравия, – поклонился в ответ тот.

– Сергий, пастырь наш, видеть желает тебя.

– Ступай. Сейчас буду.

– Сергий просил подсобить, – поскребшись, отвечал тот.

– И то верно, – согласился Булыцкий. – Возьми, мил человек, тюк и пошли, – указал тот на лежавший на полу скарб. Поклонившись, ключник ловко подхватил рюкзак гостя и засеменил вслед за Николаем Сергеевичем. Тот уже, по инерции набычившись, двинулся к трапезной.

Пришельца уже ждали. За трапезным столом восседали Дмитрий, его брат Владимир да старший из сынов князя Московского Василий. Поставив на пол рюкзак, Тимоха поклонился и тут же исчез, оставив Булыцкого наедине с князьями да Сергием Радонежским.

Только теперь вдруг сообразил пожилой человек, что стоит он, как на совещании очередном с Бэкаэмом. Чуть сутулясь и подавшись плечами вперед, подобно боксеру, атаку продумывающему. Наперед зная, что директор со своими родственничками – та еще свора, с наскоку привык он брать их. Вот с тем и на глаза князю великому явился сегодня. А сообразив, стушевался и как-то сразу обмяк, и теперь, не зная, как поступить правильнее, преподаватель принялся рассматривать высоких гостей. Знакомый с мужами только по картинкам да по скульптурным композициям в Великом Новгороде да Малоярославце, он тем не менее смог определить, кто есть кто. Впрочем, справедливости ради отметил он про себя то, что скульптуры во многом льстили прототипам. Возможно, облаченные в доспехи, они и выглядели под стать голливудским героям этакими мускулистыми супергероями, но на деле оба казались вполне себе обычными людьми. Донской так вообще показался полным таким стариком, хотя по факту, как прикинул в уме преподаватель, было ему тогда чуть более тридцати лет.

– Здравия вам, князья, – все еще сомневаясь в том, что делать в данной ситуации, неловко поклонился Булыцкий, чтобы хоть как-то прервать затянувшуюся паузу.

– И ты здоров будь, чужеродец, – статно отвечал Дмитрий.

– Здрав будь, – кивнул Владимир, указывая на пустующую скамью. – Ты присядь. Такие разговоры скорыми не бывают. Наслышаны о тебе, – когда тот присел на краешек скамьи, продолжил Владимир. – И про дары чудные, и про россказни.

– Неправда! Не россказни то! Чем хочешь поклянусь! – с ходу взъерепенился Булыцкий, тут же позабыв все наставления Сергия.

– Так ты и не серчай, а по порядку сказывай, что да как, – мягко остановил его старец.

– Ты Сергия больше слушай, чем гнев свой, – довольно кивнул Донской. – Или там, откуда ты, всем на князей дозволено голос повышать, а? Гляди у меня! Отучу, – гневно сверкнул глазами Дмитрий Иванович.

– Прости, князь, – снова поймав себя на том, что ведет себя, как на собрании преподавательском, поспешил сдать назад пенсионер. В атаку-то ринулся по памяти старой. Уверенный, что смалодушничает его оппонент, а тут на тебе – и не так все. И хоть в голосе Дмитрия Ивановича пока угрозы и не было, все равно почувствовал преподаватель, что не стоит таких резких выпадов позволять себе впредь. Этот если сказал: проучу – проучит. Это вам не клоунада. Здесь все по-настоящему. – Беда Москву ждет, – угомонившись, начал Булыцкий. – Тохтамыш придет, сожжет Белокаменную и окрестности разорит все. Что до этого добивались, все насмарку пойдет. С Ордой по новой замиришься да дань платить снова будешь. Московия, только на ноги поднявшаяся, снова на колени рухнет. Скоро уж. Летом этим. Знаю, чудные слова для тебя, да доказать как – ведать не ведаю. Разве что диковины показать, да и только, – тут же на столе перед князем возникли огромных размеров моркошка, чеснок, свекла, банки с соленьями, невиданная ранее картошка с помидорками, гаджеты да скомканные шмотки. Вопреки ожиданиям старика, какого-то бурного восторга вещи не вызвали. Напротив, князья как будто даже чурались невиданных диковин. Старец же, наоборот, уже обвыкшийся с непривычными для этого мира вещичками, неторопливо, по-хозяйски, принялся демонстрировать гостям чудеса.

Для начала он прошелся по одежде Булыцкого.

– Гляди, князь, диковина дельная, – указывая на карманы, статно проговорил он. – И сеятелю для проса, и ремесловому для инструмента, и торговцу для лепты да пенязи. Не торба, много не уместишь, да зато под рукой. И застежки мудрены. Не чета тесемкам.

– Мудрено, – разглядывая молнию, но не рискуя прикоснуться, согласился Дмитрий, – но не по нашим мастерам. Нерукотворная диковина. А торба, так та – хороша, – отвлекшись на карман, согласился князь.

– А это что? – осторожно поинтересовался Владимир, недоверчиво поглядывая на размалеванную футболку.

– Это, – не растерявшись, взял слово преподаватель. – От неприятеля защита. Знак врагу любому. Вот с теми, кто на земли русские меч поднять осмелится, что станется. И сейчас и в грядущем.

– А хоругвь что за чудная?[41]41
  Имеется в виду иллюстрация Iron Maiden «Thetrooper».


[Закрыть]

– Нет еще княжества этого. А как появится, так то врагами, то товарищами будем. Хотя оно врагами чаще случаться будет.

– Так и вот еще, – так же невозмутимо продолжал старец, указывая на ряд пуговиц бушлата пенсионера.

– Вот мне невидаль, – лишь поморщился Владимир. – Пугалка.

– Так и не пугалка то, – увлекшись, Булыцкий осмелел, и даже настолько, что подошел к столу и, устроившись рядом со старцем, вклинился в беседу. – Гляди, князь! – с этими словами он продемонстрировал функцию такого обыденного предмета. – Как костяная, так для простого, чем укрась, и для воеводы да боярина. С яхонтом – так самому князю впору! – горячо, как торговец, почувствовавший вдруг куш, засуетился пенсионер.

– Дело глаголешь, – коротко поколебавшись, согласился князь Дмитрий. – А это что за диво дивное? – кивнул он на разложенные поодаль овощи.

– Так картофель да помидоры, – пояснил пенсионер. – Вот свежие, вот и консервированные, – протянул он князю банку с соленьями. – Отведать не желаешь? – И, не дожидаясь ответа, распахнул перочинный ножик и ловко стащил крышку.

– Покажи-ка, – попросил князь. Преподаватель с готовностью протянул ему ножичек. – Ох и ладный, – вертя его и так и сяк, уважительно подтвердил мужчина.

– Хорош, мерзавец, – вторил ему Владимир. – Добрые мастера делали.

– Смотри, – попросив ножик назад, Булыцкий продемонстрировал мужам механизм фиксирования лезвия, ловко сложив и разложив ножичек.

– Ох и хорош! – не скрывая своего восхищения, кивнул Дмитрий.

– Прими в дар, князь! – не растерялся преподаватель и тут же протянул вожделенный предмет Дмитрию. Чуть поколебавшись, тот взял подарок из рук чужеродца. – И тебе, Владимир Храбрый, – вытащил он черную футболку, так заинтересовавшую мужа, – врагов устрашать. Ты примерь! – Тот не стал заставлять себя упрашивать и тут же надел дар.

– Мудреная штука, – и так и сяк разглядывая скелет в непривычном обмундировании, одобрил дар Владимир.

– Так и ты прими, чужеродец, – едва лишь удивление прошло, обратился Дмитрий Иванович к гостю. – Не по-княжески это: без дара в ответ, – протянул он Булыцкому боевой кинжал в богато украшенных ножнах.

– Спасибо тебе, Дмитрий Иванович, – прижав драгоценность к сердцу, поклонился Булыцкий. – Сам костьми лягу, да дар твой сохраню.

– А это, – снимая тяжелый пояс, добавил Владимир Храбрый, – от меня.

– Спасибо тебе, Владимир Андреевич!

А по трапезной между тем разнесся сладковато-прогорклый запах маринадов.

– Держи, князь, – вспомнив про разносолы, тот, несколькими ловкими движениями наловив мясистых огурцов, что покрупнее, и выложив на плошку, протянул гостям.

– Квашеные? – крякнул Дмитрий, с хрустом надкусив один из даров. – Ох и хорош! – одобрительно кивнул он.

– Ну и здоров! – искренне восхитился его брат.

– То тебе он здоровым видится, – поспешил заверить гость, – а позднее, в моем времени, так и дело обычное. И побольше будут!

– А это что за невидаль? – подозрительно посмотрел Владимир Андреевич на расплывшийся в соседней плошке помидор.

– Да не бойся, угостись! – чтобы развеять подозрения, сам грызанул он помидорку, из тех, что помельче. – И вот еще, отведайте, князья, – выдергивая из очередной банки мясистый кусок кабачка, протянул он.

– Так, стало быть, из грядущего ты.

– Так точно, князь.

– Чего?

– Да-да, – поспешил поправиться тот. – Из грядущего.

– Так, значит, выращивать овощ будут в грядущем? – хмыкнул Донской, щелкнув ногтем по банке, и его спутники задорно рассмеялись.

– Да нет, князь, – тоже улыбнулся пенсионер, представляя себе эту картинку. – То для хранения. Как кадка. Насобирал с осени да по банкам закатал. Как надо что, открыл одну – вот тебе и харч или закуска. Оно, видишь, дело какое: банка-невеличка; так в ней испортится ничего не успеет, пока открыта.

– Уж больно крупна моркошка у тебя, – недоверчиво посмотрел он на разложенные на столе дары. – А посудина дивная, – князь задумчиво взял в руки опустошенную банку. – Нерукотворна! – с восхищением покрутив наполовину опорожненную склянку, прошептал он. Затем, ловко подковырнув уплотняющую резинку, принялся сосредоточенно мять ее. – Не сыромятина, – наконец подтвердил он.

– Да какая там сыромятина?! – как мельница, замахал руками Булыцкий. – И слово такое забудут! Все попеременится! И сейчас Москва велика, да через семь сотен лет разрастется, что поле ухоженное. За день не пройти насквозь будет. И вширь и ввысь! Каждый дом, что башня Вавилонская; в небеса упирается. И по столице ездить телеги самодвижные начнут, чтобы люд успевал куда потребно. Народу, что мошки, будет! Как на отмости все выйдут, так что река нескончаемая.

– А ораву такую как прокормить? Где же смердов столько набрать? А земель у князя откуда столько? А бояр?

– И про смердов забудут, и про бояр. Вернее, как: забудут? – подумав, поправился он. – Оно вроде переиначится все, да суть все та же останется. Один землей владеет, другие распоряжаются, ну а работать – смерды… Оно только упорядочится все; как в рати доброй станет: у каждого дело свое. Кто скотину выращивать, да не по одной-двум головам, а десятками, а то и сотнями. Кто землю вспахивать, да не клоками да заплатами посреди леса, а полями бескрайними, что море размером.

– Врешь! А как враг нападет, куда скотину всю девать? Колоть?! Так пока переколешь такую прорву, уж и неприятель подойдет! А соли где, солонину-то делать? Не напасешья! Так погниет скотина вся, смердеть будет! Вот тебе и хвори. Так и врагу брать город такой не надо! Сами передохнут. А не колоть – так тебе же и хуже. Врагу на радость: для осады вот тебе и мясо! Так, в город, что ли?! Так если один приведет – не беда! А если с десяток хозяев за стенами укрыться решат, это же как смердеть все будет? Да и лесу сколько погубить надо, чтобы обгородить крепость такую?! А осветить как?! Это же лучин надо сколько?! Немудрено, что поля у тебя как моря! Повырубят все на лучины одни-то! А ратников на стену такую откуда? Частокол без ратников – пустое.

– Там уже и не укроешься, – мрачно отвечал старик. – Случись чего, люд друг друга не саблями да стрелами сечь начнет, а зарядами огненными. Огнем поливать земли неугодные начнет, да так, что и не дотянешься до такого. Стрелы с горящими хвостами: ракетами назовут их. Как на землю такая падает, так и скудельница[42]42
  Скудельница – старинное название погоста или кладбища, происходящее от евангельского рассказа, по которому первосвященники, получив от Иуды обратно 30 сребреников, купили «село скудельниче в погребение странным».


[Закрыть] с курганом[43]43
  Курган – округлая или продолговатая насыпь над захоронениями.


[Закрыть] вот тебе готовая. А что рядом окажется, так живота лишится или поранено будет. И друг на друга не ратники пешие пойдут да конники, а машины непобедимые, которым и стена не стена, и забор не забор. А что под них попадет, так с землей сровняно будет. А кто и дальше пойдет: хвори на соседей напускать, жизни их лишая да земли отравляя на долгие лета. Тут уже никакая стена не спасет; оно потому и забудут про крепости с частоколами неприступными.

– Да как же без стен-то? А люд лихой? А чужеродцы? Что это значит: кто возжелает, так всем внутрь можно, хоть бы ты и днем, а хоть бы и ночью?

– Всякого будет вдоволь, – кивнул головой преподаватель, – и лихого и доброго люда. И чужеродцев. Да по мне, коли с помыслами добрыми, так и добро пожаловать, – пожал он плечами.

– Так, говоришь, – насупился Дмитрий Иванович, – огнем небесным да хворями окаянными жечь друг друга будут, да? Так что земля потом мертвая, так?

– То и говорю, – согласился Булыцкий.

– Брехня! – возмутился Владимир Андреевич. – Какой князь земли убивать будет, хоть бы и врагов своих? А хабар откуда? А дань? А наместников куда ставить?! На земли отравленные, что ли? Да как князья такое допустить сподобятся? Им же на землях потом жить да дружины в бой вести.

– Князья те из детинцев[44]44
  Детинец – одно из названий внутренней городской крепости, например, Новгородский детинец и Киевский детинец, близко по значению к слову «кремль». В летописях слово «детинец» встречается с 1097 года и было широко распространено до XIV века.


[Закрыть] своих на погибель рати свои слать будут. Им бояре да холуи[45]45
  Холу́й – устаревшее название лакея, прислужника.


[Закрыть] рассказывать будут, что там происходит на полях брани. Да и хабар другим брать будут, а не мастеровым людом, шкурами или золотом…

– Да напраслина все!

– Да почему?

– Холуй, пусть и самый скорый, добежит пока, оно уже переладится сколько раз все.

– Не будут, князь, бегать уже. Вон как, – протянул он свой телефон собеседникам, – разговаривать будут. А может, за дверью от тебя или в княжестве другом, а мне все нипочем. Перед тобой ответ могу держать, что мы сейчас с тобой.

А за бранью кровавой еще и сверху смотреть будут. Птицы стальные – самолеты – появятся. Так высоко подняться смогут, что только ангелам достать ведомо будет. А попозже и звезды рукотворные. Все, князь, переиначится.

– Довольно! – резко оборвал его Донской.

– Так ты же сам и вопрошал!

– Вопрошал, да наслушался! – остановил его Донской. – Мочи моей нет небылицы твои выслушивать.

– Да не небылицы они! – взвился в ответ Булыцкий. – Были бы такими, коль я диковины тебе не показал свои. А то ведь не пустым словом глаголю!

– Так на то и счастье твое, что не пустым!

– Так не веришь мне, князь.

– А не твоего ума дело, чужеродец.

– Так знай, Московию Тохтамыш пожжет дотла летом грядущим! А я здесь, предупредить чтобы православных да беду большую упредить. Рассказать, чтобы ты услышал да отвел ее от княжества своего!

– Да что возомнил о себе?! На кол сесть не боишься?

– Да то и возомнил, что, сам не ведая того, посланником оказался. А жизнь моя – в руках твоих! И я не хуже твоего знаю об этом.

– А чести не много смерду простому посланником зваться, а?! – оскалился Дмитрий Иванович.

– Хочешь себе честь такую, так оставь! Я уже вдоволь нахлебался! Я тут каждому юродивый или потешный. Каждому диковины мои так – забава. Народу на смех. Рассказы – россказни пустые! Кто смеется в лицо, а кто и на кол посадить грозится. А в том ли вина моя, что не по воле своей здесь оказался? – снова взвился Булыцкий, да так, что князья почернели.

– Праздники православные на дворе. Негоже браниться в день такой, – неизвестно, чем перепалка закончилась бы эта, если бы не Сергий. Негромко, но властно произнес слова он эти, да так, что мужчины успокоились, разом остыв и расслабившись. – Замирились? – с улыбкой посмотрел он на мужчин, те понуро кивнули головами. – Ну так пения божественного послушайте. – И Булыцкий, спохватившись, живо включил магнитофончик. По келье разнеслись сладкие звуки симфонического оркестра, от которого князья поначалу удивленно завертели головами, а потом с блаженными улыбками просто принялись слушать непривычную музыку.