Текст книги "Изобилие"

Автор книги: Роман Сенчин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Вторая половина дня

Мы шли по лесу и пинали листья.

«Этот от какого дерева? Дуба?» – спрашивал я. «Совершенно верно, Паганель!» – «А у нас дубы не растут. И клены тоже». Когда мы стояли на горбатом мостике с обрушившимися в воду перилами, я боялся, что она столкнет меня. Она живая, ей скучно со мной. И грустный, тихий, словно больной, лес не может заглушить ее радость – ей хорошо. Я хочу, чтобы мне хоть на минуту стало так же. Я пытаюсь говорить глупости: про листья, про осень, про покой, а она смеется. Смеется глазами. «Смотри, цветы!» – она сорвала поздний, почти бесцветный цветочек и воткнула себе в волосы. «Теперь ты совсем похожа на испанку». Она подняла, изогнула руки и щелкнула пальцами. «Здорово», – сказал я. Мы идем дальше. «Это поганки?» – «Наверное». Мы не ищем грибы, мы просто гуляем по лесу и пинаем листья. Они подлетают и вновь ложатся на землю. Я беру ее за руку и держу – и готов держать так всегда, но она освобождается, быстро уходит вперед. «Смотри, а это?» – «О, похоже на шампиньон». – «Краси-ивенький. Сорвать?» – «Только грибницу не потревожь. Новый вырастет». И мне становится неловко за свое сюсюканье. Я думаю: как ребенок… Острыми ноготками она отделила гриб от корня, долго рассматривает. «Интересная шляпка, да?» – «Да». – «И пахнет как! Прелесть…» В ней просыпается азарт. Кружим вокруг того места, где рос шампиньон, но больше грибов нет. «А это что там краснеет?» – «Давай посмотри. Может, мухомор». Подходим. Бутылка из-под кетчупа. Кострище, корявый ствол с облезлой корой. «Шашлыки кто-то жарил». – «Тоже хочу шашлыков». – «Я тоже…» – «Ой, смотри!» Трухлявый пенек усыпан хилыми коричневыми грибками. «Опята, да?» – «Не знаю. Я в таких не разбираюсь». Она присела, осторожно, с опаской трогает грибочки: «И я в грибах мало что знаю. Белые знаю…» – «Тогда оставим, пусть растут». – «Пусть». Неожиданно набрели на маленький прямоугольный пруд, вся поверхность воды покрыта листьями. «Красиво?» – «Да. Красиво». «Сейчас бы кораблик. – Она сладко вздохнула. – И поплыли бы мы с тобой…» Я пожал плечами: «Нет у нас кораблика». – «Давай тогда просто на бережке посидим». – «Давай». Присели на листья, она взяла один, покрутила, потом – еще один. «Смотри, по краешку он зеленый». – «Это кленовый?» – «Кленовый». – «Красивые у кленов листья». Я лег на спину и стал смотреть в небо. Его мало, прямоугольничек, словно отражение пруда. И облака бегут, бегут, и солнце то выглянет, то спрячется. Она легла рядом. «Что грустишь?» – «Не грущу, на небо смотрю». – «И что видишь?» – «Облака, солнце». Она тоже смотрит, наверное, ищет солнце. А его там нет, где-то оно сбоку, за деревьями. Потом повернулась набок, прижалась ко мне: «Мне холодно». Я прикрыл ее полой своего пальто, и она уткнулась мне лицом в грудь. Я обнял ее. И так мы лежим долго, я дышу ее волосами. Странно все это, странно… Пролетела птица, тяжело, со свистом махая крыльями. Она приподняла голову: «Что это?» – «Ворона». – «А… Ты уютный и теплый». Снова спряталась, я еще крепче обнял ее и закрыл глаза. Время от времени грохочут вдалеке электрички, а так, без них, тихо-тихо, и воздух чистый, свободный. Сытный. «Хорошо здесь», – слышу ее голос как будто в себе. «Да, я об этом же думаю». Кажется, часы остановились, и мы никогда не уйдем отсюда, и больше ничего нигде нет, кроме этого больного леса, маленького, под опавшей листвой спрятавшегося пруда и нас, прижавшихся друг к другу. Странно… Порыв ветра, зашуршало, на нас посыпались листья. Пусть засыплет, засыплет совсем… «Я теперь как ведьма, да?» Она сидит, подогнув под себя ноги, волосы растрепались, в них сухие травинки. «Нет». – «А-тя-тя-тя-тя-тя», – состроила морщинистую гримасу, зашамкала ртом, как беззубая. «Все равно нет». – «Ладно, пойдем на станцию».

С платформы виден город.

1996 г.

Мастер

В разгар лета это случилось – у Синицыных сломался насос. Они сами не местные, из города, купили усадебку – избушку и двенадцать соток – под дачу, проводят здесь отпуск, картошку растят, овощи кой-какие. И вот поливать стало нечем, насос сломался. А жара стояла – пекло сплошное, небо чистое, белое аж, дождя не обещают. День-два не полить, и засохнут все эти огурцы-помидоры до праха.

Синицын сам поковырялся в насосе, сменил щетки, почистил контакты натфилем, попробовал – не наладилось. В город везти в «Рембыттехнику», так там ждать надо неделю, а то и больше, а новый насос купить – откуда деньги?

– Да ты, слышь, Федору отнеси, – посоветовал сосед Синицыну, – он по всему электричеству мастер у нас. Бутылку покажь, за минуту отладит. Второй двор от клуба живет.

И жена тоже:

– Сходи, сходи, сгорит ведь все!

Достал Синицын из подпола холодненькую, на всякий пожарный хранимую «Русскую», взвалил на плечо свою «Каму» и пошел к Федору, второй двор от клуба.

Федор встретил его радостно, казалось, был рад работе. Пригласил Синицына в избу.

– Посмотрим, посмотрим, как же…

Синицын выставил на стол бутылку.

– Во, эт по-нашему! – мастер сдернул с горлышка шляпку за язычок. – Счас по стопочке опрокинем – и займемся.

Сбегал в огород, с ближайшей грядки сорвал батуна.

Выпили.

– Да-а, погодка-то какая нынче. Июль. – Федор покачал головой. – А конец июня – дожди всё, всё сено у всех попортилось. Как уж всегда… Скосить скосили, а тут дожди. И ведь назло словно – каждый год!.. Давай еще по одной.

Синицын напомнил о насосе.

– Ничё-о! – махнул мастер рукой. – Не телевизор. Я таких тыщу перечинил. Ничё-о…

Выпили. А потом Федор в одиночку так быстро добил бутылку, что Синицын не успел даже рта раскрыть. Выдохнул протяжно, довольно и закрыл глаза.

Когда Синицын возвращался с «Камой» к себе, встретил соседа.

– Ну как оно, починил?

– Нет, – ответил, морщась, Синицын, – напился.

– А ты чего, наперед работы ему бутылку, что ль, отдал? Эх-хе… Я ж говорил – только покажь. А так – конечно… Ну ничё, ты завтра сходи по утречку, к стенке прижми – отла-адит.

1995 г.

На пороге

– Ты начинай отсюда, а я поднимусь на второй.

– Хорошо.

Андрей бодро побежал вверх по лестнице. Это сегодня наш второй дом, еще не успели устать от хождений и споров. Нажимаю на кнопку звонка, но звука его не слышу, тогда стучу козонком в номер – единственное твердое место на обтянутой потрескавшимся дерматином двери.

– Кто там? – тут же хрипловатый мужской голос с той стороны.

– Откройте, будьте любезны. Это из молодежного объединения.

Щелкнул замок, дверь приоткрылась. По мне скользнули глаза, быстро ощупали площадку – нет ли кого еще. Взгляд неприветливый, настороженный.

– Я из молодежного…

– Ну, заходите, – нехотя.

Я шагнул в узкую, тесную прихожую. Прямо – кухня, справа – дверь в комнату. На полу под вешалкой – две большие клетчатые сумки и коробка из-под бананов. «Premium bananas!»

– Здравствуйте! Я из молодежного объединения в поддержку президента.

Мужчина коротко усмехнулся:

– Ну и что скажете?

Он крепкий, невысокий, лет пятидесяти. Почему-то среди шоферов многие такого сложения, среди рабочих.

– Шестнадцатого июня состоится первый тур президентских выборов, – начал я. – Надеюсь, вы знаете. И мне бы хотелось обратиться к вам, если вы еще не решили, за кого отдать голос, проголосовать за Бориса Николаевича…

– За ебэнэ?

Я не понял:

– Как?

– За Ельцина голосовать?

Из кухни вышла женщина, скорее всего, жена этого. Лицо ее тоже неприветливое, настороженное. Словно я пришел к ним, чтоб угрожать или отнять что-нибудь… При виде измотанной домохозяйки в выцветшем, малом халате с жирными пятнами, которые не отстираешь, я почти реально почувствовал запах сбежавшего из кастрюли говяжьего бульона, ярко представил, как она давит тараканов спичечным коробком.

– Здравствуйте! – поздоровался с ней и снова обратился к мужчине: – В принципе вам самим решать, но, поймите, сегодня другого человека просто-напросто нет, кто бы мог быть президентом страны, удержать ее от развала…

– А, например, Зюганов? – спросил мужчина.

Теперь проще: значит, он за коммунистов, и нужно сопоставить Ельцина и Зюганова.

– Зюганов, – я сделал вид, что задумался. – Да, за него стоит определенное количество людей, но кто они? Это вот те самые партийные функционеры, те, кто разворовывал государство. Теперь у них отняли кормушку…

– До кормушки дорвались другие, – хмыкнул мужчина. – Эти еще хлеще жрут.

– Случается, но вы, я надеюсь, знаете, сколько сейчас заведено дел, начиная с Ильюшенко и Станкевича…

– И что? Что их, посадят, что ли? – он махнул рукой и конечно же ухмыльнулся.

– Естественно, не все еще идет у нас гладко, – я решил сменить тему, – сами, я думаю, видите, и это очень многих касается, но ведь постепенно жизнь налаживается, темпы инфляции… Сами посмотрите: цены почти не растут, а на некоторые товары, продукты питания даже упали. Вот хотя бы сахар: прошлой осенью мешок стоил двести десять тысяч, а сейчас – сто восемьдесят и даже кое-где дешевле. И так на многое…

– Просто денег у народа нет, вот и падают цены, – ввязалась в разговор женщина; голос, конечно, тонкий, настроенный на крик.

Мужчина, почувствовав поддержку, пошел в атаку:

– Не получает никто из простых людей. – Он зло прищурил глаза: – А ты вот, не секрет если, сколько за свою агитацию получаешь?

– Я? – удивился я. – Я – нисколько! Наше объединение чисто общественное. Мы объединились потому, что видим угрозу реванша. Они умеют критиковать, но они показали себя… А вы не думаете, что то, что многим сейчас, последние полгода особенно, не выплачивают, задерживают зарплату, это, может быть, дело тех, кто хочет принизить авторитет президента? Может быть, умышленно придерживают деньги эти самые чиновники, которые желают видеть на месте Ельцина того же…

– Все средства хороши, – перебил мужчина, – чтоб этого с трона скинуть.

– Но это абсурд, согласитесь! Вы готовы голодать, жить под идеологическим гнетом, все что угодно, лишь бы президентом был другой, даже Зюганов? А кто это такой? Кто такой Зюганов? Это же пешка в руках ортодоксальных коммунистов, а то и фашистов – тех, кто вернет нас даже не к временам застоя – нет! – а к сталинскому беспределу.

– Х-хе! Пускай и туда. Нам, простым людям, при Сталине терпимо жилось. Вот сейчас, это вот настоящий беспредел, предел какой-то… Вот у меня дача была – хороший участок, домик. При коммунистах, да, мальчишки лазали иногда, вишню ели, грядки топтали, а теперь… За зиму всё дочиста растащили! Дочиста – ни ворот, ни сарая, дом раскурочили весь. Ничего не осталось. Это как? Такое было? Да такое даже и присниться не могло! – Мужчина всерьез разволновался, жена тревожно, но и одобряюще поглядывала на него; она, видимо, тоже хотела высказаться и ждала, когда он остановится. – Всё воруют, тащут, всё продают. Из садового питомника вон что сделали. Он за окнами у нас – видим… Был сад как сад, гуляли там, а теперь… Облепиху кустами спиливают и тащут, грушу ломают. Потом на рынке вон… Жрать людям нечего, понимаешь?!

Замолчал наконец. И тут же торопливо, сбивчиво вступила жена:

– Я в детском клубе работала. Сколько ребятишек туда ходило, сколько кружков! В прошлом году сделали офис какой-то там, нас всех разогнали: идите куда хотите; ребята вон болтаются целыми днями, а я с образованием, со стажем – вот. – Она показала на сумки и коробку. – А что остается? Ему восьмой месяц не платят…

– Двадцать три года пропахал на пилораме, – перебил ее мужчина. – Не воровал, грамоты получал, с Доски почета фотография не сходила, а сейчас думаю: дурак, что не воровал, дурак был, честно работал.

Хоть и не в первый раз приходилось выслушивать подобное, но я растерялся от резкого напора двух раздраженных людей.

– Я понимаю… не вам одним трудно… Но сейчас… успокойтесь, пожалуйста… Сейчас такой момент, когда нужно все взвесить, забыть обиды. Поймите, ведь станет хуже! Сейчас есть свобода, выбор…

– Свобода подыхать – конечно! Спасибо за такую свободу! – И после этих возгласов мужчина вдруг успокоился, поблек, стал будто меньше ростом. Сказал устало: – Зря ты ходишь здесь, агитируешь… Да разве такой человек с трона спокойно слезет? В 93-м вон из танков в Москве по людям стрелял, теперь в Чечне такое устроил… Он и без агитаций любые выборы выиграет, пусть даже пришлось бы всех, кто против, под пулемет ставить.

– Мне кажется, – теперь усмехнулся я, – что вы судите очень предвзято. В том же 93-м не Ельцин, а Руцкой и иже с ним виновны были в кровопролитии. И Чечня – это как-никак часть России…

– Россия, – мужчина махнул рукой. – Что там Россия… Не вижу я никакой России… Ладно, – он шагнул ко мне, – извиняйте, некогда дальше с вами беседовать, на рынок пора. Место займут, потом ругайся стой… – Потянулся к двери, приоткрыл, предлагая мне выйти.

– Вы настроены ошибочно, – сказал я. – Очень прошу, подумайте…

– Ты вон поднимись в седьмую квартиру, – перебил мужчина, – там Синицын живет. Хе-хе. Продал машину, дачу двухэтажную, сменял трехкомнатную квартиру на однокомнатку, вложил все в этот… В… как там его?..

Жена подсказала:

– В «Хопер-инвест».

– Ну да. Накупил акций полную сумку – хотел получше зажить… Ты вот его пойди поагитируй. Попробуй.

Я оказался в подъезде, дверь захлопнулась, а по лестнице быстро-быстро спускался Андрей, хватаясь за перила, пытаясь удержать равновесие. Наверное, с Синицыным поговорил.

1996 г.

Жизнь и работа Николая Сергеевича

1

Двадцать четвертого марта, в среду, Николай Сергеевич Толокнов был свободен. Собирался съездить на дачу, проверить, что там и как за прошедшую зиму. Да погода с утра оказалась пасмурной, дул порывами холодный, снеговой ветер. Толокнов постоял пару минут на балконе, покурил, морщась и поеживаясь, и вернулся в тепло квартиры, плотно закрыл балконную дверь.

– Ладно, Коль, куда тут ехать, – сказала жена, готовя завтрак, – вон снег везде. Погодим еще, не горит… Отдохни дома спокойно.

Николай Сергеевич согласился.

Позавтракали. Дочь Марина, студентка второго курса мединститута, убежала на лекции. Жена помыла посуду, выложила из морозильника мясо на борщ и ушла в комнату что-то шить, а Толокнов, как всегда на досуге, занялся резьбой по дереву.

Квартира в целом неважная – тесная двухкомнатка хрущевских времен, – но есть в ней темнушка, этакий чуланчик, и в нем с давних пор оборудовал себе Николай Сергеевич мастерскую.

Летом и осенью, гуляя по роще вблизи дачи, он присматривал замысловатые коряги, кривые ветки и, наоборот, стройные стволы сухостоя, собирал их, высушивал и такие, как сегодня, свободные дни и вечера, если уставал несильно, проводил в мастерской, постепенно превращая коряги в сказочных чудищ или тонких изогнувшихся дев, а чурочки – в статуэтки, ложки, шкатулки.

Жену и дочь не удивляло это увлечение Николая Сергеевича, он занимался резьбой с детства, с кружка при Дворце пионеров, и отдавался ей ровно, со спокойным, почти физиологическим постоянством.

И вот сегодня, по обыкновению не спеша, он разложил на столе резцы, надел клеенчатый фартук, стал перебирать, ощупывать разнокалиберные брусочки, чурочки. Губы его шевелились, он что-то тихонечко бормотал, разговаривал с деревом. Бережно откладывал одну чурку, брал другую, вертел в руках, приглядывался, стараясь глазами снять лишний слой и увидеть результат работы.

В такие минуты Толокнов очень досадовал, если его отвлекали, иногда вслух сердился, и жена, зная это, тревожила Николая Сергеевича лишь в крайних случаях. Чаще дожидалась, пока муж начнет орудовать резцом, и тогда уже заговаривала.

Но сегодня повела себя иначе.

– Что случилось? – недовольно спросил Толокнов, заметив, что жена назойливо ходит по прихожей, пытаясь привлечь внимание.

– Извини, Коль, там такие события назревают, – тут же отозвалась она, в голосе – тревога и растерянность. – Сейчас в новостях сообщили: Примаков полетел в Америку и с полпути вернулся, Клинтон приказал бомбить. Уже точно…

– Да? – Николай Сергеевич отложил чурку и вместе с женой пошел к телевизору.

Искали на многочисленных каналах последнюю информацию, жадно слушали, смотрели. И так провели весь день, глядя в экран, следя за тем, как разгорается пожар новой войны. Негодовали, удивлялись, делились друг с другом мыслями.

– И правильно, правильно, что Примаков вернулся, – говорил Николай Сергеевич. – А представь, если сейчас долбанут, а он там, у агрессора. Это же вечный позор!

– Конечно, позор, – соглашалась жена. – Да и как вообще можно – пусть провинилась страна, и вот ее наказывать таким образом: ракетами, снарядами?! У нас вон Чечня, это, кажется, почти то же самое, как и их Косово.

Толокнов усмехнулся:

– Ну, скоро и нас начнут, не беспокойся. Сначала на Гренаде попробовали – получилось, все промолчали, потом Ливию, Ирак, теперь вот сербов. А потом и до нас доберутся. Если сейчас не покажем, что мы – сила, считай, все с нами ясно…

– О-ох, – простонала жена.

Николая Сергеевича искренне возмущали эти демонстрации силы американцами. Полгода назад он так же не отрывался от телевизора, когда бомбили Ирак, следил, как сгущаются тучи над Югославией, но в войну не верил. Теперь же, сегодня, осознал: она все-таки начинается. Уже готовы к вылету бомбардировщики; Клинтон, Тони Блэр, Хавьер Солана объясняют, что нанести удары необходимо.

– У, рожи бандитские, – ругался Толокнов, нервно потирая резные ручки самодельного кресла. – И немцы, гляди, туда же! Им вообще нельзя армию иметь, и так по макушку навоевались, гады…

Про мастерскую он, конечно, забыл; даже и не пообедали как следует, только чай пили. Николай Сергеевич выпил и сто граммов водки, чтоб успокоиться.

Под вечер жена наскоро пожарила мяса, отварила вермишель.

– Перекусим, Коль? – спросила она нетвердо и тихо, как говорила на протяжении всего дня.

– Сейчас по первой выпуск будет, – сказал Толокнов, изучая программу ТВ. – Вдруг началось?..

Вернулась из института Марина. К политике она никогда интереса не проявляла, даже посмеивалась, если родители на что-то бурно реагировали, но теперь и она выглядела обеспокоенной. Села на диван и тоже стала смотреть «Новости».

Николай Сергеевич знал, что дочь увлекается западной музыкой, любит поболтать с приятелями по-английски, и в душе не особенно одобрял это. Сейчас же он поглядывал на Марину откровенно сердито, как на провинившуюся; в голове даже мелькнула мысль собрать ее кассеты, диски, книжки на английском и выбросить в мусоропровод. Ясно, желание дурацкое, и Толокнов тут же отогнал его и все же чувствовал к дочери благородную, но пугающую холодность.

– Вот полюбуйся, что твои америкашки творить собираются, – не выдержав, сказал он, кивнул на экран, где показывали боевую технику НАТО. – Бандюги!

– Они не мои, – ответила дочь. – Тем более этот рыжий бабник. Придурок.

Николай Сергеевич не нашелся, что еще сказать, а жена горестно вздохнула:

– Да-а, вот только скандал кончился с Моникой, сразу новое приключение нашел. – Помолчала и затем предложила: – Пойдемте есть…

За ужином Толокнов пытался разобраться, что же именно так возмущает его. Все-таки не только близость очередной и, может быть, большой войны, не сама наглость Америки и ее союзников, не врожденная уверенность, что сербы – братья. Еще что-то пугало, возмущало, словно собирались бить его самого, и одновременно воодушевляло на сопротивление. Это что-то дразнило, вертелось в голове, но в последний момент пряталось, отскакивало от тех клеток, что оформляют смутное чувство в четкую понятность формулировки.

И странно – Толокнов видел себя то каким-то слабым, беззащитным, хотящим спрятаться, то – наоборот, небывало сильным, готовым и способным защитить себя и тех, кто в защите нуждается; он видел себя одним из тысяч волокон крепкой мышцы в гигантском, несокрушимом, но вялом сейчас организме. И эти ощущения силы и слабости, страха и решимости сменялись, точно волны накатывали: одна волна – сила, следующая – слабость и страх.

Толокнов машинально ел мясо с вермишелью, следил за своими мыслями, не вникая в разговоры жены и дочери.

«Да ведь, погоди… – неожиданно начала приоткрываться разгадка его непонятного чувства, – да ведь это же наше. Наше!»

– Коль, тебе еще подложить? – спросила, не дала додумать жена.

Толокнов досадливо крякнул, подвинул ей пустую тарелку. Наполнил водкой расписную деревянную стопку, весело блестящую лаком.

– Слушайте, ведь Сербия – наша земля, – сказал он. – Исторически – наша! Болгария, Сербия. У нас одна вера, языки похожи, корни одни. Даже флаг, кажется. Да?.. И мы ведь их всю жизнь защищали: сначала от турок, потом от фашистов. Болгары, они ведь когда-то к нам просились, в Союз…

– Хм, в Болгарии фашизм не слабее немецкого был, – усмехнулась дочь Марина. – А сербы издавна косоваров гнобили.

– Да неправда! – Толокнов рассердился. – Что ты чушь-то городишь! Гнобили…

– Правда, пап. Почитай историю.

Николай Сергеевич взглянул на жену, ища поддержки, та лишь пожала плечами.

После ужина он долго перебирал имеющиеся в доме книги, искал что-нибудь историческое. Не нашел, а у дочери спрашивать было неловко. Махнул рукой и снова сел перед телевизором.

Уже поздно вечером выступал российский президент. В своем кремлевском кабинете, необычный, новый какой-то в очках. Предостерегал Клинтона от роковой ошибки.

– Очухался! – насмешливо и вместе с тем радостно воскликнул Толокнов, и в душе потеплело от удовлетворения, будто увидел пусть немощного, но все же встрепенувшегося, скалящегося вожака.

– Та-а, – жена отмахнулась, – опять сляжет. Всегда с ним так…

– Пусть попробует только! Этого ему народ не простит.

– Его как-то мало волнует – прощают его, не прощают…

– Ладно, послушать дай!

Николаю Сергеевичу не понравились слова жены, но спорить не стал. Жадно слушал речь президента и впервые за многие годы был с ним согласен.

– А если действительно начнется, Коль, – почти шепотом сказала жена, – и у вас ведь усиленную введут. Да?

– Ну, это само собой, – согласился Толокнов, скрывая за спокойным тоном некоторую гордость. – Там начнется, здесь стопроцентно отзовется. И еще как, чувствую!..

– Может, отведет Господь, не допустит…

Нет, началось. Первые ракеты упали на Югославию, и вскоре у американского посольства появились пикетчики. В окна полетели яйца, молодые парни мочились на дверь центрального входа.

– Во, во, и правильно! Что ж они думают – мы им аплодировать будем?! – одобрял начинающийся протест Николай Сергеевич. – И гранатку бы можно кинуть в ответ на их бомбы. Пускай понюхают!