Текст книги "Штрафники против «Тигров»"

Автор книги: Роман Кожухаров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

XIX

Андрей не рассчитал выбранную скорость. Перескочив через поваленный плетень, он очутился на широкой проселочной улице. Прямо перед ним несколько фашистов в уже знакомой ему пятнистой и грязно-серой форме обстреливали с разных точек взятую в кольцо хату. Они сидели и лежали кто спиной, кто боком к Аникину, дырявя глинобитные полуразрушенные стены, и без того превращенные в решето. Крыши у хаты не было.

Для эсэсовцев появление Аникина было настолько неожиданным, что никто из них не успел даже сделать какого-либо осмысленного движения.

– Ура-а-а!!! – сам не зная почему, заорал вдруг Андрей со всей мочи. Это «ура!», подхваченное набегавшими сзади Маданом и Талатёнковым, окончательно деморализовало фашистов. Они будто впали в ступор.

На бегу, правя в сторону хаты, Андрей поливал очередью всех, кто попадал в его поле зрения. Остальных накрывали выстрелы шедших следом.

Эсэсовцы, оставшиеся в живых после этой дерзновенной пробежки, бросились наутек, выкрикивая: «Москали, москали в сели!..»

Андрей, не сбавляя ходу, прыгнул в проем развороченного окна и чуть не наскочил на обугленные балясины обрушившегося потолка.

– Николай! Николай! – окликнул он по углам, крутя головой и пытаясь отыскать в кучах золы и кусков глины и дранки своего запевалу. Нырнув в дверной проем, он очутился в четырех стенах под открытым небом, бывших еще совсем недавно горницей.

Карпенко сидел, прислонившись к стене возле вывернутой оконной рамы. Правая нога его была вальяжно откинута в сторону, а левая упиралась каблуком сапога в раскрытый ящик с гранатами, наполовину пустой. В правой руке он сжимал немецкий автомат, а в левой – как царскую державу – немецкую «колотушку», из ящика. Тут же возле него аккуратно прислоненным к стене стоял неизрасходованный выстрел фаустпатрона. В ногах валялись трубы уже использованных гранатометов.

– Здоровеньки булы… Николай… – обрадованно бросился к нему Андрей. – Ты ранен?

Он схватил бойца за плечо и внимательнно осмотрел его. Видимых ранений не было, но толком понять, цел ли Карпенко, было нельзя. И лицо, и гимнастерка, и весь он был покрыт толстым слоем копоти, черных, угольных пятен.

– Бувало й гирше[11]11
  Бывало и хуже (укр.).


[Закрыть], командир… – произнес наконец Николай. – Общение, понимаешь, с землячками… отнимает много сил. Ух, и намаялся я… два часа гранаты кидать…

XX

В развалины хаты один за другим ввалились Мадан и Талатёнков.

– Карпенко?! – все не мог сдержать порыва Телок. – Ну, ты даешь! Как же ты выжил тута? А? Тут же кишит этими пятнистыми…

– Да я и сам не верю, что вас дождался… – устало, но счастливо улыбался Карпенко. Он уже подтянул ноги и присел на корточки, растирая копоть и грязь по лицу.

– Тут еще недельку обороняться можно… – весело сообщил он. – Видали арсеналец? А?

Он кивнул в угол. Андрей только сейчас увидел несколько ящиков, длинных и покороче, штабелями и вразброс стоявших возле печи. Несколько из них были раскрыты, с других крышки просто сорваны. В одном лежали «фаусты», в других – гранаты.

– Там и патроны есть. Я как раз набрел на нужную хату. А Жила, гад, сбежал… когда меня эти басурманы повязали… Где Жила-то? Скажу ему пару ласковых…

Карпенко произнес это с наигранной угрозой. Появление товарищей прогнало все его обиды.

– Убили Жилу… – ответил Аникин. – Он танк поджег…

– Жалко… – понурился Карпенко. – Ладно, бог ему судья… Выходит, второй уже, а, командир?.. Мы с Жилой-то с наскока такого шухера тут навели. В открытый люк гранатами забросали.

– Он рассказал…

– И то молодец… – опять развеселился Карпенко. Долго горевать явно не входило в его ближайшие планы.

– Ты-то как оказался тут? – спросил Аникин, осторожно выглядывая в оконный проем. Эсэсовцы, уже очухавшись, занимали круговую оборону на дальних подступах.

– Да рассказать, не поверите, товарищ командир, – с жаром отозвался Карпенко. – Мы ж за языком пошли. Я тут к бабуське и обратился. По простоте душевной. «Так, мол, и так… треба вызнати, где тут фашист поховався…» Ну, она меня и ведет сюда, в самую хату. А тут, понимаешь, сидит орава этих головорезов пятнистых, человека четыре, и офицерик немецкий. Жрут, понимаешь, и самогонку глушат. Сами взмыленные, пушки их при них, к ногам прислонены. Видать, только-только передо мной, с пылу с жару, зашли. Одного из пятнистых этих хата была. Я уже потом понял. Ну, через пару секунд… Старушка, значит, божий одуванчик, едрена корень, заходит и чинно так: «Ось, хлопцы, подывиться, кого я вам привела». У тех, понятное дело, кусок вместе с горилкой поперек горла застрял… Похватали свои стрелялки и в меня уставили. И как меня осенило, сам не знаю. У меня оборонительная на ремне висела, возле руки прямо. Я ее хвать и чеку дергаю. Представляешь, командир? Вместе с усиками неразогнутыми… С мясом, короче… От страха силушка взялась. «Что! – ору. – Обделались?! Только пульните в меня кто, всех к чертовой матери разнесет. И ораву вашу, и бабушку, и младенца с мамашей». Там вот, в другом от ящиков углу, где сейчас пробоина в стене, занавесочка была, неприметная такая. Так оттуда женщина вышла с младенцем. Белая, как полотно. И остальные все, и немец, и эти… эсэсовцы. Все наложили в штаны почище меня. Известное дело, подыхать неохота. А молодуха вдруг скулить начинает: «Гринько, ни стриляй в нього… и воны нехай не стриляють». А они все остолбенели точно. А я опять ору: «Видите: вот граната, а вот чека! Только выстрелите. Видите, щас рванет и всех вac – в клочья! Зрозумили?!» – кричу. И для наглядности трясу «лимонкой», а в другой руке – кольцом. Чуть палец не оторвал чекой этой чертовой. А баба опять начинает причитать и трясется вся, чисто лихорадит ее. А один из них – детина такой здоровенный, который возле бутыли с горилкой сидел: «Замовкни!» – на нее ощерился, а потом губами своими обескровленными шепчет немцу: «Мол, пан лейтенант, не треба стриляти»… Он больше всех перепугался. Ну, короче, вышли они все, а офицерик и баба с ребенком – последние. Это я так сказал… Чтобы у них мыслишек каких шальных не возникло по пути… А что делать, командир?.. Ну, потом они, конечно, вдарили… Трясли меня из всех видов стрелкового оружия. Сами видите, шо тут творится. Но, правда, и я оборону занял. Они ж мне целый арсенал оставили. Но уж намаялся, сил нет… Они тут поначалу старались сильно не шуметь. Я так понял, что многие из пятнистых тут местные. Берегут, гады, хозяйство. Думали поначалу Колю Карпенко голыми руками взять. А дудки… Запорожских так просто не возьмешь. В нас, понимаешь, кровь чересчур гремучая, казацкого разливу… Вот они и осерчали, леоперды эти… И давай рушить все тут. Не знаю, как жив остался. Думал уже – все… Сердитый витер завыва…

XXI

– Похоже, тут новый порыв ветра намечается… – произнес Аникин, выглядывая в окно. Эсэсовцы катили вдоль улицы в их сторону малокалиберную пушку, «тридцатисемимиллиметровку».

– Смотрите, кто к нам пожаловал… – произнес он.

– Ого… – засмеялся Николай, выглянув в окно. – Они ее что, из музея прикатили? Такие допотопные я еще до Сталинграда на переднем крае видел.

– Видать, немцы оснастили эсэсовцев по последнему слову военной техники… – заметил Андрей.

Но все равно, сейчас эта пушечка являлась для штрафников самим воплощением смерти.

– Эх, не судьба, видать, запасам фашистским сохраниться… – с озорством, театрально вздохнул Талатёнков, подхватив фаустпатрон. – Знать бы еще, как с этой штуковиной обращаться… – вздохнул он.

В этот момент очередь полоснула по наружной стене. Несколько пуль влетели в оконный проем, заставив всех вжаться в глиняную пыль.

Аникин, подобравшись к Талатёнкову на полусогнутых, быстро выхватил у него гранатомет из рук. Это был самый малокалиберный, простой в обращении «фауст».

– Запоминай, на ходу… – быстро проговорил он, еще быстрее работая пальцами. – Вот это прицел, его – вверх… Потом за этот винтик – вперед двигаешь, будто затвор, до отказа. Потом обратно и влево. Видишь, вылезла кнопочка…

– Ага, – с нескрываемым любопытством отозвался Телок. Мадан наблюдал за движениями командира так же внимательно, стараясь не пропустить ни одной детали.

– Эта самая кнопочка нам и требовалась… – сказал Аникин. – Только сзади меня не стойте. А то мигом шашлык из вас сделаю…

– Я когда первый пальнул, так чуть не изжарился… – произнес Карпенко. – Сзади, из трубы, как вырвалось пламя. В стену шарахнуло и по всей горнице разметало.

– А я смотрю, чего это ты без бровей и без ресниц… – откликнулся Талатёнков.

– Да ну… – испуганно схватился за лицо Карпенко.

– Ничего, до свадьбы новые отрастут… – успокоил его Аникин. – Еще гуще… Ресницы – не руки, а брови – не ноги…

– И черт с ними… – махнул рукой Николай. – Ничего… Зато когда фашисты гранатой дырку в задней стене проделали, любо-дорого началось. Сами себе хлопот натворили. Я со счета сбился, сколь по ним этих «фаустов» влупил… И главное, все выхлопные газы – на улицу…

– Так, готово… – произнес Аникин. – Не знаю, долетит ли до пушкарей заряд. Попытка не пытка.

– Щас мы подготовим почву для удобрения… – сказал Карпенко и, выдернув шнур, метнул в оконный проем «колотушку». Сразу же после взрыва Аникин, бывший наготове, привстал у подоконника с гранатометом на плече. В долю секунды он совместил красную черточку на прицельной планке, верхний край мины и щитовое прикрытие эсэсовской пушки и утопил кнопку в кожухе трубы.

Труба неудержимо подпрыгнула вверх, с жаром и пламенем выплюнув металлический конус гранаты. Пространство наполнилось горячим дымом, запахом паленой кожи и пороха.

Граната, пролетев по замысловатой, змеевидной траектории, по касательной задела верхний край бронированного щита и, отскочив в землю, разорвалась. Один из толкавших пушку эсэсовец с криком повалился возле колеса и начал кататься по грязи. Остальные остановились и начали наводить орудие прямо на оконный проем, в который выглядывали штрафники.

– Все, кранты нам… – прошептал Николай. В этот момент справа, снаружи, прямо возле стены, жахнул сноп огня. Аникин даже пригнулся, решив, что это граната. Но в следующую долю секунды он увидел, как еще одна граната, прочертив извилистую траекторию, втемяшилась прямиком под колеса пушки. Взрыв смешно подкинул ее сзади, уперев стволом в грунт. Троих артиллеристов разметало в стороны.

XXII

– Во дела… – вздохнул Талатёнков. – Мадан, ты видел? Э, а где Мадан?..

В этот момент несколько очередей одновременно ударили в глиняные стены разрушенной хаты.

– Карпенко, бей по ним, а я – из соседнего… – Андрей выскочил в соседнюю комнату, на ходу посылая из пулемета очередь в развороченный провал, бывший окном. Сбоку, по битому стеклу и кускам глины полз Мадан. От дверного проема за ним тянулся темно-бурый след.

– Телок, скорее!.. – криком позвал Андрей. – Окажи ему помощь…

Затвор пулемета неумолимо проглатывал пули, подтягивая к концу последнюю ленту.

– Телок, дай мне автомат Ивана… – крикнул Аникин, отбрасывая «МГ» в сторону.

– Какого Ивана? – переспросил Талатёнков.

– Какого… Мадана Ивана…

Талатёнков испуганно передал автомат раненого командиру. Он даже не знал, как зовут его товарища.

– Николай! – окликнул он, выпуская очередь по фашисту, засевшему за углом хаты, стоявшей напротив.

– Да, командир?.. – отозвался Карпенко.

– Прорываться надо… – крикнул Андрей. – Тут нам крышка… Мадан ранен. Что у него?

– Выше колена, товарищ командир… – произнес Талатёнков. – Похоже, кость перебита. Держись, держись, браток…

– Держусь… – скрипя зубами, прошипел Мадан. Бледность на его лице проступила даже сквозь налет грязи и копоти.

– Здорово ты леопардов этих накрыл. Чисто сковырнул… – продолжал Талатёнков, пытаясь прибинтовать к ноге кусок оконной рамы. Мадан, не выдержав, вскрикнул:

– Терпи, терпи, браток… Черт, ему совсем худо, командир…

– Подымай его… – приказал Аникин.

– Оставьте меня, командир, – произнес Мадан. – Уходите сами…

– Иван, как тебя родители звали? – вдруг спросил его Аникин.

Мадан даже взбодрился от такого неожиданного вопроса.

– Тату звал Ионом. А мамка – Иванко. Бона в мене украинка.

– Так вот что, Иванко-Ион… – произнес Андрей. – Здесь я тебе и за тату, и за маму. А родителей треба слушаться. Понял?

– Понял… – послушно ответил тот, кривясь от боли.

Отскочив от окна, Аникин рукой помог Талатёнкову взвалить раненого на плечи.

– Это тебе не Яким… – подбодрил Андрей Талатёнкова. – Ты ж у нас бычок, Талатёнков. Так что приказ тебе – довезти Иона в целости и сохранности…

– Будто я супротив, товарищ командир…

– Николай, уходим!..

– Есть, товарищ командир… Щас, еще одну им брошу, на посошок…

Глава 4
Крепче, чем броня

I

Сказать, что Аникину и трем его товарищам повезло, – не сказать ничего. Хотя везение на войне – штука в высшей степени неуловимая и каждому является на свой манер. Кажется: ну, пофартило. Вагон и маленькая тележка удачи катятся прямиком по твою душу! И тут – бац! С ног на голову кувыркается твое везение и летит к чертовой матери под откос. То, что минуту назад казалось милостью провидения, оборачивается горькой, невыносимой мукой. Бывают такие ситуации, когда живые завидуют мертвым, и тут уж не имеет никакого значения, в рубашке ты родился или без нее. Так что границы между фортуной и невезением каждый в этой бесконечной мясорубке определял на свой вкус и цвет.

Эти неясные, бередившие душу мысли нахлынули в опустошенное, смертельно уставшее сознание Андрея уже после того, как он увидел, что на плечах отступавших эсэсовцев в село ворвалась первая «тридцатьчетверка». Уже много после того, как с брони советских танков спрыгивали солдаты, среди которых он увидел сияющее юностью и отвагой лицо лейтенанта Погибко, а потом и других «шуриков» из первого взвода их доблестной штрафной роты. Андрею, и Карпенко, и Талатёнкову с Маданом они вначале показались архангелами, в последний момент чудесным образом явившимися для спасения из когтей нечистой силы своих заблудших, а точнее, заплутавших на Бродовщине сынов.

Но потом, когда они с боем прошли по селу, выкуривая галичан из хат и неумолимо вытесняя их к болоту, Аникин отыскал Якима. Вернее, Якима и Агнешку. Их истерзанные, обезображенные тела лежали одно на другом. Трудно было сказать наверняка, сотворила ли это взрывная волна гранаты или палачи-эсэсовцы бросили их так специально, по своей изуверской прихоти. Вся макушка возвышенности была изрыта воронками от гранат. Среди них выделялись два глубоких следа разрыва танковых снарядов.

На подступах к холму со стороны села весь склон был усеян трупами эсэсовцев. Яким, наверное, отбивался до последнего патрона. Оставалось надеяться, что он и Агнешка погибли в бою, от осколка или пули врага, и что их не захватили живьем озверелые отступавшие «галици».

Они решили похоронить Якима прямо здесь, на холме.

– А баба, вишь, не оставила Якима-то… – рассуждал вслух Талатёнков. – Я сразу засек, что у них с Якимом шуры-муры…

– Молчи, Талатёнков… – буркнул Аникин. – Налегай на лопатку…

Яму выкопали быстро. Работали все оставшиеся в живых из группы «истребителей-камикадзе». Грунт здесь, на возвышенности, был мягким, вперемешку с песком. Якима и Агнешку аккуратно завернули в плащ-палатку и опустили в могилу. Хватило как раз на двоих. Андрей вдруг вспомнил последние слова Якима о том, что он сирота и родственников у него никого нет. И вот, перед самой смертью, он вдруг обрел родную, живую душу. И теперь уже навсегда…

II

С тяжелым сердцем Аникин докладывал майору о выполнении задания, о потерях. Андрей чувствовал, что вина за каждого из погибших свинцовым грузом ложится на душу. Чесничанский, Якимов, Девятов, Жильцов… Половина группы осталась там, за околицей украинского села Гончаровка.

– Да-а… четыре танка – это серьезно… Шороху вы навели хорошего… – похвалил его майор. – Молодцы. По нашим данным, в селе хорошенько окопались эсэсовцы и приданное им для обороны танковое отделение. А наша рота прикрывала наступление «тридцатьчетверок»… Готовились тут к серьезной буче… Но благодаря вашим действиям фашисты совсем голову потеряли… Хе-хе… в прямом и переносном смысле…

Майор засмеялся каким-то неживым, механическим смехом. По его смертельно усталому лицу было видно, что на эмоции в его организме сил уже совсем не осталось.

– Ох, устал я, Аникин. Шутка ли, как ударили по ним, да так, что весь дух выбили… А потом двадцать верст, до самой Гончаровки, без передышки гнали…

Лицо майора вновь приняло непроницаемый вид чугунной маски.

– Ты это… Тоже, гляжу, на ногах еле стоишь… Всем из твоей разведгруппы явиться на кухню. Получите двойную порцию каши. И тушенки… Да, и скажешь старшине, чтобы выдал самогона на вашу группу. Трофейного…

– Товарищ майор… – все так же по стойке «смирно», стараясь не потерять равновесие, удерживался перед Шибановским Аникин.

– Ну, чего тебе… – недовольно откликнулся ротный.

– Вы обещали… представить на искупление… участников группы… Вот документы… погибших…

Андрей протянул майору стопку сложенных вдвое листков.

– Считаю, что все павшие достойны быть представлены к боевым наградам… – Андрей старался, чтобы голос его звучал как можно тверже. – Как проявившие мужество и героизм при исполнении ответственного задания.

– Что обещал, я выполню… – ответил майор. – Мадана отправят в медсанбат с моим представлением. А насчет погибших… Позже решим, Аникин…

– А как же Карпенко и Телок?.. То есть Талатёнков? – воскликнул Аникин. – Вы же обещали!..

– Вот что, Аникин… – жестко, возвышая на каждом слове голос, ответил майор. – Мы тут не в подворотне выясняем, кто чего кому обещал… Это война, лейтенант. И ты порядок штрафной лучше меня знаешь. Нет ранения – нет представления на перевод в строевую…

Он, словно спохватившись, устало и тихо продолжил:

– Что касается павших и раненых, вопросов нет… А с кем мне воевать, лейтенант? Ты с кем останешься? А? С кем мы на Вислу пойдем, если Карпенко сейчас отпустим?

– На Вислу? – эхом отозвался Аникин.

– Ты вот что, лейтенант, – почти по-отечески вдруг произнес Шибановский. – Иди-ка ты к старшине, скажи: майор приказал три литра выдать на группу. И на кухню… А после поговорим. Есть еще вопросы?

– Никак нет, товарищ майор…

– Ну вот и хорошо… действуй…

III

Рядовые «шурики», ворвавшиеся с передовыми танками в село, отреагировали на появление остатков группы Аникина без особого энтузиазма. Саму роту в ходе стремительного наступления изрядно потрепало. У всех из-под толстенного слоя грязи неумолимо проступал вид загнанных в мыло лошадей.

Старшина с кухней прибыл уже позже, когда бойцы добивали остатки завязших в болоте эсэсовцев. Лишь небольшой группе фашистов удалось уйти из села. Многие, не зная брода, безнадежно завязли в трясине. Кого-то просто затянула на дно темно-бурая чвакающая масса.

Большинство стали легкой мишенью для собравшихся у подножия холма штрафников. Они устроили что-то на манер тира, на спор стреляя в головы, руки и туловища беспомощно барахтавшихся в болоте. Кто-то, кому отстрелили палец или кисть, или кусок щеки, или уха, начинал истошно кричать. Кто-то просто так звал «мамку» или на помощь. Кто-то пытался вернуться на твердую землю и сдаться в плен.

Но «шурики» никого в плен не брали. Они были еще до краев переполнены адреналином атаки. Он еще помогал их измочаленным мозгам сопротивляться той вязкой трясине усталости, которая всего через несколько минут затянет их на свое беспросветное дно. Бойцы в бестолковой, убийственной стрельбе вымещали остатки той черной злости, которая, как черное топливо, гнала их вперед во время безумного, стремительного наступления.

Аникин, наблюдавший за происходящим с вершины холма, не вмешивался. Он и другие выжившие члены группы рыли могилу Якиму и Агнешке. В его сознании, вместе с тяжелой, гремучей горечью, всплывал жуткий рассказ Агнешки о зверствах фашистов, имена и лица его подчиненных, погибших во время рейда. У него не было ни капли жалости к тем, кого добивали в болоте бойцы отдельной ОАШР.

Он вдруг вспомнил, как в детстве с другими мальчишками кидал с берега камни в лягушек. Он вспомнил, как брошенный им булыжник влепился в самый центр зеленой квакушки, расквасив ее брюшко и по-смешному растопырив лапки в четыре стороны. Товарищи его засмеялись и стали хвалить меткость его броска, но Андрею стало вдруг не до смеха. Он почувствовал какое-то новое для себя ощущение, неразрывно смешанное с отвращением и жалостью. Его чуть не стошнило. Больше он никогда не ходил «бить жаб» на заросший тиной пруд.

Почему он вдруг вспомнил об этом? Здесь, на холме, у могилы, он не испытывал ни тошноты, ни жалости. Пожалуй, только отвращение к черным точкам, которые барахтались внизу и то и дело без следа исчезали на серо-бурой глади болота.