Текст книги "Миры Роджера Желязны. Том 28"
Автор книги: Роджер Джозеф Желязны
Соавторы: Джеральд Хаусман
Жанры:
Вестерны
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 24 страниц)
«Как далеко чертоги тьмы. Как далеко…»
Услышав стон, он узнал свой голос и проснулся.
«Как далеко… послы дутиков просят разрешения… залы света…»
Фразы слились друг с другом. И он знал почему.
Это он перекручивал слова подушки, изменял их смысл и, понимая, не понимал. Он вмешивался и оставался безучастным; спал и не спал; осознавал и прятался в неведении.
– Скажи им, чтобы они уходили! Читай мне! Читай! Он знал и боялся знать.
…Длинная повесть о женщине по имени Анна и мужчине, которого звали Вронским.
…Поезд мчался к нему, как огромный ящер, извергая черный столб дыма и вопя от жажды крови. На рельсах…
Он включил свет.
– Прервать генерацию образов!
Поезд исчез, и он остался один, дрожа от ужаса и понимания.
Покрывало не успевало впитывать пот. Океаны воспоминаний отхлынули от берегов его разума. Закрыв лицо руками, он тихо спросил:
– Ты убрала кровь?
– Да, – ответила подушка.
– И ее тело?
– Да. Кремировала. Чисто и навсегда.
– Почему она сделала это? Подушка не отвечала.
– Почему она пришла сюда, чтобы покончить с собой? – настаивал он.
– Потому что она не могла уйти без тебя… и не могла остаться.
– Как давно это случилось?
– Семь лет, три месяца и тринадцать дней.
Что-то огненное потекло из соломинки, и он проглотил горьковатую жидкость.
– А дутики? Они реальны или просто являются частью терапии?
– Реальны, но используются для терапии.
– И я действительно убил одного? – Да.
– Когда?
– Две недели назад.
– Значит, я болен.
– Нет, сейчас ты здоров.
Он был болен все это время. Болен! Кушетка зажужжала, покрывало завибрировало, и ему снова стало сухо и тепло.
– Послы дутиков просят разрешения войти, – доложила подушка.
– Значит, ты все же разбавляла мои напитки? – Да.
– Тогда пусть они войдут.
Он осмотрел комнату, в которой провел почти семь лет. Стены дрогнули под натиском воспоминаний.
Лен вернулся, принеся с собой запах времени и пространства, – вернулся, чтобы без слов посмотреть ему в глаза и ударить в лицо. Когда он пришел в себя, Лен исчез, как исчезли и два его зуба, один из которых потом нашелся на полу. Он налил бокал, обломал все ногти, корчась в безумии рядом с цветами у бассейна, затем налил еще бокал, поплакал немного и налил еще бокал. Он отнес ее на кушетку и помолился, налил бокал, поплакал, заблокировал дверь, а потом заснул и проснулся через семь лет и три месяца. Руки ныли от уколов, которыми подушка Лициды гасила его боль. Он ел яйца и тосты, и к нему снова возвращался рассудок.
Он вызвал транспортный портал.
Огромный стебель белой лилии взломал паркет и склонился над постелью. Он принял душ, оделся и спроецировал на одну из стен огромные двери. В нее осторожно вошли первые дутики.
Он улыбнулся им:
– Привет, ребята.
Но они входили и входили, заполняя Святилище. Они обступали его кушетку плотными рядами, пока он улыбался им и кивал. И тогда он сел, устало опираясь на подушку.
– Вот вы и пришли, возжаждав правосудия.
– Что тебе надо? – спросили они.
– Ничего, – ответил он.
Наступила тишина. Дутики поймали его, как бабочку, в желтоватый сачок видений.
– А вам что надо?
– Ответа! Почему ты убиваешь нас?
– Это не я, – ответил он. – Это мое безумие. Я приношу вам свои извинения.
– Если ты, – сказал один из них.
– Уйдешь, – добавил другой.
– Все будет, – произнес третий.
– Забыто, – закончил четвертый.
– Но если ты…
– Останешься…
– Тебе придется…
– Умереть!
– И не надо «капризничать», – вставил один из них голосом Филлис.
– Хорошо, – со вздохом ответил он. – Хорошо, ребята. Но прежде чем уйти, я хочу попросить вас об одной услуге. Не судите о Земле по моим поступкам. Изучите наше наследие и по достоинству оцените то, что создали мои соплеменники. Я не лучший представитель своего вида – скорее даже один из худших. Доказывая суетность стремлений, я погубил несколько жизней и лишь теперь осознал, как был не прав. – Осмотрев угрюмые лица дутиков, он спросил: – Если я оставлю вам Землю, что вы сделаете с творениями людей?
– Сожжем, – прожужжал первый.
– Закопаем, – проскрипел второй.
– Переделаем, – прогудел третий.
– Забудем, что они когда-то существовали, – просвистел четвертый.
Остальные дутики смотрели на него, издавая странные звуки. Неужели смех?
– Кто ты? – спросил он ванильную пирамиду.
– Шут, – ответил дутик. – Я высмеиваю наших владык.
– А ты кто? – спросил он одного из тех, с которым говорил.
– Первый среди равных. – Ответив, дутик повернулся к соседу и спросил: – А ты?
– Второй. А ты?
– Третий.
– С Шутом вас четверо. Прекрасно! Он засмеялся и воскликнул:
– Приветствую тебя, комический король снегов!
Землянин поклонился. «Второй» метнулся к нему, вытягивая жвало.
Он увернулся, не позволяя острым клешням приблизиться к своей шее. Его правая рука перехватила жвало. Гордо взглянув на дутиков, он холодно промолвил:
– Прошу прощенья, сэр. Я был не прав, – промолвил он, сжимая хватку. – Все, чем мог задеть я ваши чувства, честь и положенье, прошу поверить, сделала болезнь. [6]6
Здесь и далее использованы цитаты из «Гамлета» в переводе Бориса Пастернака.
[Закрыть]
Едва рука и жвало встретились, свет начал блекнуть. Под жужжание встревоженных дутиков комнату заполнил мрак. Когда воцарилась тишина, он продолжал:
– Прошу во всеуслышанье, при всех, сложить с меня упрек в предумышленье. Пусть знают все: я не желал вам зла…
Свет вспыхнул вновь – свет огня чадящих факелов, которые, как грибы, возникли на закопченных стенах. Пятьдесят или шестьдесят ярко наряженных придворных собрались в темной дворцовой зале. Его кушетка превратилась в трон, на котором сидел бородатый мужчина в тяжелой пурпурной мантии и с золотой короной на голове.
На стенах висели гобелены с грубо вышитыми эмблемами ярких цветов. Здесь же виднелись головы убитых хищников и топоры, покрытые копотью и пятнами ржавчины. В двадцати – тридцати футах над ними угадывался темный свод, сквозь который по стенам сочилась тьма.
На нем были черные штаны и белая рубашка с открытым воротом; волосы блестели как сталь. Взор небесно-голубых очей застыл на смуглом мужчине, чья длань дрожала в его руке.
«Говори же!» – настойчиво подумал он. Рот соперника корчился от незнакомых слов, но мышцы горла начинали расслабляться.
– В глубине души, где ненависти, собственно, и место, прощаю вас. Иное дело честь…
Постепенно его голос окреп:
– До той поры ценю предложенную вами дружбу и дружбой отплачу.
– Душевно рад и с легким сердцем принимаю вызов. – Выпустив руку соперника, он отвернулся и захохотал. – Приступим. Где рапиры?
– Мне одну!
– Хотите, стану я для вас рапирой? – съязвил он с шутовской улыбкой.
– Да вы смеетесь, сэр!
– Нет, жизнию своей клянусь, что нет. – Он снова схватил соперника за руку.
Тот отвернулся и отступил на несколько шагов, словно жест дружбы был чем-то новым для него. Удивленный его внезапной грацией, он быстро проделал фехтовальную разминку и удовлетворенно засмеялся.
– Раздайте им рапиры, – приказал мужчина в короне. – Известны вам условья?
– Да, милорд.
Его противник потрогал пальцем острие оружия.
– Другую. Эта слишком тяжела.
Он выбрал себе клинок, взглянул на противника, но тот лишь холодно кивнул в ответ. Облизав губы, землянин рассек оружием воздух и вышел на линию с соперником.
– Мне эта по руке, – сказал он с задором. – Равны ли обе?
– Да, милый принц.
Сверкнув улыбкой поверх косой дуги салюта, он принял выжидательную позу.
Да, он вовлек их в игру, прекрасную игру, в которой они наслаждались чувством движения и новыми образами; в которой они видели цвета Земли жутковатыми глазами людей и говорили на их языке.
Конечно, тут была и доля принуждения: им приходилось стоять в определенных местах, делать те или другие жесты. Кто-то радостно восклицал, кто-то горестно ужасался. Но потом король потребовал вина и, бросив жемчужину в кубок, громко произнес:
– Начнемте. Вниманье, судьи! Просим не зевать!
Атмосфера накалилась от невидимых разрядов ожидания. В каждом движении дутиков чувствовалось страстное нетерпение. Затаив дыхание, они полуосознанно пригнулись вперед при команде: «Готовьтесь».
– Бьюсь! – вскричал противник, и клинки, сверкнув, соприкоснулись, как языки стальных гадюк.
(Удар парирован… два шага вперед… ложный выпад… еще один… коварный бросок навстречу.) Попал!
– Удар.
– Отбито.
– Судьи!
– Удар, удар, всерьез.
– Возобновим.
– Стой, выпьем, – закричал король. – Пью за твое здоровье! – Он сделал жест слуге. – Жемчужина твоя! Бокал герою!
– Не время пить, – возразил землянин. – Начнемте. Защищайтесь.
Он вновь погрузился в иллюзию момента, раскручивая память в противоположных направлениях и наполняя ею каждый эпизод. Отскок, блок, выпад.
– Опять удар. Не правда ли?
– Удар. Не отрицаю, – признал противник.
– Сын наш побеждает!
– Я, королева, пью за твой успех. – Леди, сидевшая рядом с королем на троне, подняла кубок.
– Не пей! – прокричал король, а затем, отвернувшись в сторону, со стоном прошептал: – В бокале яд! Ей больше нет спасенья! – Он заскрипел зубами.
Землянин прикусил губу.
– А ну, теперь ударю я, – промолвил вдруг соперник. Клинок последнего сына Земли упал на каменные плиты пола. Отравленное жало впилось в бок, ослепив на миг его глаза. Дворцовая зала дрогнула, как пламя свечи, пронесенное у окна.
Чуть позже сцена обрела стабильность. Землянин опустился на одно колено. Рванувшись вверх, он вонзил свой локоть в грудь противника, проскользнул под его рукой и выкрутил запястье, сжимавшее рапиру.
Второй клинок зазвенел на плитах пола. Послышались крики:
– Разнять их! Так нельзя!
Он поднял оружие, выпавшее из рук противника.
– Нет, сызнова!
Второй участник поединка схватил рапиру, лежавшую на полу, и с ревом бросился в атаку.
Парировав внезапный выпад, он ловко увернулся и отпрыгнул в сторону. Клинки с лязгом скрестились. Отбив удар, он сделал финт, но его последующий натиск был встречен молниеносной «вертушкой» с проходом под руку. Он успел отклониться, шагнул назад и, улучив момент, нанес укол.
Противник застонал. Королева упала на колени.
– На помощь королеве! Эй!
– Тот и другой в крови! Ну как, милорд?
– Ну как?
Противник вытянул перед собой дрожащую руку. Ужас исказил его черты. Побелевшие губы зашевелились.
– О справедливое возмездье! Я ловко сети расставлял и угодил в них за свое коварство.
– Что с королевой?
– Обморок простой при виде крови.
– Нет, нет, неправда! Это все питье, – простонала она, и придворные зашумели, услышав слова, которые сорвались с ее уст. – Питье! Отравлена! Питье!
Она упала и затихла.
– Эй, слуги, – прокричал землянин. – Пусть закроют дверь. Средь нас измена. Кто ее виновник?
– Искать недалеко. Ты умерщвлен, и нет тебе спасенья. Всей жизни у тебя на полчаса. Улики пред тобой. Рапира эта отравлена и с голым острием.
Кивнув, он осмотрел наследников Земли. Они хотели уничтожить все, что оставили после себя люди. Но по крайней мере это останется с ними навсегда.
– Тогда ступай, отравленная сталь, по назначенью, – воскликнул он и заколол мужчину на троне.
Землянин поднес отравленный кубок к лицу короля и влил остатки жидкости в его раскрытый от боли рот.
«Вам понадобилась Земля? – шептал он неподвижными губами. – Вы захотели получить ее кости без мяса и кожи? Но люди истатуировали ее тело, и какими бы безобразными ни казались вам наши знаки, вы не в силах соскоблить их с трупа планеты. Вам понадобилась Земля? Пусть будет так!»
Он с трудом сохранял декорации сцены.
– Поделом ему, – гортанно прохрипел его соперник. Дутик при шпаге закрыл глаза собрату и горестно сморщил лицо.
«Ты тоже того же мнения?» – спросил его внутренний голос.
– Что с ним? – простонал землянин.
В висках застучали молоточки пульса. По рядам придворных пробежали вздохи ужаса и стаккато тревожного шепота. Свет начал меркнуть. Факелы мигнули. Откуда-то сзади послышался скорбный плач. А в сердце и легких разгоралось жгучее пламя.
Стены дворца задрожали. Они то исчезали, то появлялись вновь, и в этих вспышках мрачного чистилища ему казалось, что за кольцом рогатых идолов с пучками нелепых антенн, раскинулось бескрайнее пространство льда. Колесо Галактики над головой превратилось в огромную пепельницу, и он знал, что оно будет крутиться вечно, вращаясь и перемалывая его прах, его имя и пустые надежды. С каким удовольствием он заполнил бы эту пепельницу доверху – своими мечтами, расой и нерожденными детьми – стряхивая в нее тлен рутины и редкие искры действительных свершений. Только выгорая изнутри – выгорая огнем, как он этим вечером, – люди оправдывали абсурдность разума абсурдной красотой. И он знал, что снова обрел рассудок. Он улыбался дутикам, завершая свою жизнь и декорации финальной сцены.
– Гораций, я кончаюсь. Сила яда глушит меня. – Он взглянул на придворного, который поддерживал его и не давал упасть. – Уже меня в живых (из Англии?) известья не застанут, но предрекаю: выбор ваш падет на (Фортинбраса?). За него мой голос. – Он кивнул в сторону двери, на которой красовалось изображение шутовской маски. – Скажи ему, как все произошло. И что к чему. Дальнейшее – молчанье…
Его голова откинулась назад, и он сфокусировал свою волю на следующей части финала.
Горацио-дутик заговорил о разбитом сердце и ангельском пении. А он, за миг до того, как погрузиться в вечное безмолвие, услышал дробь далеких барабанов.
Шут выступил вперед, на ходу меняя свой облик. Мерцая и переливаясь радужными красками, он остановился – теперь уже белоснежный осколок айсберга – и посмотрел на мертвого землянина. Лепестки колокольчиков на его антеннах печально открывались и закрывались. Остальные молча наблюдали за его беспредельной скорбью, понимая, что только пересмешник и шут мог чувствовать Землю по-настоящему. Он знал, что произошло на их глазах, и он знал, что делать дальше.
Смерть последнего из людей наполнила его болью и уважением.
– Уберите трупы, – тихо промолвил он. – Средь поля битвы мыслимы они, а здесь не к месту, как следы резни. Скомандуйте дать залп солдатам.
Они вынесли землянина на копьях и похоронили его – что не было в обычаях дутиков. И орудия Святилища дали залп в ночное небо – что не было в обычае людей уже многие и многие годы. Шут сделал Землю радостным местом смеха. И дутики обитали на ней, ступая по тернистой стезе своих старших братьев.
Кольцо царя Соломона
Скарл носил его в уме – и поэтому умел разговаривать со всеми существами, не понимая, впрочем, ни одного из них. Затем наступил момент взаимопроникновения.
У царя Соломона имелось кольцо, и у того парня, о котором мне нужно рассказать тебе, тоже. Только у Соломона оно было массивным и железным, с пентаграммой на печатке, а у Билли Скарла – невидимым, так как он носил его в уме. Тем не менее оба кольца служили одинаковым целям.
По легенде, кольцо Соломона давало тому возможность понимать язык зверей. Если ты помнишь, Скарл тоже был наделен подобным даром. Полагаю, именно это было причиной его необычной восприимчивости.
Пишу тебе это письмо, Лиза, потому что ты – единственная, кому удалось завербовать его, и, кроме того, думаю, что он был влюблен в тебя. Возможно, я ошибаюсь. Если так, мне остается лишь попросить прощения за назойливость и положиться на твое чувство юмора, расставляющего все по своим местам.
Вчера вечером (думаю, что именно вчера) я/мы обедал/и с доктором Хейлом. Ты его не знаешь. Он похож на большого панду – белые ботинки (как правило), широкие черные брюки (всегда), белая рубашка (всегда), черный галстук (то же самое) и что-нибудь черное на макушке (обычно). А еще у него вечно скорбные глаза и пара увесистых чайных блюдечек заместо ушей (когда-то он был боксером полутяжелого веса, и довольно приличным). Нос у него – как старая Эйфелева башня и свернут набок. Он умудряется почти обходиться без обычной психоаналитической болтовни врачевателя комплексов. Он утверждает, что его репутация Свенгали от медицины основывается на том, что его внешний вид с первого же взгляда внушает пациентам жалость, но я иногда удивляюсь. Когда он принимается молоть всякую чушь, черты его толстого лица вроде как расплываются, пока вам не начинает казаться, что вы смотрите на портрет Макиавелли на пенсии.
Впрочем, он еще не на пенсии и расправляется с бифштексами как надо…
Прожевав очередной кусок:
– Как там насчет Билли Скарла?
– Ты же врач. Вот и скажи мне.
– Я ценю твое мнение.
– В таком случае ты не совсем в курсе. У меня нет своего мнения.
– Ну так составь его, так как мне хочется услышать именно твое мнение.
Я впился зубами в булку, выторговывая себе тридцать секунд на размышление, и стал размышлять.
Успехом своей ранней карьеры Скарл был обязан прежде всего минимальному количеству членов экипажа. Он не доверял слишком большому числу людей, и поэтому все, кто находился на борту его корабля, умели не только держать язык за зубами, но и были специалистами широкого профиля. То, как он оригинально сбывал плоды своих разбойничьих набегов, в течение долгого времени сбивало Охрану с толку. Целый ряд миров по Разведывательному Периметру являются не более чем энциклопедическими записями, состоящими из пары предложений. Но среди этих миров находится множество превосходных торговых центров. Однако язык является настоящим барьером. Потому что такой уймы переводчиков, особенно для всяких контрабандных делишек, в мире просто не существует.
Тебе пришлось изрядно поломать голову, прежде чем ты поняла, что Скарл едва ли знает себя. Он просто думал, что овладел галактическим языком знаков и что гибридного местного говора Фенстера, его родного мира, достаточно, чтобы заполнить пробелы в знаниях. Учти, Лиза, что, несмотря на свой ум, он получил всего лишь номинальное образование в какой-то трущобной школе и во многом был совершенным профаном. Тем не менее Кругу Соломона пришлось предупредить Охрану, с чем они имеют дело.
После ареста на Мартине VIII ему, можно сказать, слегка улыбнулось его жалконькое счастье, и его отправили на Землю под надзором старого Охранника, готового вот-вот выйти в отставку. Пока они летели, легавому, насколько тебе известно, пришло в голову, что арест был произведен не по правилам и что на данном этапе игры ему вовсе не хочется заиметь в своем досье черную отметину. Поэтому он поменял входные коды и избрал самого себя судьей, присяжным судом и палачом – ты, может, не знала этого. И покуда он занимался необходимыми приготовлениями, он все время молчал. Но Скарл, конечно же, знал. Было бы, наверное, интересно рассказать тебе в подробностях, как легавый не сумел нажать на курок, а Скарл сделал из него винегрет своими наручниками, но я предпочел бы опустить эти подробности. Я уже столько раз слышал эту историю.
К тому времени когда ты встретила его в том баре на Кимберли, он уже начал подозревать правду о себе, но он слишком много развлекался, чтобы выкроить время и поэкспериментировать. Униженный, но в приподнятом настроении, он бегал по магазинам, подыскивая себе новую экипировку. И вот в тот вечер ты села напротив его коктейля с виски и предложила погадать ему.
И он, естественно, сказал «да». Ведь ты такая красивая.
«Тринадцатая карта главной арканы, – сказала ты ему, – это Костлявая Жница. Она означает Смерть, чаще всего лишь на метафизическом уровне, но все равно смерть. В твоей жизни ожидаются перемены».
Он, улыбнувшись, согласился и спросил, не хочешь ли ты помочь ему изменить жизнь. Ты, улыбнувшись, согласилась – вроде этого. Целую неделю он пребывал в замешательстве (потому что не мог разгадать тебя так же, как других), прежде чем ты поняла, что он созрел для Пари. (Ты что, прятала ту карту Таро в рукаве? Он несколько раз интересовался этим, так что я решил, что спрошу.) Похоже, все устроилось как нельзя лучше, и предсказание, разумеется, оказалось верным.
Против ставки в один космический крейсер он согласился сыграть роль преследуемой жертвы. Тебе удалось убедить его, что ты богата (что по моим теперешним размышлениям тоже было правдой) и любишь острые ощущения (что при всем при том вполне могло оказаться правдой). Он уже не мот отступить. Не то чтобы он хотел этого, но уж слишком похвалялся загодя. А еще он обладал невероятной живучестью, потому что, когда мне пришлось, в конечном счете, убить его, мне удалось это сделать только случайно.
У него было лишь три дня, чтобы спрятаться в джунглях Кимберли, и неделя на то, чтобы не дать найти себя твоим ищейкам, механическим паукам и электронным следящим устройствам. И тебе не удалось найти его. Я помню ту ночь, когда ты сообщила мне об этом. Все происходило на Лилит, где по небу гуляли многочисленные луны и чудесный резкий морской бриз вытеснял запахи жареной Sussevogel и лилитского мозельвейна (ох уж это языческое Liebfraumilch!). Ты не помнишь, как называется то место? У меня название, кажется, совсем вылетело из головы, но я совершенно отчетливо помню балкон, а на тебе было что-то синее… Ну да ладно.
Потребовалось три дня, по твоим словам, чтобы отыскать его след и шесть часов, чтобы окружить его. Но когда ты приблизилась к месту его стоянки, он ускользнул от тебя. Так повторялось еще несколько раз, пока ты не заманила его на высокогорье у Гильских гор. Вспомнила теперь? Пауки перестали возвращаться, и ты стала находить их одного за другим разбитыми вдребезги. Потом ты осталась совсем без пауков. К тому времени тебе было уже ясно, что он взобрался на самый верх, так как пошел намного быстрее, а на сломанных пауках виднелись следы его ног. На пятый день ищейки сдались, не признаваясь в этом. «Собаки» заинтересовались другими делами.
В конце недели он заявился в твой лагерь, весь в улыбках и сознавая свою силу. Он выиграл Пари, разрушая механических охотников, кружа позади твоего отряда и «подслушивая» твоих охотничьих зверей. Затем он ухитрился «отговорить» их от преследования. Он следовал за тобой, пока не кончились семь дней, а потом вышел к тебе, чисто выбритый и уверенный в победе. Бедный простачок! Он был принят в самый престижный клуб в Галактике и тем самым сократил вероятную продолжительность своей жизни до девяноста или ста лет. Прости меня, дорогая, но мне нравился этот парень. Если бы Охрана доставила его на Землю живым, его бы так или иначе завербовали.
Пока вы месяц развлекались в Приземелье и Внутренних мирах, ты рассказала ему о кольце царя Соломона, которое давало возможность понимать языки всего живого. Да, было у него такое кольцо, сказала ты ему, и у тебя оно тоже есть, Билли Скарл. Ты носишь его в уме, вроде как вывернутый внутрь пояс целомудрия. Не успеет кто-либо заговорить, как ты уже знаешь, о чем он собирается сказать. А если ты захочешь что-либо сказать, причем желание твое будет достаточно сильным, то еще до того, как ты заговоришь, другие уже знают, о чем ты хочешь сказать. Отчасти ты – телепат и потенциальный паралингвист. Ты, пожалуй, провалил бы даже начальный курс французского – довольно легкого ортоязыка, – но достаточно тебя как следует поднатаскать, и ты сможешь одновременно переводить сразу с двух языков, не зная ни того ни другого.
И он захотел выяснить, можно ли на этом заработать! Теперь ты его вспомнила? Ему было около пятидесяти, в волосах серебрилась преждевременная седина, которая появляется, если чрезмерно тормошить плохо защищенные крейсера. Нервные пальцы, ясные глаза, в одежде он предпочитает неприметность, а говорил так, что все фразы его казались одним длинным словом. На первый взгляд, по-моему, он вовсе не производил впечатления закоренелого преступника. Возможно (и вполне правильно), он казался скорее человеком, который утомился, развлекаясь в Марди грасе [7]7
Марди грас – последний день карнавала перед постом. (Здесь и далее примеч. пер.)
[Закрыть]на Сентуво. Хейл считает, что это и был ключ к его таланту, давно утерянный на улицах Фенстера.
Ты предложила ему действительное членство в Круге, если он одолеет учебу, подчеркивая как гражданскую неприкосновенность Круга, имеющую обратную силу, так и высокую оплату, которую тот обеспечивал. И что ему оставалось делать? Он понимал, что ты превосходишь его чуть ли не во всем, и захотел сравняться. За ним было интересно наблюдать – гордость его поистине творила чудеса. Незадолго до окончания учебы он мог справиться почти с любым заданием. Я помню, как он потел над книгой Чомского (которая, в общем-то, значила не так уж много, поскольку прикладные знания в ней представляли из себя сплошной круговорот звуков, скручивающихся в успокоительную пилюлю), но она снабдила его общими понятиями, а такие вещи, как понятия, помогают сглаживать острые углы. А что касается закона – что ж, он искал лазейку.
Он вступил в Круг, и вы не теряли связи: красиво, остроумно, утонченно – как бы лучше выразиться?.. полемизируя? – пока он не получил своего первого назначения и не отрезал себя от внешнего мира. Что потом, Лиза?
– Скажу тебе, док, – обратился я к Хейлу, – что я думаю насчет его первого назначения. Его послали работать на планету под названием Мальмсон. Тебя не было тогда в той поездке, очень неудачной. Он чувствовал, что мы погубили там все сообщество, и это вроде как подействовало на него. Думаю, он ощущал тяжесть ответственности за это больше, нежели человек имеет право ощущать.
– За что? Что там произошло?
– О, совершенно ничего особенного. Мы не навязывали населению наркотики, не посылали их женщин в бордели, в чем нас часто обвиняют. И даже захоти мы запрячь их как следует в работу, нам бы не удалось этого сделать – роста в них было около трех футов, а выглядели они, как киви с ручками. Но Скарл действительно не знал, чем он все-таки занимается. Он думал, что им надо всего лишь установить моделятор, взять пробу и заполнить Универсальную Форму. Но этим, разумеется, дело не ограничивается.
– И?
– Он узнал правду – после того, как содержимое Формы было подвергнуто анализу и залежи боракса на Мальмсоне были признаны значительными. Мы представили отчет и отбыли. А через год он снова навестил ту планету – нельзя позволять паралингу возвращаться ни в один из Х-миров… Промышленность, которую мы им навязали, уже начала разрушать систему ценностей их культуры. А Скарл, будучи паралингом, переводил во время беседы с обитателями планеты в это свое второе посещение не только слова, но и чувства. Опрашиваемые озлобляются, молодые теряют корни – да ты знаешь эту историю. К тому времени Скарл уже побывал в нескольких других Х-мирах, но после того визита в его душе поселились сомнения. Он заявил, что мы не имеем права переделывать чужаков по нашему подобию. Потом он сообщил, что хочет уволиться.
– А как отреагировал на это Круг?
– Официально никак. Но впоследствии его навестила женщина, которая ранее завербовала его, и убедила его принять еще одно назначение.
– То последнее?
– Совершенно верно. Мак 997-IV. Ту планету называют еще Мясником. Вербовщица объяснила ему, что те его первые назначения были учебными. Потом она стала раскрывать ему остальные секреты Кольца.
«Что это было за назначение, которое ты получил во второй раз?» – спросила ты его.
Он рассказал тебе, что его отправили в жуткое, отвратительное место, где обитали вонючие рептилии, которых он ненавидел. Тогда ты сказала ему, что в результате его посещения они, ко всему прочему, изменятся. Раса рептилий станет от этого более симпатичной – по человеческим меркам. Ты потом рассказала ему всю историю кольца царя Соломона и что оно было божественным даром Строителю Храма, дарующее ему власть над всяким демоном. И никто из демонов не вел себя вызывающе, успокоила ты его. Некоторые ему даже помогали, некоторые – нет. Особо злобных Соломон загнал в бутылки, запечатал их нерушимой печатью кольца и бросил на веки вечные в море. Полезных демонов отправили работать на строительстве Храма. Ты, Билли Скарл, носишь кольцо Соломона в уме, и передача информации – не единственная его функция. Ты являешься Строителем – и всех, кто может тебе так или иначе помочь, ты будешь привлекать к строительству межзвездного Храма Земли. Это самая величественная из всех обязанностей человека, и среди нас найдется немного, очень немного таких, кто способен содействовать осуществлению этого замысла. Ты теперь прошел все испытания. Ты – в высшей степени одаренный паралинг. Воистину, ты настолько одарен, что мы хотим поручить тебе самое трудное назначение из всех.
– И он, конечно же, купился на это, – закончил я, отхлебнув кофе. – При желании она сумела бы продать иглу [8]8
Иглу – куполообразное жилище канадских эскимосов из снежных плит.
[Закрыть]на Меркурии.
День выдался ярким, желтело небо, и Скарл опустил на землю свой моделятор.
– В чем дело? – спросил я.
– Они сегодня молчат, – ответил он. – Они хотят только понаблюдать за нами. Они вернутся примерно через сорок часов. Сейчас они уходят.
– Где они?
– За теми кустами. – Он махнул рукой по направлению к зарослям красноватого и колючего на вид кустарника. – Они пойдут спрашивать позволения на разговор с нами.
– У кого?
– Не знаю.
– А откуда же ты тогда знаешь обо всем, что говорил мне? Аппаратура ведь не работает.
– Минуту назад во мне возникло частичное ощущение. Они сами телепаты, и они разговаривали.
– Какие они на вид?
– Не знаю. Думаю, вроде крупных насекомых. Хотя после отчетов с Х-1 и Х-2 мое мнение может быть предвзятым. У меня такое чувство, что они относятся к категории рабов.
– Что делать, если они будут раздумывать целую неделю? – спросил я.
Он пожал плечами.
Итак, мы спустились к реке и пошли купаться, так как нам это было запрещено, а капитан не имел права отдавать подобные приказы сотрудникам Круга. Сланцеватая почва казалась вся пронизанной крошечными порами, вода была теплой, и нас овевал слабый ветерок, приближая наши условия к почти комфортным. Плавать в водах Мак-Ножа, как мы прозвали Мясник, было легко. В воде под нами нас не подстерегала никакая опасность (да и вообще ничто не подстерегало – ни опасное, ни неопасное, потому что на Маке почти не было подводной жизни).
– Ты боишься? – спросил я.
– Нет, – ответил он.
– Почему? Он промолчал.
– Ты так уверен в себе?
– Конечно. – Он зевнул. – Паралинги немного наделены даром предвидения, когда дело касается органических проявлений. Если бы, например, тот слепень, который собирается приземлиться на твой нос, захотел бы укусить мой, я бы узнал об этом заранее.
Мне послышалось жужжание.
Я шлепнул ладонью по носу, но никакого слепня на носу не оказалось. Зато над ухом раздался гомерический хохот.
– Тебя подвел рефлекс, – сказал он, – на Мяснике мухи не водятся.
Я проворно перевернулся, чтобы наподдать ему как следует, окунув его с головой, но его уже там не было. Его смех донесся с берега, примерно в сорока футах от меня. Он сидел там и спокойно курил.
– Конечно, – повторил он. Я потер нос:
– Очень смешно. Когда сегодня ночью ты найдешь в своей постели тарантула, то узнаешь, кто…
