Текст книги "Семнадцатая (СИ)"
Автор книги: Родион Примеров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)
Неслышно возникшая в дверном проеме девушка перепугала меня до последней степени: не столько внезапностью своего появления, сколько тем, в каком облике она передо мной предстала. Вика оставалась босой, но неизвестно зачем была одета в свое спортивного вида имущество: широкие штаны и тесную майку, которым, как я знал, полагалось сейчас сохнуть в ванной комнате. Наспех причесанные волосы нескладно наползали на щеки и лоб. Черные глаза растерянно рыскали по комнате, шарахаясь от всего, на что натыкались, и не находя повода на чем-то задержаться. Взглянув наконец на меня, Вика неуверенно попятилась. В одно мгновение я очутился возле нее и схватил за вялые, безвольно поникшие плечи. Ее майка показалась мне сырой, и, быстро проведя рукой по обвислой штанине, я тотчас ощутил влагу на своей ладони.
– Вика, господи, что с тобой? – я не понимал, что мне следует говорить. – Зачем ты оделась?
– Не знаю… – она напряженно смотрела в сторону, будто кто-то невидимый должен был подсказать ей ответ. – Наверное, я лучше пойду.
– О чем ты говоришь? Что значит «пойду»? Куда? Зачем?
– Мне нужно…
– Нужно? Что нужно?
– Идти…
– Ночью? В непросохшей одежде?
– На улице тепло, – произнесла она первую осмысленную фразу. – Это здесь холодно… Пусти меня!
– Нет, постой! – я приготовился силой тащить ее к креслу, чтобы усадить и попытаться привести в чувство, но она покорно пошла сама, стоило потянуть ее за руку, и так же покорно села, все еще глядя в сторону и бессмысленно шевеля губами. Я схватил пульт и выключил кондиционер.
– Вот! Сейчас станет теплее… Это какой же злокозненный вредитель Антарктиду мне тут устроил? – я опустился перед ней на колени. – Вика, посмотри на меня… Что случилось? Ведь что-то случилось?
– Случилось, – обреченно согласилась она.
– Что? Скажи мне, пожалуйста!
– Ох, мама… – девушка заслонила лицо ладонями и часто задышала, словно преодолевая паническую атаку. – Дима, подожди… Подожди, я сейчас…
– Дружок, ты меня узнаешь?
– Конечно узнаю, чего ты? Я же в своем уме…
– Слава богу, хоть это мы выяснили! Но что произошло? Милая, на тебе лица нет…
– А за что, по-твоему, я держусь?
– Лучшая шутка в моей жизни! – у меня немного отлегло от сердца. – Родная, не пугай меня больше! Скажи, что стряслось?
– Я сделала глупость… Ужасную глупость…
– Да? Какую? Поделись со мной, не бойся…
– Я постирала кое-что. Вместе со штанами…
– Что? Документы? Деньги?
– Деньги? Нет, деньги вот, – Вика полезла в карман, достала оттуда комок влажных, изрядно перемятых купюр и зачем-то протянула мне. – Здесь все деньги. Больше у меня нет…
– Ясно! Давай я подержу… – я принял ее жалкие бумажки и не глядя швырнул на кофейный столик. – Но если не деньги, то что?
– Другое… Во внутреннем кармане… Все испортилось…
– Что испортилось?
– Все! Все испортилось! – кажется, она снова готовилась удариться в панику.
– Вика, что ты постирала?
– Лекарство… – девушка приподняла руки, но не сумела донести их до физиономии. – Оно даже не мое. Оно Федино. Ну, тот жирдяй, помнишь? Я должна была ему принести.
– Как же, я помню Федю! Друг детства и твой сосед по квартире… У него есть бабушка… Что за лекарство?
– Просто лекарство.
– Такого не бывает! Для чего лекарство? Или от чего?
– Оно для похудения. Я не знаю, как называется…
– Откуда же оно у тебя?
– От Верблюда…
– Вика, ну пожалуйста… Прошу тебя, ответь!
– Я ответила. Это один парень в нашем салоне… Мы зовем его Верблюдом…
– Ты серьезно? Он горбатый у вас, что ли?
– Нет, плюется… Постоянно… Лекарство я купила у него. На Федины деньги…
– Ты купила лекарство в своем салоне? В салоне красоты? У какого-то парня?
– Ну, да… Оно не совсем законное…
– Ах, вот в чем суть… Ладно, бывает. И что же ты собираешься делать?
– Куплю еще. Заплачу своими деньгами. У меня много… Дима, а где мои деньги? Ты их у меня забрал? Ты отдашь?
– Господи, малыш! Разумеется! Вот они лежат… Но куда ты пойдешь среди ночи?
– Я знаю, где живет тот парень. Он меня приглашал… Я была у него дома, ночевала…
– Он твой молодой человек?
– Нет, что ты… Конечно, он хотел… Но я с ним поговорила, и он отвязался.
– Я сейчас сам с ума сойду… Вика, я понимаю, что ты расстроена. Не в состоянии здраво мыслить. Но послушай меня… С этим точно можно подождать до утра. Это по меньшей мере… Когда ты собиралась передать лекарство Феде?
– Завтра днем… То есть, нет. Не завтра… Сегодня… Какой сегодня день?
– Суббота. Времени навалом. Утром я сам тебя отвезу. И к Верблюду твоему, и к Феде, будь он неладен… А еще лучше не утром, а после обеда. Ближе к вечеру… Федя может начать худеть с вечера? Ведь может?
– Я не знаю…
– Родная моя, ты просто устала. Не спала всю ночь. И как еще не спала, скажем прямо! Тебе нужно отдохнуть. Отоспаться. Прийти в норму.
– Да, наверное…
– Можно тебя обнять?
– Да, конечно… Обними меня, мой хороший… – Вика подалась мне навстречу, и я неловко обнял ее за спину, все еще продолжая стоять на коленях – перед нею, а заодно и перед собственным креслом. «Глубокоуважаемый шкаф», – зачем-то подумал я.
Сырая одежда девушки ничуть не остудила мой порыв, чего, однако, нельзя было сказать о пальцах, неприятно похолодевших от прикосновения к влажной ткани. Вика прильнула ко мне грудью и, охватив за шею, тяжело дышала над ухом. Ее била мелкая дрожь. А я все обнимал ее и нашептывал ласковые слова: все подряд, что только приходили мне на ум, повторяя их вновь и вновь, пока не поймал себя на том, что особенным предпочтением у меня пользуются всевозможные «рыбки», «лягушонки» и даже «снежинки».
– Сосулька ты моя ледовитая, – сказал я напоследок. – Все! Хватит печалиться. Раздевайся!
– Димочка, ты что? – потерянно пролепетали у моего уха. – Правда? Сейчас? Ну, давай…
– Боже ж ты мой! – я не мог не рассмеяться, особенно после того грандиозного нервного напряжения, какое мне выпало перенести. Все еще посмеиваясь, я принялся разоблачать дрожащую Вику, которая старалась повиноваться каждому моему слову, что, впрочем, не всегда выходило у нее с первого раза.
– Молодежь! – приговаривал я. – Только об одном и думаете… У меня, при взгляде на такую ледышку, все мысли только о стаканчике хорошего виски… О целой бутылке хорошего виски, если начистоту… Футболка, дорогая, у тебя ни то ни се. Для конкурса мокрых маек уже суховата, а для домашнего неглиже чересчур сыра. Долой ее! Хенде хох, майне кляйне! Что означает: руки вверх, крошка… Любовь моя! Крошка – это ты, а верх у нас на прежнем месте. Земля от твоей оплошности не перевернулась… Черт возьми, ну и кожа! Пупырышек на пупырышке. Гусям подобное и не снилось. С тобой разве что огурцам соревноваться под силу… Теперь штаны… Штаны, тебе говорят… Дружок, попу приподними немного… Вира! Вот умница: помнишь, где у тебя попа! А ведь на ней ничего такого не написано. И вообще, она предмет воображаемый, как учит нас одна моя знакомая… А сейчас – майна… Так, милая моя… Здесь у нас еще и браслет…
– Точно! – оставшаяся в одних трусах Вика бестолково уставилась на свою правую ногу. – Дима, я забыла его снять…
– Да бог с ним, малышка! Пусть пока повисит: хозяйке он сейчас без надобности… А вот разгуливать с такой блесной по ночным московским улочкам однозначно не следует… Только честных насильников совращать с их праведного пути… Ну, что? С трусиками без меня справишься? Прошу прощения за порядок дискурса…
– Конечно, чего с ними справляться… Ой, тут нитки вылезли… Нужно будет прижечь… Дима, куда все это повесить?
– Одежду оставь здесь – я определю куда следует. А сама прямой наводкой – в постель, под теплое одеяло… Последний вопрос: ко мне или к Алене?
– Я пойду к Алене.
– Не самый плохой выбор… Спокойной ночи, родненькая!
– Да, спасибо… Но утром мы поедем за лекарством?
– Непременно.
– Честное слово?
– А когда я тебя обманывал?
– Наверное, никогда… Дима, послушай, что скажу… Нет, лучше потом – у меня мысли путаются… Спокойной ночи, солнышко…
Глава 12
Оставшись в одиночестве, я одну за другой высадил три сигареты, включил и отрегулировал кондиционер, после чего собрал и вернул на просушку застиранное деви́чье приданое, едва преодолев искушение отправить его прямиком в утиль. Днем я намеревался основательно выгулять Вику, навестив с нею несколько специальных магазинчиков, где мне помогут приодеть ее так, как она того заслуживает. В их светлых нешумных залах, под сводами которых пахло скорее розами, сандалом и хорошим кофе, нежели ситцами и башмаками, вас как нигде встречали по одежке, несмотря на то, что именно за нею вы сюда и пришли. Думается, даже в своем первозданном виде моя юная спутница выглядела бы здесь более уместно, чем в том спортивном отрепье, которое отличало ее нынешний стиль. Впрочем, меня это ничуть не смущало, если не сказать – подзадоривало. По стопам известного персонажа, сыгранного Ричардом Гиром в «Красотке», я хаживал уже не однажды, и, по крайней мере в том, что касается шоппинга, мог дать ему сто очков форы. Но, пожалуй, впервые, предвкушая, как бойкие обходительные барышни, вроде Влады и Алисы с Тверской, станут наряжать и украшать мою девушку, я испытывал подлинное вдохновение. Разумеется, не лишним было бы сличить мои миссионерские прожекты с планами самой девушки, однако я искренне надеялся, что нам удастся прийти к согласию, тем более что о колготках и хрустальных туфельках, как у Золушки, мы, кажется, уже договорились…
Закончив мысленно примерять на Вику кое-какие принадлежности от Сары Шоттон, я отправился в свой кабинет. Мне вздумалось отыскать дубовый лист, который постоянно приходил мне на память с того самого момента, как я заметил его изображение, оставленное на туалетном зеркале чьим-то тонким мечтательным пальцем. Палец наверняка принадлежал Вике, поскольку моя сестра рисовала в подобных случаях всего три узнаваемые вещи, самая приятная из которых, хочется верить, призвана была имитировать сердечко. Я надеялся, что прошлогодний листок, засунутый мною в какую-то английскую книжицу, уцелел, и мне удастся порадовать Вику такой романтической диковиной. Дело представлялось несложным. Много ли изданий родом с Туманного Альбиона можно насчитать в моей библиотеке? Я насчитал пятнадцать, для чего мне потребовалось перекопать всю библиотеку, каковая частью располагалась на книжных полках, частью скопилась под столом, а частью рачительно сберегалась в таких неожиданных местах, каких мне даже называть не хочется. Интрига сохранялась вплоть до шестнадцатой книжки, которая ради вящей путаницы оказалась на немецком, но зато заключала в своих непочатых недрах искомый предмет. Что делал в заштатной Ноттингемской лавчонке поэтический сборник Тилля Ли́ндеманна и какими судьбами он подвернулся мне под руку в груде местной макулатуры – особый вопрос. Видимо, та молоденькая продавщица, с которой мы так мило потолковали, и впрямь была чудо как хороша… Или, как выразился по этому поводу сам Ли́ндеманн:
«Она ласкала сердце языком
и укусила вдруг,
Не слышен боле сердца стук».
Я сел за стол, зажег лампу и внимательно изучил свою находку. Листок знаменитого дуба, носившего прозвище «Майор», смотрелся великолепно: величиною с ладонь, он сохранился нетленным от черешка и до самой верхушки, слегка потускнел, подернулся матовым флером, но так и просился в чей-нибудь школьный гербарий. А еще он как будто беседовал со мной, приманивая взгляд и постепенно завораживая меня прихотливой сетью прожилок, покрывающих его поверхность: этим странным, неисследимым лабиринтом, запутанной паутиной тропок, то и дело расходящихся врозь и с каждым разом, с каждым распутьем, с каждым новым предпочтением, отданным той или иной стороне, тому или другому направлению, все более истончающихся, все менее различимых, пока глазу, пока рассудку, пока мне самому не оставалось иного исхода, как только отступиться: отречься от всех ориентиров, отрешиться от всякого стремления и затеряться в совершенном ничто.
«Нет, жизнь не кончена, – послышалось вдруг в моей голове, – Мало того, что ты́ знаешь все то, что есть в тебе, надо, чтобы и все знали это. И Алена, и эта девочка, которая так хочет считаться частью чьей-то семьи. Надо, чтобы все знали тебя, чтобы не для одного тебя шла твоя жизнь, чтоб не жили они так независимо от твоей жизни, чтоб на всех она отражалась и чтобы все они жили с тобою вместе!»
«Ну, что еще за бред? – сердито огрызнулся я. – Всякая заморская шушера станет меня наставлять! Выучись для начала говорить по-русски: так, чтобы в ушах не скрежетало. И выражайся подоходчивее. Бери пример если не с Шекспира, то хотя бы с Ли́ндеманна…»
«А ты у нас мастер, знамо дело! – последовал язвительный ответ. – Ошибаешься! Подобному тебе и рта отворять не следует. Всякое твое слово есть умственный яд! Горе и погибель тому, кто сочтет сей яд привлекательным. Только не надейся, голубчик, не сочтут…»
«Кто ты? Я тебя знаю?» – с недоверием поинтересовался я.
«Не о том вопрошаешь, человече, о чем должно бы…» – голос в моей голове многозначительно смолк.
«Для чего ты меня оставил? – нерешительно справился я и, не дождавшись отклика, продолжил наудачу. – Где твое жало? Что есть истина? Что такое человек? Быть или не быть?»
Голос прочувствованно сплюнул.
«Отчего люди не летают так, как птицы? Тварь ли я дрожащая, или право имею? Что такое хорошо и что такое плохо? А был ли мальчик?»
«Проехали…» – буркнул голос и бормоча под нос неразборчивые пророчества стал удаляться.
«И ты, Брут?» – спросил я вдогонку и чуть не выронил листок из ладони, поскольку уже засыпал и лишь отзвук последнего вопроса, произнесенного то ли вслух, то ли единственно в моем сознании, привел меня в чувство.
– Мы еще не закончили, – пообещал я и направился в спальню.
Когда я открыл глаза, был уже полдень или что-то около этого. Я лежал на мягкой изумрудной траве, на окраине какого-то леса, у подножия старого дуба, величаво возносившего свою крону в синие безоблачные небеса. На мне был надет необычный костюм, преимущественно зеленой расцветки, который не вызвал моего удивления, хотя я и не сумел бы назвать ни одного из тех предметов одежды, что находились выше или ниже толстого кожаного ремня с грубой металлической пряжкой. В ногах валялся мой верный лук и колчан с крылатыми стрелами… Верный лук? Крылатые стрелы? Ах, да! Ведь я же Робин Гуд! И почему я постоянно об этом забываю? Впереди, на расстоянии нескольких шагов, в узком просвете между шелестящими купами тростника расстилалось прелестное голубое озеро с плавающими в нем кувшинками и неспешно скользящими по зеркальной глади силуэтами белых облачков, которые не выглядели хуже от того, что в ясном, кристально чистом небе ничто их к этому не обязывало. Просто этак получалось живописнее. Статная молодая девица, стоя по пояс в воде, так чтобы не растрачивать даром высокого, позлащенного солнцем бюста, пристроила сорванную кувшинку к светлым волосам и пристально разглядывала свое отражение. Через секунду кувшинка полетела прочь. «Фуфло какое-то», – донеслось со стороны озера. Кругом было так хорошо и безыскусно, что рядом непременно следовало появиться Вике. И она, конечно же, оказалась тут как тут. Вика лежала слева от меня, на широком красном плаще, одетая в чудесное шелковое платье, и сладко спала, повернув ко мне свое милое личико, немного запачканное возле рта соком лесных ягод. Солнечные зайчики резво скакали по ее щеке и по спутанной шевелюре цвета воронового крыла.
– Заяц мой, – едва слышно прошептала девушка, ни к кому специально не обращаясь.
Я сорвал длинную травинку и совершенно в духе жанра пощекотал приоткрытые губы уснувшей подле меня красавицы. Вика заулыбалась.
– Дружок, – прошептал я в ответ. – Я мог бы тебя полюбить, честное слово. Если бы отважился. Если бы верил, что смогу перемениться. Сделаться другим. Если бы знал, что сумею принести тебе счастье взамен того горя и неудобств, которые обычно приношу каждому, кто пробует связать со мной свою судьбу и надежды…
Плотная серая тень упала на меня и на спящую рядом Вику. Стало прохладно. Я поднял глаза. Перед нами стояла Алена, мокрая по топлес после купания в озере, и, уперев кулачки в крутые породистые бедра, пялилась на нас сверху.
– Ничего, что я голая? – вежливо спросила она.
– Все в порядке, – заверил я. – Меня это больше не заботит… Только откуда тень?
– В смысле? – не поняла сестренка. – Моя тень? А как ей тут не быть, чудик? Я же голая, а не прозрачная.
– Сейчас полдень, – попытался объяснить я. – Солнце в зените…
– Мы же в Англии, зануда, – заявила Алена, укладываясь на незанятую часть плаща по другую сторону от Вики. – Тринадцатый век, если не ошибаюсь. Темные времена. Здесь все иначе… А она красивая, правда?
– Да, очень, – подтвердил я, умиротворенно и без малейшей ревности наблюдая за тем, как нахальная сестрица, орудуя ухваченной с земли веточкой, поддевает шелковый ворот и, сощурив замаслившиеся глаза, заглядывает в получившийся зазор.
– Слишком красивая, чтобы быть человеком… – Алена благоговейно облизнулась.
– О чем ты говоришь?
– А сам не догадываешься? Ты проверял, у нее есть пупочек?
– Конечно! Первым делом…
– И как?
– Что «как»? – я сел и удивленно посмотрел на сестренку. – Почему ты спрашиваешь? Родная, я же знаю, что вы спали вместе!
– Мало ли, что ты знаешь! Я, может, не приглядывалась. Там много чего нашлось интересного… Так есть или нет?
– Есть! И он потрясающий!
– Лучше моего?
– Алена, это другое.
– Что «другое»?
– Ты – моя сестра.
– И что? Пупок – это же чепуха. Что мешает сравнить чепуху сестры с такой же чепухой твоей девушки? Нашей девушки, если быть точной.
– Вот так вопрос… – мне пришлось задуматься. – Но даже звучит он как-то неправильно.
– Ладно, – уступила Алена. – Как будем делить? Тебе правую часть, мне левую? Ох, тут слева такая родинка сладкая… на спине, пониже плеча… М-мм! С другой стороны, правую часть я уже надкусила…
– Нет! – решительно сказал я. – Эта девушка вся твоя. Целиком… И вся моя, полностью и всецело.
– Разве так бывает?
– Оказывается, да. Однако только она на такое способна. И, кажется, не умеет иначе… Разумеется, все это не навечно. А лишь до тех пор, пока она сама готова дарить нам то, что мы в состоянии от нее принять. И пока ей самой хватает тех крошек души, которые в нас еще сохранились.
– А мы? Сможем ли мы когда-нибудь ответить ей тем же? Ну, так сказать, целиком…
– Только не я! Увы, я не целен. То есть, настолько не целен, что даже личностью своей называю лишь малую толи́ку своего существа. Некую простейшую идею, которая живет в моем разуме среди прочих ей подобных, соседствуя, с одной стороны, с понятием истины, а с другой – с представлением о пользе сырых овощей.
– Овощи – это круто, – сообщила мне Алена. – Истина – отстой… Кстати, а что есть истина?
– Неважно что такое истина, важно то, во что ты веришь. Неважно, что все твои ценности относительны, важно, готов ли ты жить ради них. Тут ведь пока даже умирать за них не нужно: просто жить…
– Зачем ты мне такое говоришь?
– Ты спросила об истине…
– Я не спрашивала! Я спросила: она красивая, правда? Димуль, ты заснул, что ли?
– Извини, пожалуйста…
– Любишь ее? – сестра проникновенно заглянула мне в глаза. – Говори, не трусь! Я пойму… Любишь?
– Как это узнать?
– Мужчины… Спроси свое сердечко.
– Сердечко! – Вика встрепенулась во сне. – Полость сердца разделена на два предсердия и два желудочка… Пульс здорового человека составляет от шестидесяти до восьмидесяти ударов в минуту. В спокойном состоянии… в спокойном… Тук-тук, тук-тук…
– Наверное, не люблю, – признался я. – Не представляю, как можно отойти от нее хоть на шаг, однако на любовь это не похоже. Но я очень хотел бы… Хотел бы ее полюбить.
– С этим я могу тебе помочь, – Алена внезапно вскочила на ноги, и в ее руках очутился мой лук с натянутой до отказа тетивой и с острой золотой стрелой, нацеленной точнехонько в мое сердце. – Ну? Как я выгляжу? Чем не Купидон? Да, вот это я, конечно, спросила… Нет, мужик, а если без сексизма?
– Разве после этого я не умру? – растерянно пролепетал я.
– Как знать… – с ледяным спокойствием заметила Алена.
– Родная, я боюсь!
– Боишься смерти или боишься любви?
– Я не смогу на это ответить…
– Дима, да или нет? – лицо сестры стало суровым.
– Я не смогу…
– Да или нет?! Решай сейчас! Между прочим, стремно так стоять – мне грудь мешается…
– Димочка, – сказала вдруг Вика, не открывая глаз, но слепо оглаживая воздух возле себя, словно ласкала и утешала меня в мире своих сновидений. – Хороший мой! Помни одно. Все можно…
– Да! – ответил я.
Алена выстрелила.
Я очнулся в своей постели и, еще до того, как уяснить, жив я или нет, явственно осознал, что наступило утро. Тяжелые шторы на окне почти не пропускали солнечного света, однако он все же угадывался, чувствовался, торжествовал – в каждом углу моей спальни и во мне самом, пронизывая все вокруг незримыми, но вместе с тем едва не осязаемыми флюидами: эфиром, праной, пневмой, маной, ци, Фохатом или чем-то подобным, что довольно трудно было опознать со сна, еще даже не умывшись и не почистив зубы. Утро… Прекрасное утро – для тех, кто счастлив, юн и так положительно оснащен для долгой и радостной жизни… Что ж, однако и нам пора вставать. Давненько я не видал раннего, парного, свежеиспеченного утреннего солнца. Я резво поднялся и впустил его сиятельство в дом, будто огромного рыжего кота, прогулявшего всю ночь напролет по своим котовьим надобностям. Сощурившись, я позволил глазам притерпеться к блеску нового дня, а затем посмотрел на тумбу, стоявшую возле кровати. Листок шервудского дуба пребывал на положенном месте. Рядом лежала моя или, лучше сказать, «та самая» футболка, в которой Вика провела пару приснопамятных часов и которую я в порыве нежности приволок сюда из гостиной: не в качестве трофея, но, если хотите, в виде своеобразного символа. Талисмана. Оберега…
Определенно не мне одному удалось пережить эту ночь. В доме творилась какая-то кутерьма. Из-за неплотно притворенной две́ри раздавались неясные голоса, главным образом – свирепый Аленин альт, чья проникнутая страстью вокальная партия меня сразу же насторожила. Еще рано было бить тревогу, однако, стоило поскорее выяснить, что за муха ее укусила. За долгие годы я выслушал от своей сестры много чего неприятного, но ради самых мрачных откровений она проваливалась именно в этот утробный регистр. Впрочем, кому бы сейчас ни выговаривала Алена, взрыкивая от возмущения, нельзя было поручиться, что виновником ее недовольства не явился какой-нибудь зловредный предмет, на который она наступила нежной подошвой, или кофейная машина, не поспешившая напоить ее макиато по первому желанию… Я стремительно натянул джинсы, нырнул в заветную футболку, послал к чертовой матери носки и, захватив с собой листок, двинулся на голоса, приведшие меня на залитую солнцем кухню.
Увиденное превзошло мои худшие ожидания. Точнее сказать, ничего подобного я и близко не мог ожидать. Вика сидела на полу, забившись под подоконник, упрятав лицо в колени и накрыв голову руками. Растрепанные волосы, так шедшие к ней во время нашего ночного свидания, сейчас выглядели безобразно и торчали в стороны какими-то слепившимися клочьями. Передние пряди, по-моему, были и вовсе мокры, с них чуть ли не капало, словно девушка только что неудачно умылась или ей плеснули воды в физиономию. Штаны и майка, по виду уже просохшие, но явно нуждавшиеся в утюге, были напялены на нее кое-как: одна из штанин ужасно перекрутилась и вздернулась кверху, открывая взгляду вздутые, до предела напряженные икры. Даже ее босые стопы, встретившись и скрестившись на белом мраморном полу, казалось, стремились защититься от какой-то опасности и едва не цеплялись друг за дружку скрюченными пальцами. Чуть дальше валялась раскрытая аптечка. В воздухе отчетливо разило валерьянкой. Алена располагалась ко мне спиной, опустившись перед Викой на корточки, и, должно быть, переводила дух после продолжительной тирады, к концовке которой я, собственно, и подоспел.
– Ты будешь со мной говорить или нет? – снова зарычала сестрица.
– О чем? Я уже все сказала… – голоса Вики я почти не узнал: он казался глухим и как будто надсаженным, шипел и похрипывал вымученным дыханием, а единственной интонацией в нем была безмерная усталость.
– Все, что ты сказала, меня не устраивает! – объявила Алена.
– Я не знаю, что еще сказать. Мне плохо…
– А мне, думаешь, хорошо? – несмотря на грозный тон, сестра протянула руку и попыталась поправить на Вике ее задравшуюся штанину. – Хорошо мне сейчас, по-твоему?
– Лёся, я не знаю… Прости меня, пожалуйста…
Алена явно не впервые слышала эту просьбу:
– Простить? Вика, хватит уже! Достало! При чем тут прощение? Что мне делать-то теперь прикажешь? С тобой что делать? С собой что делать?
– Я не знаю… Делай, что хочешь… Оставь меня в покое…
Невольно подсмотренная сцена произвела на меня удручающее впечатление. Ситуация походила на ссору, но на какую-то странную ссору. Что за кошка между ними пробежала? Или, нужно спросить иначе? Что за кот? Уж не я ли всему причиной? Что здесь случилось, черт возьми? Размолвка? Сцена ревности? Сестренка проведала о нашей с Викой ночи? А дальше что? Устроила изменщице скандал? Невзирая на всю свою эмансипированную браваду? Бессмыслица какая-то…
– Алена, что здесь происходит? – сурово осведомился я: довольно жалким, как выяснилось, фальцетом.
– Твою мать! – хрустнув коленками, сестра вскочила со своих корточек, словно я застал ее за каким-то не вполне публичным занятием, и повернула ко мне покрасневшее от гнева лицо. – Дима, какого хера? Нельзя было постучать?
– Извини, – обронил я, не обратив внимания на очевидную нелепость ее выговора. – Тем не менее, я задал вопрос. Что здесь происходит?
– Что происходит? – Алена дернула щекой и отступила в сторону. – Вон что происходит! Ты только посмотри на нее!
– Не смотрите на меня, – тут же взмолилась Вика, еще плотнее и еще отчаяннее заслоняясь руками. – Дима… Алена… Дима… Ну, пожалуйста! Не нужно на меня смотреть…
Я шагнул вперед, но ровным счетом ничего не увидел. Вика буквально собралась в комок: свернулась под своим подоконником, как какой-нибудь броненосец, которого я как-то лицезрел в Аргентине, или, к чему ходить далеко, как какой-нибудь ежик из подмосковного леса. Все, что бросалось в глаза, это ее заломленные над головой руки и нервно подрагивающие пальцы: те самые, что совсем недавно, не ведая стыда и сомнений, с нежностью порхали по моему телу. Я попробовал взять девушку за запястье и в ту же секунду с негодующим возгласом отскочил прочь: ее пятка неожиданно и очень прицельно атаковала мизинец на моей ноге, припечатав его к полу. Чертовски больно и крайне несправедливо.
– Не трожь меня! – растолковала свои действия Вика.
– Получил? – позлорадствовала Алена. – А меня она за волосы дернула. Представляешь? Дважды! Это при том, что я просто одеться ей помогала. Сама она была не в возможности…
– Вика! Малыш! Дружочек! – в смятении обратился я к существу, которое в недалеком прошлом с готовностью отзывалось на все эти имена. – Вика, ответь мне!
Вика не ответила.
– Ничего не понимаю! – меня охватил натуральный ужас. – Что с ней? Она больна?
– Она хуже, чем больна! – Алена с отвращением взглянула на скорченную фигурку под окном. – Она дура!
– Сама ты дура… – равнодушно откликнулась Вика.
– Здесь ты, пожалуй, права, – согласилась сестренка. – И я тоже дура. Связалась с тобой на свою голову…
– Алена, ты можешь объяснить толком? – я схватил ее за руку. – Ты не одна с ней связалась, если на то пошло. Я в той же компании… В этом все дело? Это из-за меня? Из-за того, что у нас было? Вы поругались?
– А что у вас было? – Алена ошарашенно уставилась на меня.
– Ты серьезно? Так много вариантов?
– Ах, это! – сестрица сардонически хохотнула. – Успел? Поздравляю! Тогда мы оба в одно и то же дерьмо вляпались!
– Я не дерьмо! – вскрикнула вдруг Вика с таким безраздельным отчаянием, что у меня защемило сердце.
– А кто же ты? – обернулась к ней Алена.
– Не знаю… Я не дерьмо… не дерьмо… нет, я не дерьмо… прошу вас, я не дерьмо!
– Заладила! – сестра снова уселась на корточки. – Вика, успокойся! Ты не дерьмо…
– Спасибо! – девушка судорожно всхлипнула.
– А вот ситуация, что и говорить, дерьмовая, – продолжила свою речь Алена. – Еще раз спрашиваю тебя: что это? Можешь шепнуть по старой дружбе? Что это за дрянь? Или ты со мной в угадайку хочешь сыграть? Ну? Ты этого хочешь? Кивни, если слышишь…
– Ничего я не хочу…
– А придется! Я тоже на такой геморрой не подписывалась! Хотя, с учетом обстоятельств, лучше уж геморрой… Вика, простой вопрос: что это? Отвечай, чучело! Открой варежку и скажи как есть! Это спид, так ведь? В точку? Он? Похоже на то… И как тебя угораздило? Не с тем парнем спуталась? С наркошей каким-нибудь? По «быстрому» с ним пошла? Или это девчонка была? А, не важно! Главное, что прижало тебя по всей форме. Я такое уже видела раньше… Случалось… Любишь скорость, детка, люби и саночки возить.
Лично я ничего такого раньше не видел, но после одного короткого слова, произнесенного Аленой, у меня все поплы́ло перед глазами. Она правда так сказала? Я не ослышался?
– Признавайся, балда! Для твоей же пользы спрашивают! – Алена в сердцах щелкнула Вику по темечку. – Валерьянкой делу не поможешь. Может, есть какое-то средство! Должно быть! Я в момент человека снаряжу. Хотя нет, какое там… Нельзя… Значит, сами достанем! Говори, чумичка: что – это – такое?!
– Я не знаю… – Вика помотала головой и гулко икнула в колени.
– Как можно не знать?! – едва не заорала сестренка.
– Я не разбираюсь… Алена, мне плохо. Мне хуже… Я прошу: не лезь ко мне…
– Это хорошо, что тебе плохо! – сестра клацнула зубами. – Я очень рада!
– Потому что я заслужила? – со странной искоркой интереса спросила Вика.
– Именно поэтому! Сечешь, когда захочешь!
– Ладно… – Вика начала покачиваться, все еще сжимая руками свою голову, будто надеялась ее убаюкать. – Пусть… Пусть будет плохо… Отлично… Так и надо… Да, я заслужила… Только не мучай меня еще больше.
– Алена, отстань от нее! – не выдержал я. – Чем бы это ни было, просто отстань!
– Ах, вон какая тема! – по приподнятому тону можно было решить, что сестра чуть ли не возрадовалась моему вмешательству, если бы не слезы, застывшие в ее глазах, потерянных и неправдоподобно синих, как небо из моего сна. – Приплыли! Значит, ты еще и защищать ее будешь? Ее? Эту мерзавку? Эту блядь придурковатую? Ее – не меня? А мне каково, об этом вы подумали? А со мной что? Меня-то кто защитит? Боже мой, да как же я теперь… Я же любила тебя, идиотка! – снова напустилась она на Вику. – Я и сейчас тебя люблю! Сука ты бестолковая, я же люблю тебя…
